Сумерки

8 БЕСПОВОРОТНЫЙ ШАГ

Ему вернули вещи. Чемоданчик, кошелек и старую черную трость с пожелтевшим от времени набалдашником из слоновой кости. Север расписался в замусоленной книге. Рука у него дрожала. Четыре месяца он не держал в руках пера. Подписался он как всегда полным титулом: «Адвокат д-р Север Молдовану» и снова с удовлетворением почувствовал себя значительной фигурой. Толстый, лоснящийся от пота старшина наблюдал за ним, держа руки в карманах и широко расставив ноги. Север украсил подпись витиеватым росчерком.

— Повезло тебе, министр, — хохотнув, произнес сержант. — Опять заделался доктором, все вы тут доктора, мать вашу перемать! — Он резко захлопнул книгу и двинул широкой ладонью наотмашь, — прошу! — Север увидел толстые узловатые пальцы с траурной каймой под ногтями. Старик медленно пошел по длинному тюремному коридору, шаги четко и гулко отдавались у него за спиной. Ворота. Еще одна проверка. Еще одна подпись на каких-то бумагах. Свободен!

Яркий солнечный свет ослепил его. От простора и высоты неба захватило дух. Север пошатнулся, словно его ударили. Не выпуская из рук чемодана, он покрепче оперся на трость и устоял. Теперь на станцию… Но в какую сторону? Когда-то, в молодости, он бывал в этом городе, выиграл здесь, помнится, два процесса. Кажется, нужно свернуть налево. Он неуверенно перешел на теневую сторону и медленно побрел по тротуару. Люди. Их на улице немного, но они свободны, совершенно свободны. Ему казалось, что все с любопытством глазеют на него. Чем ближе он подходил к центру, тем людей становилось больше. Чемодан резал ладонь. А ведь он легонький, ничего в нем нет, просто он, Север, ослаб донельзя. Ноги подкашиваются. Колени дрожат. Отвык ходить. Старик остановился и немного постоял, привалившись плечом к водосточной трубе. Снял шляпу и вытер лоб. Мысли скакали, никак он не мог сосредоточиться на чем-то одном. Ему не верилось, что он на свободе, что может идти куда захочет. Он поднял чемодан и, ссутулившись, двинулся дальше. Витрины. Старик опять приостановился. Мыло, одеколон, зубная паста… Ах, скорей бы очутиться дома… Вымыться… Лечь в постель. Чистую. Он еле сдерживал слезы. Ну вот, не хватало еще расплакаться посреди улицы. Смотри-ка! Овощи!

По огромному стеклу витрины стекала прохладная водяная пленка. Мясистый перец. Щекастые помидоры. Такие огромные только на витрине и увидишь. Персики. Синие, подернутые изморозью сливы. У Севера даже слюнки потекли. Ах, были бы деньги!.. Он вдруг явственно вспомнил вонючую, набитую людьми камеру и у дверей полную парашу. Его замутило. Просто выворачивало наизнанку. Этого еще не хватало! Блевать на улице, как пьянчуга! Старик заторопился. Нечего витрины разглядывать. Больше он не будет на них смотреть. Будет смотреть только на людей. Вот женщины с кошелками, они возвращаются с базара. Ветвистые липы так славно затеняют улицу. Север глубоко вздохнул благодатный воздух осеннего утра. Еще раз. Еще. Чуть глубже. Как во время гимнастики. Воздух удивительный! Северу немного полегчало. Интересно, во сколько поезд? Когда Север прибудет к своим? Увидит наконец Олимпию. Влада! Марилену! Что это за церковь? Зайти, что ли? Внутри прохладно. Какая приятная прохлада, запах ладана, воска. После яркого дневного света здесь совсем темно. Старик присел на стул возле входа. Поставил у ног чемодан. В церкви никого. Перед алтарем мерцают свечи в высоких подсвечниках. Север перекрестился. Хорошо бы помолиться! Но он не помнил ни одной подходящей молитвы. А надо бы поблагодарить небо за то, что он уцелел, спасся…

Когда он заболел и лежал, вытянувшись на дощатых нарах, как мертвец, глядя остекленелыми глазами в потолок, не в силах пошевелить пересохшими, потрескавшимися губами, свояк Думитру, — помоги ему господь! — всякий раз приподнимал ему голову, давая пить, а ночью смачивал водою лоб и губы. В лазарете мест не было. Кто-то даже сказал: «Чего зря таскать старика — все одно помрет». А он слышал. Потом тот чернявый губастый сержант-верзила забрался на нары и стал обмеривать его складным метром. Это привело старика в чувство: он с трудом приоткрыл глаза и едва слышно спросил:

— Ты что делаешь?

Губастый расхохотался и, оскалив два ряда белых здоровых зубов, проорал:

— Все, министр! Хана! Сварганим лодочку. И святой Петр откроет для тебя ворота в рай!

Все они называли Севера «министром», видно, считали, что именно так министры и выглядят.

— Когда он окочурится, — громко, не стесняясь, сказал адвокат Беша, — не надо сообщать, денька два-три потерпим, пока не пойдет сильный запах, зато будем с лишней пайкой…

— Замолчи, болван! — рассердился Думитру.

— А что тут такого? Старик и сам бы меня одобрил. Гуманист был, все для людей…

— С-с-скотина! — прошипел Думитру.

Север отчетливо слышал каждое слово… Он закрыл глаза, сил не было, может, и впрямь сейчас для него откроются ворота в рай? Но ворота не открылись, день ото дня Северу становилось лучше. Думитру и Гринфельд подкармливали его из своего пайка горячей мамалыгой. И вот неожиданно наступило и это утро. Он даже не смог ни с кем попрощаться… а они, его спасители, так и остались там в камере, бедняги…

Приятно, что в церкви так прохладно. Покой, умиротворение. Старика охватила сладкая истома. Он сидел, опираясь на трость и закрыв глаза. Если так еще посидеть, и уснуть недолго. Уличный шум сюда не проникает. Вдруг у Севера появилось неприятное ощущение, будто кто-то за ним наблюдает. Он открыл глаза и обернулся. В темной нише за аналоем со свечами и иконами притаилась какая-то старуха и сверлила его кошачьими глазами.

— Откель пришел? — спросила она тихим голосом.

Старик вздрогнул. Как она догадалась? Разве о таких вещах спрашивают вслух? Он взял чемодан и поднялся.

— Я… я с вокзала…

И поспешно вышел. Только на улице вспомнил, что, уходя, даже не перекрестился. Он остановился и, повернувшись лицом к церкви, осенил себя крестом. Проклятая баба! Как он сразу ее не заметил? Так хорошо ему сиделось. Отдохнул бы. И вот на тебе… Старик до сих пор чувствовал затылком сверлящий кошачий взгляд. Еще с расспросами пристала… Он проходил мимо парикмахерской… Хорошо бы зайти. Север глянул на себя в зеркало и ошеломленный остановился. Его ухоженная красивая борода превратилась в какое-то ведьмино помело. Щеки осунулись, глаза запали, одежда обтрепалась, измялась, сидит мешком, лоснится, в пятнах. Настоящий попрошайка. Сумасшедший скрипач Шуту, дружок Ливиу, царствие ему небесное, и то так не выглядел…

Шумный перрон. Школьники едут на экскурсию. Орут, галдят. Ну и воспитаньице! Мальчики вместе с девочками. Девочки в фартучках, мальчики в коротких штанишках. Они что — одни? А где же педагоги? Безобразие! «Чао, бамбина!» Ну и ну! Раньше такого… Солдаты с баулами. Поезд. Локомотив окутывает перрон белым облаком пара. Крики, возня… Кто-то, пробегая, ударил старика чемоданом под коленку. Север еле устоял на ногах. В вагоне он очутился чудом, благо что сзади изо всех сил напирали. Купе заполнили школьники, а он пристроился в коридоре на чемодане. Поезд тронулся. Значит, через два часа он дома… Ну, не дома… у Марилены… Но не все ли равно. Как же это все-таки хорошо! Что бы они делали без Марилены? Бедная Марилена! Но не сбеги негодяй Ариняну, остались бы старики без крова… и все же перебежчиков надо вешать! Старик чувствовал себя чуть ли не героем, он побывал в тюрьме, пострадал за родину. А они не пожелали, плюнули на свой гражданский долг, отказались от родины. Вот они, правдолюбцы! Им лишь бы самим выкрутиться!.. Хорошо, что он едет домой. «Хотя и горек хлеб насущный»… Чьи это стихи? Раньше он знал… Поле, кукуруза, бескрайняя даль. Вагон качало, и у старика закружилась голова. Он уткнулся локтями в колени, обхватил ладонями лицо, зажмурился и… задремал. Школьники в купе пели: «Проникнет свет луны в окошко»… Север, посапывая, спал… На остановках его будили, он поднимался, пропускал пассажиров, снова садился и снова засыпал…

Приехал он, когда стемнело. Полусонный вышел из вагона. Знакомый вокзал. Север уселся на скамейку в привокзальном сквере. Вот он и дома. Он всматривался в прохожих. Ни одного знакомого лица. Да и откуда? В этой части города сроду не было у него знакомых. Старик поплелся пешком. Город все такой же, ничуть не изменился за это время. Густые каштаны окаймляли тротуар. Желтые трамваи с дребезжащим звоном проносились мимо, но теперь и они радовали старика — он дома! Вдруг старик ужаснулся: не дай бог, кто-нибудь из знакомых встретится, а он в таком виде. Он быстренько свернул в проулок с деревянными домишками и палисадниками за невысокими плетнями. Прямо посреди улицы ребятишки гоняли в футбол.

Стемнело. В окнах зажигались огни. Наконец старик дотащился до своего дома. Хотелось пить. Как же давно он не мылся. Дворника нет, ключей от лифта тоже нет. Старик стал подниматься на третий этаж пешком. Через каждые три ступеньки он останавливался, чтобы передохнуть и отдышаться.

Дверь. Звонок… Это Марилена. Он узнал се легкий шаг. К горлу подкатил комок.

— Папа Север!

Он вошел в переднюю, и чемоданчик, столь бережно хранимый все эти долгие месяцы, выскользнул у него из рук. Север уткнулся Марилене в плечо и заплакал. Она осторожно взяла его под руку и повела в комнату. Как хорошо, что он вернулся! Влад еще на работе, как же он обрадуется!

Их комната. Его комната и Олимпии. Раньше в ней жил Влад. Их с Олимпией вещи. Тихо, уютно. Старик успокоился. Снял пиджак. Марилена смотрела на него с порога. Олимпия, вероятно, на кухне. Значит, опять чувствует себя неплохо, — ну и слава богу!..

— Пойду приготовлю ванну. Соберу что-нибудь поесть.

Он повернулся к Марилене. И засмеялся. Ему стало легко и радостно — он дома! Ванная, домашняя еда…

— Олимпия на кухне?

Марилена не ответила. Она только глядела на него, и глаза ее медленно наливались слезами. Север еще ничего не понял, но смех застыл у него на губах.

— Где же Олимпия? — спросил он.

Марилена не отвечала. Он огляделся. Обе постели застланы так, словно на них давно уже никто не спал. Марилена бросилась к нему, прижалась…

— Папа Север… папа Север… ты только… — она впервые обратилась к нему на «ты», — мамы нет… она тяжело болела, мучилась… теперь она наконец обрела покой…

Всю ночь он не сомкнул глаз. Медленно затихал ночной город. Комната, слабо освещаемая уличными фонарями, погрузилась в тишину. Старик, широко раскрыв глаза, смотрел в потолок. Надо было собраться с мыслями, решить, что делать дальше. Мысли путались. Забывшись, он протягивал руку к соседней кровати и всякий раз отнимал обратно. Он не мог поверить, что Олимпии больше нет, не мог поверить, что она ушла навсегда. Ему казалось, что она просто на кухне, что сейчас она вернется. Он протягивал руку и убеждался, что соседняя кровать пуста. Постепенно он впал в забытье. В призрачном освещении комнаты ему вдруг почудилось, что Олимпия, как иногда бывало, стоит у окна. Сам не зная отчего, он испугался, сел на краю кровати, спустил ноги. На фоне окна четко вырисовывался силуэт.

— Это ты, Олимпия? — сдавленным голосом спросил он и зажег на тумбочке ночник.

Может же такое почудиться! Это был пиджак, он сам повесил его на дверцу шкафа. Север отпил глоток воды и погасил свет. Значит, Олимпии нет больше…

На следующий день старик надел черный костюм, старый, но опрятный, и отправился к господину Магецу, своему парикмахеру. После ванны он чувствовал себя неплохо. Даже, пожалуй, хорошо. До неприличия хорошо. Правда, он был еще слаб, но на душе стало легче, словно он избавился от тяжести плоти.

Раньше салон господина Магецу находился в соседнем с северовским домом, между бакалеей и книжным магазином, но теперь парикмахер работал в объединении «Гигиена». В зале Магецу был не один, поэтому он не кинулся навстречу Северу, но старик понял, как он рад встрече по выражению его глаз, по той заботливости, с какой он повязывал Северу салфетку и усаживал в кресло.

— Примите мое соболезнование, господин адвокат, — сказал парикмахер, подравнивая ему ножницами бороду.

Старик кивнул.

— Благодарю, благодарю… — пробормотал он.

После недолгого молчания Магецу спросил шепотом:

— Когда вернулись?

— Вчера.

— И как вы только вынесли? Тяжело пришлось?

Север отмахнулся, и жест этот можно было понять двояко: либо «не стоит об этом», либо «обошлось». Старик был горд собой, он вел себя сдержанно, и не только из предосторожности, но и из желания прибавить себе веса.

— В другой раз, — сказал он мрачно.

— Понимаю, понимаю, — многозначительно ответил парикмахер.

Пока господин Магецу отряхивал его щеточкой, Север оглядывал себя в зеркале. Вот он опять стал похож на себя прежнего. Во всяком случае, борода, благодаря опытным ножницам Магецу, а это уже немало, хотя седины в ней, кажется, прибавилось.

Он купил в церкви две свечки и в цветочном магазине две розы. Цветы стоили невообразимо дорого, старик не мог себе позволить купить больше. Теперь придется экономить на всем. Он сел в трамвай, дороги пешком до кладбища он бы не осилил.

Подходя к ограде, он обнажил голову и остановился в замешательстве. Где же могила Олимпии? Ни надписи, ни фотографии — ничего. А ведь ее похоронили рядом с Ливиу. Вот он улыбается ему с фотографии. Конечно, Север понимал, что у Марилены просто не было денег, чтобы заплатить граверу. И у Севера их нет. Эта работа стоит теперь больших денег. Старик поставил цветы в вазу, зажег свечи и лишь после того, как рядом со свечой Ливиу загорелась другая, почувствовал: Олимпия покоится здесь. У старика болели ноги. Скамейка была шаткая, гнилая, старик осторожно сел. Надо бы починить скамейку. Прибить новую доску… Все, все разрушается, гниет, только он один еще жив… Зачем? Чтобы видеть, как все разрушается и гибнет? Вот и Олимпия ушла. Господи, упокой ее душу! Столько лет прожили вместе… Столько лет! И вот ее не стало. До первой войны они прожили вместе не так уж много… Глаза у него наполнились слезами… Но прожили долго… много-много лет… Надо будет дома подсчитать, сколько именно… на бумажке… Придется высечь на памятнике дату ее рождения и смерти, а сверху ее имя… Когда же она родилась? Он ведь никогда не знал года ее рождения, она скрывала… И свое имя он высечет… заодно… Отчего же нет?.. рядом с именем Олимпии — свое имя… Это избавит Марилену и Влада от лишних хлопот, все равно недолго ему осталось… скоро и он… Север отправится следом за Олимпией. Скоро… может быть, совсем скоро… Ему стало не по себе, неприятный холодок пробежал по спине. Нет, он еще поживет, если уж он там выдержал и выбрался оттуда живым, он еще поживет… Он еще крепок, смерть может не спешить, нечего ей торопиться! Он еще понадобится Владу… Влад поступит в университет, закончит его, женится, получит квартиру и заберет Севера к себе… Появятся внуки… Какие внуки? Правнуки!! Конечно, правнуки! Это Влад ему внук… И Север умрет в покое, окруженный своими правнуками. Ливиу с Олимпией, упокой, господи, их души, не дожили до этого часа, а Север доживет. Не выпало им такое счастье… Годы пройдут, все уладится… Хорошо, что он уцелел. Ему вернут квартиру. Все они туда переберутся, будут жить одной семьей, в своем «гнездышке», как любила говорить Олимпия. Можно и теперь подать прошение, учитывая… Да! Он так и напишет. Принимая во внимание, патриотический акт — пожертвование своего дома будущему университету… Север ли виноват, что университета так и не основали, важно намерение… теперь он может рассчитывать на поддержку, в порядке исключения… Гм… Надо будет хорошенько обдумать и написать…

— Здравствуйте, господин адвокат!

Север вздрогнул. Сторож Кива. Он нарочно громко топал, шагая по аллее, желая, чтобы старик его заприметил, но Север слишком углубился в свои невеселые мысли. Кива остановился в двух шагах от скамейки, в серой штатской одежде он казался еще более тощим.

— Как дела, дружище Кива? — радостно спросил Север.

— Да вот, все с героями, господин адвокат.

— Да, да… вижу… тут у тебя чисто. Госпожа Марилена платит тебе?

— По возможности и платит, дай ей бог здоровья. Времена нынче тяжелые… Да я все равно за могилкой присматриваю… потому как добро помню… кто меня, значит, сюда пристроил… да и теперича никто мне слова худого не говорит…

Старик мрачно кашлянул. Кива стоял в почтительном отдалении, слегка склонившись, и старик вновь почувствовал себя прежним важным, сановитым Севером Молдовану.

— Пора бы тебе, Кива, об этом и позабыть, — многозначительно заметил он. — А то узнают, кто тебя устроил, и не исключено, что попросят отсюда…

Он и сам понимал, что говорит вздор, но слова, произнесенные столь глубокомысленно, благотворно подействовали на него самого и, как ему казалось, должны были придать ему веса в глазах Кивы. Но получилось наоборот, Кива засомневался и впервые позволил себе выразить свои сомнения вслух:

— С мертвыми-то возжаться кто станет?.. тут на прошлое не глядят…

— Ну, да?! — обиженно протянул старик, точно хотел сказать, «что ты в этом понимаешь, дурень…» — Я и не таких повидал в последние месяцы…

Кива весь обратился в слух. Он еще ниже согнулся, с робостью подошел поближе и спросил с заговорщицким видом:

— А за что вас взяли, господин адвокат?

— За то, что я Север Молдовану и ни за что больше!

— Так, так… Ваше счастье, господин адвокат, легко отделались… Как только я узнал, что вас взяли, так и сказал себе, — вы уж простите меня грешного — господину адвокату конец, не лежать ему возле господина Ливиу, и не посажу я цветочки на его могиле… Да вот, избавил господь… вернулись…

Старику не очень-то приятно было такое слышать, хотя он понимал, что говорит Кива от чистого сердца. Он сказал угрюмо:

— Не могли Севера Молдовану сгноить в тюрьме без суда и следствия… не мог он умереть, как собака…

— Это верно!..

Север поднялся, надел шляпу. И тихо пошел к воротам, а рядом вышагивал Кива. Шли они по широкой посыпанной песком аллее. Север увидел новые могилы, — могилы советских солдат, вытянувшиеся строгими рядами, чистые и ухоженные, с подстриженными газонами, цветущими розами.

«Они земле принадлежат, и горькая их доля», — с грустью подумал Север. И вслух добавил:

— А что в мире делается, Кива? Я ведь отстал от всего…

Кива с опаской огляделся.

— Все у нас нормально, — сказал он, понизив голос — По «голосу» передавали, что «железный занавес» доживает последние дни… Сам своими ушами слышал…

— Вот как?

— И точно… это я вам говорю, как старый вояка…

— Хм…

Не слишком ли он откровенен с Кивой. С ним ли обсуждать такие дела? Дожили! Он спрашивает у Кивы, что творится в мире. Кива вводит его в курс международного положения! Смех да и только! Старый вояка!..

Они подошли к главному входу, к кованым железным воротам. Старик вытащил конверт с деньгами, приготовленный Мариленой.

— Не надо, господин адвокат, оставьте, — ломался сторож, пряча в карман и старательно ощупывая, толст ли конверт.

— Коли дают, бери. Пока есть возможность…

Кива вдруг забеспокоился.

— Я и забыл, господин адвокат, заболтался… и забыл… прощения просим… соболезнование, так сказать… от души… уважаемая госпожа…

— Да, да, спасибо, дружище…

— Ее похоронили как надо… молодая госпожа и сестричка тоже была, они справили все, чин по чину… народу много пришло… на аллее все цветы мне затоптали, но я не жалею… мне для вас… ничего…

— Да, да… спасибо…

— И поминки устроили… честь по чести… а дело непростое в наши-то дни…

Северу не хотелось слушать, ему все рассказала Марилена еще вечером. И так он слишком много об этом думает… Нехорошо без конца думать о покойниках, надо смотреть вперед, думать о будущем, о Владе…

— Да, да, спасибо, Кива. Бывай с богом…

Кива прищелкнул каблуками, точно носил форму, и приложил руку к лысине:

— Здравия желаю, господин адвокат!

После обеда старик принялся разбирать вещи Олимпии. Какой смысл хранить их? Зачем? Марилене они не годятся, потому что старомодные, стариковские, темные. А на толкучке за них можно выручить какие-никакие деньги, тогда он закажет надпись на памятнике… Вот каракулевая шуба, настоящая, немножко, правда, вытерлась, но все же каракуль… Шубу он ни за что не продаст, жалко отдавать за бесценок. Он отдаст ее Марилене, она обрадуется, он помнит, в каком тоненьком пальтишке она ходила прошлой зимой. Надо только пересыпать нафталином. А к зиме он ей подарит, правда, мех дорогой, надо еще подумать, может, все же удастся удачно продать какому-нибудь честному человеку…

На следующее утро старик старательно начистил туфли, расчесал усы перед зеркалом, надел рубашку голландского полотна, единственную хорошую оставшуюся у него, только чуть-чуть приподнял воротник, чтобы незаметно было, как он потерся. Другого костюма у Севера не было, пришлось надеть тот же черный, залоснившийся. Он долго чистил его щеткой, но чем больше чистил, тем явственнее проступал глянец. Наконец со дна чемодана из свиной кожи старик извлек черную парадную трость.

В бывшем аристократическом квартале города, близ парка, находилось епископство: два особняка, построенные в диковинном стиле, псевдонародный полумодерн. Особняки разделялись садом с клумбами, персиковыми деревьями, артезианским колодцем и беседкой, увитой плющом и дикими розами. Сад был скрыт от любопытных глаз прохожих высоким каменным забором, замаскированным кустами сирени. В первом особняке располагалась резиденция епископа, приемная и маленькая часовня. Войти с улицы в резиденцию не смел никто, кроме самого епископа. Посетители же обращались в особняк по соседству, в администрацию, и оттуда их препровождали, если они получали на то соизволение, через сад в приемную.

Северу давно знаком был заведенный здесь порядок, и он считал его правильным. Поэтому он сразу же прошел во второй особняк. В вестибюле его встретил молоденький дьякон, тщательно выбритый, с прилизанными, расчесанными на пробор волосами и белым воротником поверх рясы, что придавало дьякону мальчишеский вид; казалось, будто школьник вырядился в бабушкино платье.

— Их святейшество сегодня не принимает, — сладко пропел дьякон, скрестив на груди руки.

Север не испытывал особого доверия к бритым попам, а уж к этому юнцу с белым воротничком и подавно, он издал нечто вроде рычания:

— Ммм… будьте любезны, преподобный отец, сообщите его высокопреосвященству, что его хочет видеть адвокат Север Молдовану.

Север говорил с расстановкой, как в старые добрые времена, и в его голосе слышался металл.

Дьякон смутился. Он отвесил легкий поклон и бесшумно выскользнул, словно туфли на нем были из войлока. «Молодняк! — подумал старик. — Не отличает порядочного человека от…» Он огляделся и увидел вдоль стены ряд простых учрежденческих стульев. Но едва он присел, как дьякон вернулся. И казался еще более смущенным, и снова скрестил на груди руки, и отвесил поклон.

— Проходите. Его высокопреосвященство ждет вас.

Не удостаивая его взглядом, Север двинулся вперед.

— Прошу вас, сюда… сюда… — шептал дьякон, прижимаясь к стене и открывая перед Севером двери.

«И без тебя знаю — куда, — думал Север, — ясно, что в такую прекрасную погоду Никулае непременно в саду…»

Никодим сидел в беседке за небольшим полированным столиком и просматривал газеты. Одет он был по-летнему, в одной рясе, без всяких знаков отличия, если не считать епископского красного пояса. На голове покоилась красная скуфейка, приятно выделявшаяся среди обильного серебра волос и бороды. Услышав шаги Севера, епископ отложил газеты и посмотрел поверх стекол в тонкой золотой оправе. По-стариковски тяжело поднялся и раскрыл объятия.

— Север, дорогой!

Оба расчувствовались, обнялись, и Север застыл, словно хотел отдохнуть, уткнувшись лбом в плечо Никодима. Наконец епископ ласково отстранил от себя Севера и махнул пухлой белой рукой дьякону.

— Можешь идти. Пусть меня никто не беспокоит.

Совсем оробевший дьякон ретировался, отвешивая поклоны. Никодим извлек байковый лоскуток и протер им запотевшие от слез очки.

Никодим и Север уселись в удобные плетеные кресла.

— Север, дорогой, мы знаем друг друга всю жизнь, надо ли говорить, как я тебе сочувствую. Твое горе я пережил тяжко, как свое. Верно, Марилена тебе сказывала, что я был болен, не мог сам отслужить панихиду и послал викария. А заупокойную я отслужил здесь у себя, в часовенке. И за тебя помолился, чтобы господь помог тебе вернуться. Знать, услышана была моя молитва… — он надел очки и вздохнул. — Вот так уходят наши ровесники, не сегодня завтра, глядишь, и наш черед наступит… Смирись, душа смертного… Никого сие не минует… Господь дал, господь взял…

Север ничего не ответил. Он положил шляпу на стол, легкий ветерок трепал его красивые волосы, охлаждал лоб. Старик был рад встрече с Никодимом, с ним он чувствовал себя непринужденно. В этой тишине, в удобном кресле, ему совсем не хотелось «смиряться», к чему призывал его Никулае. Старик оглядел теплую зелень газона, глубоко вдохнул тонкий аромат роз. С едва уловимой насмешкой он произнес:

— У тебя здесь, как в раю, Никулае.

Епископ понял, что напряжение спало, и между ними устанавливается прежний приятельский, чуть ироничный тон. Усы у епископа приподнялись, утаивая улыбку.

— Не греши, сын мой, в раю гораздо комфортабельней. Но ты теперь прошел седьмой круг ада, и тебе простится… Скажи, и впрямь там так, как говорят?

— Не знаю, Никулае, что тебе говорят…

Север перекрестился и беспокойно огляделся.

— Не бойся. Здесь нет ни дверей, ни окон… Что ты надумал? Останешься у внука?

— Какое там! Затем и пришел к тебе, Никулае. Окажи мне милость…

— «Стучите, и отворят вам…»

— До того как с помощью господа нашего Влад устроится в этой жизни, получит квартиру и возьмет меня к себе, я не хочу быть ему обузой, ни ему, ни его матери. Вот я и надумал до той поры пойти в… монастырь…

Никодим, играющий разрезальным деревянным ножом, застыл.

— Гм… Недурная мысль. И в какой же монастырь?

— Туда, где настоятелем мой брат Хараламбие.

— Что ж, одобряю, одобряю. Я распоряжусь и бумагу вышлю на монастырь, чтобы приняли тебя. А не остаться ли тебе там навсегда… в монастыре?

— Ты что? — опешил Север.

— А что? Принял бы постриг, ты уже старый — прелюбодействовать не станешь.

Север рассмеялся не столько библейскому словечку, сколько нелепому предложению.

— Нет, Никулае, я хочу остаться в миру. Нянчить правнуков, обрести свой собственный дом, не замуровывать же себя в монастырских стенах, где целыми днями по мозгам бьет колокол.

— Ну, делай, как знаешь. Но принял бы ты постриг, твой путь в рай был бы короче.

— Никто не знает, кто туда попадет. Да и тюрьма, думаю, приблизила меня к раю.

— Что правда, то правда, — сурово подтвердил Никодим. — Ибо сказано: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески несправедливо злословить…»

Епископ в душе опечалился, чувствовал, что закончит Север свои дни в монастыре, не дождавшись часа, когда Влад обретет и дом, и семью.

— И еще об одной услуге хочу попросить, дорогой Никулае, — продолжал Север.

— «Просящему у тебя дай…»

— Я поеду дня через два. У меня большой багаж, а Влад не может уйти с работы и помочь мне. Да и тяжело мне путешествовать в поезде… Сделай милость, вели отвезти меня в монастырь на твоей машине…

Старик обманывал. Влад и не подозревал о его затее. Вероятнее всего, он отпросился бы с работы и проводил старика. Просто Северу, по обыкновению, хотелось как можно торжественнее обставить свой отъезд, так, чтобы он не остался незамеченным. Отправиться в монастырь на автомобиле самого епископа выглядело бы весьма эффектно, тем более что автомобили в городе были наперечет. Да и приезду в монастырь это не повредило бы. Все бы знали, что приехал не какой-то жалкий ссыльный или кающийся грешник, а важная персона, друг самого епископа, и оказывали бы гостю особые почести.

Епископ никак не ожидал такой необычной просьбы и был в замешательстве. Машина епископства — красивый «кадиллак» — наряду с машиной областной партийной организации была самой заметной в городе. Каково это будет, если в «кадиллаке» увидят адвоката Севера Молдовану, бывшего аристократа, только что вернувшегося из заключения. Но ситуация показалась епископу скорее забавной, чем опасной. Никодим ни от кого не зависел и ответил согласием.

— Позвони мне и скажи, когда надумаешь ехать. Я пришлю машину.

Однако Север заметил его колебание.

— Может, ты боишься? — спросил он.

Никодим рассмеялся.

— Если бы я боялся, я бы сказал, что машина неисправна.

Послышался мелодичный удар гонга.

— Стол накрыт, — сказал Никодим. — Оставайся у меня, пообедаем вместе, поболтаем. У меня сегодня никого не будет.

Старик обрадовался. Дома ему пришлось бы обедать одному или дожидаться четырех часов, когда приходят с работы Марилена и Влад. Никодим протянул руку и нажал невидимую среди зелени и роз кнопку. Вошел слуга в зеленой ливрее, белых чулках и черных башмаках с большими серебряными пряжками.

— Поставьте еще один прибор.

Слуга поклонился и исчез. Никодим взял Севера под руку, и, тихо разговаривая, они неторопливо двинулись по аллее к дому.

В огромной столовой, застланной красно-черным ворсистым ковром, поглощавшим звуки шагов, стояла массивная мебель черного дерева. Строгие высокие стулья были обиты красной кожей. На одной стене висело черное распятие с белым алебастровым Христом, а на другой между двух изящных хрустальных канделябров копия картины Паоло Веронезе «Брак в Кане».

Прежде, чем сесть за стол, Никодим тихо и непринужденно благословил трапезу. Сели. Тот же слуга в зеленой ливрее разлил в хрустальные бокалы цуйку из бутылки, обернутой в рафию.

Чокнулись.

— Доброго здоровья и благополучия, дорогой Север.

— Благослови тебя господь, Никулае, здесь у тебя я нахожу успокоение.

Начали с икры и маслин, помидоров и белого перца, затем слуга принес в серебряной супнице чорбу с фрикадельками и разлил по тарелкам. Никодим тем же барственным жестом отослал слугу. Север повязал белоснежную крахмальную салфетку. После жидкой тюремной мамалыги и Марилениных постных супов Север, причмокивая, вкушал ложку за ложкой эту божественную чорбу. Но еще больше наслаждался он сервировкой: совсем как в давние благодатные времена!

— Слушаешь ли ты «голоса»? — спросил Север, отщипывая кусочек хлеба.

— Редко. Надоело слушать вранье.

— Гм… Неужто вранье? А я слышал, будто «железный занавес» доживает последние дни.

Никодим насмешливо хмыкнул.

— Кто это тебе сказал?

Север постеснялся сослаться на сторожа Киву и скороговоркой промямлил:

— Один приятель, полковник, ты его не знаешь…

— И ты ему поверил? — рассмеялся Никодим. — Эти сказки я уже раз сто слыхал. Глупости. В Румынии никогда не бывало столь устойчивого режима, как сейчас, поверь мне…

— Ты как будто этому рад?..

— Я говорю то, что есть…

— Гм… А тебе кто сказал?

— Господь дал мне и глаза, и уши, и разум, чтобы самому видеть, слышать и соображать…

— Уж не пойму, Никулае, пессимист ты или реалист?..

— Реалист, поверь, дорогой Север, трезвый реалист…

— Значит, по-твоему, у меня нет никакой возможности вернуть свой дом и…

— Рад бы тебя не огорчать, но боюсь, что надеешься ты зря. Видишь ли, дорогой Север, мы тогда с тобой посмеялись, как два безумца, предложению Олимпии, царствие ей небесное, а надо было ее послушать, отдать дом церкви. Теперь я бы сумел что-нибудь для тебя сделать…

Епископ позвонил, слуга внес на подносе голубцы в виноградных листьях.

Север в душе согласился с Никодимом. Но кто мог тогда предположить, что все это так затянется? Он полил голубцы сметанным соусом. Ах, как это вкусно, просто тает во рту!

— А ты, Никулае, не бедствуешь, — не удержавшись, восторженно сказал Север.

— Господь милостив, — шутливо буркнул Никодим и тут же добавил, — такова политика властей…

Выпив по стаканчику минишского вина разлива 1932 года, друзья снова расчувствовались и принялись вспоминать лицейские годы в Сибиу.

На десерт подали в серебряной вазе персики, каждый величиною с кулак. Север, пренебрегая епископским ножом с вензелем на ручке, орудовал своим любимым перочинным и осторожно очищал персики от пушистой кожурки. Часов около трех, выпив напоследок ананасного ликера, они поднялись. Никодим, опираясь на резную палку с набалдашником из золоченого серебра, сошел вниз, проводив Севера до дверей, в которые никто, кроме епископа, ходить не смел. Старик сразу загордился, в нем проснулось прежнее чувство собственного достоинства.

Возвращался он домой не спеша. Улыбался ласковому осеннему солнцу, приятно гревшему его старые кости. Он знал, что у него может разболеться живот от такого плотного обеда, да еще сразу же после голодовки. Но этот обед живо напомнил ему добрые старые времена, а такие воспоминания стоили любых мучений. Цуйка, вино, ликер! Север снял шляпу, подставив осеннему ветерку свои серебристые, слегка вьющиеся волосы. Что там ни говори, а жизнь стоящая штука; даже сейчас она не лишена прелести. Нет, нет, он еще не собирается умирать и постригаться в монахи тоже не желает. Зачем постригаться в монахи, если все равно не станешь епископом. Ах, какой душистый был этот ликер!.. Дома нужно будет немного отлежаться, подремать… в мягкой чистой постели… Бедная Олимпия!.. Вот она… жизнь!..

Осеннее солнце заливало поле теплым золотистым, как липовый мед, светом. Автомобиль мчался вперед, поглощая дорогу, тихо и заунывно гудя мотором. Над ветровым стеклом вместо обычного водительского талисмана висел серебряный образок Николая Угодника. А в багажнике и на заднем сиденье уложенные в тюки и чемоданы покоились вещи Севера. Сам он сидел впереди, рядом с шофером и клевал носом. Все навевало сон — и унылый пейзаж, и однообразная лента дороги, и духота в отапливаемом автомобиле, а главное, хмурый старик шофер, упорно смотревший перед собой и неохотно, и отчужденно отвечавший на все расспросы, так что пропадало всякое желание заговаривать с ним.

Север затосковал. Он добровольно покидает город, где покоятся на кладбище его жена и его сын, и едет один-одинешенек в заброшенный дальний монастырь невесть зачем? Правильно ли он сделал, что поехал? Не отступает ли он? Не сдается ли? Нет. Влад должен попытаться попасть в университет. А Север уезжает только на время, Марилене тяжело, надо хоть как-то облегчить ей жизнь. В монастыре у него будет время поразмыслить, как лучше составить прошение… И может быть, ко времени окончания Владом университета Северу вернут… хотя бы квартиру. Они все переедут туда… Он не бродяга какой-нибудь, чтобы умереть на чужбине, в монастыре. Он вернется, и вернется он в свой собственный дом. Для этого он пустит в ход свои связи, какие у него только остались. Но разве они еще остались? Кто станет хлопотать за него? Теперь, когда он и отблагодарить-то как следует не может… Ему надо хорошенько продумать, кого из друзей и знакомых использовать для этих целей, нужно выработать четкий и надежный план действий. Вот этим он и займется в монастыре. Так что если это и отступление, то тактическое… А в свободное время он будет писать мемуары, потом тайком перешлет их за границу и опубликует под псевдонимом, а там уж изыщут способ, как ему передать деньги. Конечно, это рискованно, но риск — благородное дело. И об этом дне отъезда надо будет непременно упомянуть в мемуарах. Пусть все знают: аристократ остается аристократом, несмотря на превратности жизни. Да, отъезд он хорошо продумал. Машина подъехала к подъезду и посигналила, предупреждая о своем прибытии. Затем спустился дворник с тюками, за ним сошел Влад с чемоданами, а уж под конец спустились они с Мариленой. Был воскресный день, все соседи высунулись из окон и в их доме, и в доме напротив. Вокруг элегантного «кадиллака» столпились зеваки. Старик прочувствованно обнял Марилену, потом Влада. Вынув платок, приложил к глазам. Простился с дворником, дал ему внушительные чаевые. Дворник несколько раз низко поклонился. Конечно, денег жаль, но делать нечего — положение обязывает… Север сел рядом с шофером… «Храни вас господь», — сказал он на прощание и захлопнул дверцу. Машина тронулась, и пока не исчезла за поворотом, он махал рукой. Конечно, лучше было бы поколесить по городу, чтобы его увидели знакомые… но… и так все неплохо… Старик был очень благодарен Никулае.

Утомленный однообразной дорогой, убаюканный гулом мотора, старик уснул. Проснулся он от тряски: пересекали железнодорожный переезд. В долине под сенью пышных каштанов показались купола монастыря. За ним сверкала на солнце река Муреш. Автомобиль быстро катился по склону, подпрыгивая на ухабистом деревенском проселке и вздымая тучи пыли. Шофер еще издали протяжно засигналил. Этот неожиданный в здешних местах звук был, по-видимому, хорошо знаком обитателям монастыря, потому что крепкие дубовые ворота тут же распахнулись, и автомобиль, не снижая скорости, въехал во двор. Все, по-видимому, думали, что приехал епископ. У ворот худенький седобородый монах в камилавке склонился в низком поклоне. Машина притормозила перед покоями игумена.

На лестнице показался Хараламбие. «Свой своему поневоле брат», — подумал растроганный Север, и сердце его учащенно забилось. Старик не виделся с братом лет десять. Ламби был странным человеком, замкнутым, даже писем не писал. Он был старше Севера, но выглядел моложе, так, во всяком случае, показалось Северу: высокий, крепкий, с белыми волосами и бородой. Север кинулся было обнимать его, но Ламби протянул ему руку, крепко сжал и сверлил его своими страшными глазами.

— Благослови тебя господь, — произнес он хмуро и добавил, — похудел ты…

— Что поделаешь, — смущенно сказал Север, словно оправдываясь, — времена такие, не поправишься…

Хараламбие, не спускаясь с лестницы, повернулся к шоферу и предложил:

— Идите в трапезную, поешьте и поезжайте обратно в епископство, чтобы у нас тут бензином поменьше воняло, — потом, словно про себя, буркнул, — хватит и того, что епископ сюда приезжает на машине…

Шофер молча повернул машину, выехал в ворота и пустился в обратный путь.

— Катись, катись, — сказал Хараламбие, вдогонку глядя на клубы пыли на дороге, и повернулся к Северу. — Пойдем, брат, провожу тебя в келью. Умойся с дороги, а то скоро благовест к вечерне…

Они прошли по двору, затененному густыми каштанами. Два монаха с тюками и чемоданами следовали за ними. Старик был слегка разочарован. Ожидаемого впечатления его приезд, по-видимому, не произвел. Ламби был хмур и спокоен. А слово «келья» Севера попросту напугало. Что еще за келья?..

— У вас здесь хорошо, — несмело произнес Север.

— Благодаренье господу, живем по-своему, — ответил Ламби, — не на чужой лад…

Север испуганно умолк и больше не заговаривал. Ламби так и остался неприветливым чудаком. Но как хорошо сохранился! Что-то он сказал о чужих: уж не Севера ли имел в виду?

Они поднялись по каменной лестнице. Прошли темным коридором. Ламби открыл ключом первую дверь, широко распахнул и отдал Северу ключ.

— Вот твоя келья. Как только зазвонят, пожалуй к вечерне.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и ушел. Оба монаха поставили тюки и чемоданы посреди комнаты и тоже удалились, потупив глаза в землю.

Старик снял шляпу и растерянно огляделся, ища, куда бы ее повесить. Кровать, кривобокий шкаф, стол, стул, в углу — железная печурка, а рядом на перевернутом ящике стоит побитый эмалированный таз и жестяная кружка. На столе керосиновая лампа. На стене, над кроватью, простое деревянное распятие. На окне решетка, пол дощатый. Из-за узенького окна-щели, пробитой в толстой стене, вдобавок затененной листвой каштанов, здесь и в солнечный день бывало темно.

Старик все шарил глазами, куда бы повесить шляпу. Увидел на двери несколько вколоченных гвоздей: чем не вешалка? Он распаковал свой багаж, в келье сразу запахло домом. Здесь были вещи и его, и Олимпии. Север постелил на стол скатерть. Стало как-то уютней. Повесил в шкаф пальто и костюм. Полок для белья в шкафу не оказалось, видно, братья монахи обходились без этих докучных пустяков. Белье, хоть и поношенное, но белоснежное, пришлось оставить в чемодане. Старик выложил на стол папки с документами, тетради с мемуарами, бумагу, промокашки. Он почувствовал себя бесприютным, одиноким странником. Сел на кровать. Жесткий, набитый кукурузными листьями тюфяк невесело заскрипел. Старик пощупал подушку — солома. Хорошо, что он прихватил с собой пижаму…

Зазвонил колокол.

Север поднялся, надел шляпу и вышел. Темнело. Монахи молчаливыми тенями двигались к церкви. В притворе Север остановился, чтобы прочитать выдолбленную в стене надпись. Но он не разобрал славянскую вязь. Церковь была узкой, сумрачной, освещали ее лишь несколько свечей у алтаря и на клиросе. Старик приложился к святой иконе и перекрестился. Монахи в камилавках тоже молча крестились и кланялись. Север сел на скамейку справа, возле монаха с рыжей спутанной бородой. Служил Хараламбие, и от его баса стекла звенели. Рыжебородый монах вторил хриплым прокуренным голосом, от монаха пахло свинарником. «Похоже, что это брат-свинопас», — подумал Север, воротя нос в сторону. Служба длилась долго. В церкви было холодно, старик озяб, ноги у него окоченели. Надо было надеть под пиджак шерстяной жилет, который так старательно залатала ему перед отъездом Марилена. «Неужто каждый день такие длинные службы?» подумал старик и забеспокоился. А как же зимой? Он оглядел церковь. Ни одной печки. В середине двенадцать монахов мерно и безостановочно отбивали поклоны. Север никогда не страдал чрезмерной набожностью. Верующие вызывали у него чувство неловкости и смущения, он их слегка презирал.

Наконец Ламби протянул последнее протяжное «аминь». Монахи погасили свечи, оставив гореть лишь несколько лампадок у иконостаса.

Старик задержался, поджидая Ламби. Вышли вместе.

— Приходи ужинать, — проговорил Ламби. — Не знаю только, покажется ли тебе наша пища. Мы постимся.

— Давление у меня от этого не повысится, — отшутился Север, пытаясь улыбнуться.

Ламби сочувственно посмотрел на него, — в мирском погряз человек, не задумывается, что его ожидает. Они вошли в длинную залу с голыми стенами. Посредине трапезной стоял узкий дощатый стол, а по обеим сторонам — две длинные лавки.

— После ужина поговорим, — сказал Ламби.

Он сел во главе стола на единственный стул.

Долгая молитва. Сели. И здесь было холодно. На столе высились огромные чаны: один с мамалыгой, другой с каким-то варевом. Север не понимал, что это? Его пригласили потрапезовать. Он поблагодарил. Похоже, что это луковый соус. Он осторожно попробовал. В самом деле лук. Ели молча. Север медленно, неохотно. Ему хотелось есть, но вовсе не это безвкусное варево. Остальные поглощали еду шумно, жадно, точно не ели неделю. Ламби ел спокойно, тихо, не торопясь, почти величественно и с завидным удовольствием. Он накалывал на вилку кусок мамалыги, окунал его в луковый соус и с наслаждением проглатывал.

Покончив с едой, все обратили взоры к Хараламбие.

— Брат Матей с братом Емилианом завтра поедут на подводе в радульский лес за желудями для свиней. Слыхал я, что господь щедро одарил нас желудями нынешним летом. Ты, брат Нифон, почини дверь и настил в малой конюшне. Остальные как обычно.

Все встали. Снова помолились и разошлись. Ламби остался.

— Пойдем ко мне.

Север молча последовал за ним. Келья Ламби ничем не отличалась от северовской. Старик несколько утешился. Ну разве что было немного теплее и уютнее, как обычно бывает в давно обжитых комнатах.

— Присаживайся.

Ламби вынул из шкафа дощечку с сотами и разрезал соты пополам.

— Полакомись. На десерт, — сказал он, и Северу впервые показалось, что брат едва приметно улыбнулся.

Север достал перочинный ножик и стал выковыривать из сотов мед. Ламби разламывал соты руками и каждый раз причмокивал и облизывал пальцы. Мед и вправду был очень вкусный. «Единственная стоящая вещь!» — отметил про себя старик.

Ламби налил ему воды в жестяную кружку, а сам пил из ковшика.

— Чем живешь? — спросил он.

Север недоуменно воззрился на него. Ламби пояснил.

— Что надумал делать?

— Я сидел в тюрьме, — мрачно сообщил Север. — Целых четыре месяца.

Ламби, казалось, ничуть не удивился.

— Естественно, раз ты занимаешься политикой. Тебе еще повезло. Легко отделался.

— Я вернулся, а Олимпии — нет…

— Ты мне писал об этом. Господь ее прости и помилуй! Запишу ее в монастырский поминальник. Отслужим по ней панихиду… А ты? Не примешь ли постриг?

Да что это они все? Будто сговорились засадить его на веки вечные в монастырь!

— Нет. Я поживу у вас до времени. А как Влад устроится, женится, перейду к нему жить.

— Долго ждать придется. Нынешняя молодежь о стариках не печется! Напрасно надеешься. Ни Владу, ни его жене, кто бы она ни была, ты не нужен… Только на господа и уповай…

— Я попробую вернуть себе квартиру, — неуверенно произнес Север.

Хараламбие презрительно отмахнулся.

— Пустое это! Суета мирская! На что она тебе? Ты уже свое отжил… Зачем тебе квартира? О душе подумай…

Он встал с кровати и принялся расхаживать по келье. Север, смущенный, сидел за столом. Он было откашлялся, желая что-то возразить, но не решился и молчал.

— Значит, ты к нам не насовсем. Но все одно придется приноровиться к нашей жизни.

— Конечно, конечно, — заверил Север и тут же, не удержавшись, и кто его за язык дернул, ляпнул. — Правда, комфорта у вас маловато.

Ламби резко остановился и уставился на него испепеляющим взглядом.

— Ты что же, за комфортом сюда прикатил? Тебе бы надо в отель, в меблирашки! — возвысил он голос — А здесь монастырь! Спокойной ночи!

Север выскочил как ошпаренный.

Совсем стемнело. Двор под каштанами погрузился в густой непроглядный мрак. Старик ощупью пробирался к своей келье, держа путь на едва освещенные окна. Откуда-то пахнуло запахом конюшни. Из-за монастырской стены слышались отдаленные голоса, смех, стрекотали кузнечики, лаяли вдалеке собаки.

На полпути старик внезапно остановился. Как же он позабыл? Такая важная вещь. Вот бестолковая голова! Что же теперь делать? Как ни неприятно ему было опять беспокоить Ламби, но не вернуться он не мог. Вошел Север, не стучась.

— Дорогой Ламби, прости меня, но…

И в замешательстве замер. Ламби стоял на коленях и молился. Он тяжело поднялся и сердито напомнил:

— Меня зовут Хрисант! Нет никакого Ламби! Что тебе еще?

— Ты не сердись… я же не знал… Понимаешь, я просто забыл, не захватил… может, у тебя найдется?.. ночной горшок?..

Хрисант воздел руки к небу.

— Ночной горшок! И ради него мой родной брат прерывает молитву! Иди! Иди к забору, за сарай! Что с тобой сделается?!

Насмерть перепуганный старик тихо прикрыл дверь. Снова он на ощупь прошел по двору. С трудом дотащился до своей кельи, зажег лампу. Постелив постель, он вдруг вспомнил, что не запасся водой. Он забыл спросить, где колодец, а ночью в такую темень разве его найдешь? Да у него и сил не хватит вытащить ведро. Старик взял стакан и вышел в коридор. Из соседней кельи пробивался в дверную щель слабый свет. Север постучал и, не дожидаясь приглашения, вошел. Стоя на коленях перед раскрытой печкой, монах жадно уплетал колбасу с хлебом. Увидев Севера, он испуганно сунул еду в печку и захлопнул дверцу. Быстро дожевывая, он поднялся с колен и расплылся в улыбке.

— Прости меня, брат… Я забыл приготовить себе воды на ночь, не нальешь ли ты мне немного в стакан?..

— Отчего же, отчего же? Пожалте… — монах плеснул из своей кружки. — Если что понадобится, заходите, с радостью поделюсь…

— Спасибо, непременно… Спокойной ночи.

— С богом…

Значит, печки тут вместо кладовок. Недурно. Да и монахи услужливы, можно будет этим воспользоваться. Сунешь им один, два лея. Видно, деньги у них в чести… А разве ему самому эти деньги не пригодятся? Гм… В общем… Оглядимся, разберемся…

Дрожа от холода, старик разделся. Поверх ночной рубахи натянул вязаный жилет. Лег в постель, погасил лампу. В тесной келье запахло керосином. Что же с ним будет? Может, господь избавит его от беды, которую он сам на себя навлек. Старик перекрестился. Он подумал, что ему следовало бы встать на колени и как следует помолиться. Но холодно! Старик никак не мог согреться, не мог уснуть. Откуда-то, вероятно, с колокольни, послышалось уханье филина. Старика передернуло, с сожалением вспомнил он свою постель в Мариленином доме. Какой жуткий холод!.. Неужели тут всегда так холодно? Он собрался с духом и вылез из-под одеяла. Коченея от холода, босиком прошлепал по ледяному полу, достал из шкафа пальто и накинул поверх одеяла. Влез, укутался. Стало как будто теплее. Он понемногу отогревался. Ему казалось, что по коридору кто-то крадется. Нет, наверное, почудилось. Запер ли он дверь? Зимой, видно, холод тут лютует — невтерпеж. Дров всем отпускают мало. Придется ему прикупать дрова. Были бы только деньги… Интересно, как тут празднуют рождество? Каждый в своей келье сидит или в той стылой, неприветливой трапезной? А может, в церкви, за молитвами? В любом случае невесело… А ведь бывало… Они собирались всей семьей, всего было вдоволь… После обеда часам к шести Ливиу, Марилена и Влад приходили к ним. Их здесь ожидала маленькая елочка с подарками от Севера и Олимпии. Они пили кофе с молоком или со сливками, ели пышный, душистый шоколадный торт, приготовленный покойной Олимпией. А потом все вместе отправлялись к Ливиу. Туда же приходили Наталия с Богданом и Иоаной. Все четыре комнаты были ярко освещены, двери распахнуты. В комнате Влада стояла большая нарядная елка, вся увешанная подарками для всех, от всех… Горели свечи, сыпали искрами бенгальские огни, пахло хвоей… Влад читал молитву, дрожащим тоненьким голоском. Потом раздавали подарки. Раздавал их обычно покойный Ливиу… Сюрпризы, веселье, смех. Как тогда было радостно! В десять часов садились ужинать в столовой. Традиционное меню. Винный суп с гренками. Свежая свиная колбаса с хреном и холодным сметанным соусом. Пирожные. Кремеш. Добош. Баклава. Домой возвращались на автомобиле Петера. Его тоже одаривали подарками. Он счастливо улыбался. А дома их ждали натопленные комнаты. Чистые постели…

«Дон-дон-дон-дон…»

Это еще что такое? Север испуганно вскочил.

Полунощница.

Север выглянул в окно. В темноте черные тени двигались к церкви. У некоторых монахов в руках были зажженные свечи. Ему тоже надо идти? Нет, он едва отогрелся, он уже спит… Но Ламби рассердится… Хрисант… Ну и пусть сердится. Север не монах и не собирается им становиться. Не для того он сюда приехал, чтобы губить свое здоровье, вскакивать посреди ночи, мерзнуть в ледяной церкви…

Он снова улегся под одеяло и укутался с головой. Но это не помешало ему снова услышать уханье филина. И звон маленького колокола. Бедняга Ламби! Что за тоскливая жизнь!..

Север согрелся. Сквозь сон он слышал, как монахи возвращались и расходились по кельям. Не совершил ли он ошибку, приехав сюда? За шкафом заскреблась мышь, потом где-то далеко-далеко прокукарекал петух…

На рассвете Влад сошел на маленькой станции, поздоровался с начальником, с которым как бы уже был знаком, вскинул на плечо сумку и зашагал энергичным и быстрым шагом. Он миновал село и почти бегом спустился по склону.

В монастырь он вошел не через ворота, а сквозь пролом в каменной стене — так короче. Сначала Влад зашел к Хараламбие. Тот сидел за столом и что-то писал. Писал он не ручкой, а гусиным пером. Рядом лежало еще штук пять или шесть таких же больших заостренных перьев. Хараламбие всегда радовался приезду Влада, расцеловал его, щекоча бородой.

— Благослови тебя господь. Приехал навестить деда?

Влада всегда забавляло слово «дед» в устах Ламби, который был значительно старше Севера.

— И его, и вас…

— Будет, будет, не обо мне речь. Пока дела шли хорошо, мой брат обо мне и не вспоминал, а ведь не видал столько лет, со свадьбы твоего отца, царствие ему небесное. Да и теперь бы не вспомнил, кабы не нужда. Но я не ропщу, бог меня не оставляет, управляюсь в этой берлоге со своими медведями. Да и не скоро, видать, душа моя господу понадобится… Ты небось есть хочешь? До свету поднялся… погоди… — и стал рыться в шкафу.

Постелил на стол чистое полотенце.

— Вот свежая просвира. Такого по карточкам в городе не отпускают. Когда будешь есть, помолись за Паску Мэнзилэ из Саравале, это на помин его души.

Он достал из печки копченую колбасу.

— Вот колбаса, коей мы ублажаем себя, когда оголодаем. Мои медведи набивают брюхо ею и в посты, но что с ними поделаешь? Господь им судья…

Влад принялся за еду. Он был зверски голоден. Мягкая душистая просвира и деревенская колбаса, отдающая дымком.

— Ты даже перед едой не крестишься, — бесстрастно отметил Ламби, — дед говорит, что ты комсомолец?

— Да… но я и раньше не крестился, и никто у нас в доме не крестился… даже дедушка…

— Вот и наказан, что не крестился… Теперь крестится… да уж, видать, поздно…

— Как он? — спросил Влад, чтобы переменить тему разговора.

— Плох. Жалуется, голова болит. Я ему говорю, походи утречком босой по росистой траве, — пройдет. Не хочет. Ему бы доктора. Да откуда взять, а дойти до уездной больницы ему не под силу, слаб он. Теперь недолго протянет. Не впрок ему пошел монастырь…

Влад помрачнел.

— Пойду к нему.

— Пойди, пойди. Да он, поди, еще спит. А как уезжать будешь, зайди ко мне, я дам тебе просвирку и мед. Такого на рынке у ваших спекулянтов не купишь. Они его с мочой мешают…

Влад тихонько приоткрыл дверь северовской кельи. Старик и вправду еще спал. Влад на цыпочках вошел, поставил на пол сумку, посмотрел на Севера. Дедушка страшно исхудал, одна кожа да кости остались. Борода разрослась, растрепалась. На душе у Влада стало тяжело. Ему хотелось погладить длинную худую желтоватую дедушкину руку, лежащую поверх одеяла, но он побоялся, что дед проснется. Зачем его будить? Сон для него единственное благо. Влад осторожно присел на старый скрипучий стул. На столе Влад увидел какую-то бумажку, видно, написанную вечером. Он мельком взглянул на первые строчки и обомлел. Это было прошение…

Кровь бросилась Владу в лицо. Первым делом он хотел порвать бумажонку. Но по помаркам понял, что это черновик. А оригинал, может быть, уже отослан. Он резко поднялся, стул скрипнул, старик открыл глаза.

— Это ты! — счастливо воскликнул он, лицо его просияло, он приподнялся на кровати.

Влад еле сдерживал негодование. Но все же сдерживал. Они обнялись. Влад присел на край кровати. Подтащил сумку и стал доставать из нее гостинцы. В первую очередь сласти, которые старик так любил: шоколад, конфеты, варенье, печенье. Старик радовался, будто малый ребенок. Даже глаза у него повлажнели.

— Зачем было так тратиться?

— Ах, дедушка, оставь. Лучше скажи, что это?

Он указал на прошение. Старик немного смутился, натужно рассмеялся.

— Это прошение к Никулае. Он обещал мне помочь, если я напишу прошение от твоего имели. Ему тоже нужен оправдательный документ…

— И ты его отослал?

— Да.

— Милый дедушка, ты понимаешь, в какое глупое положение вы меня ставите?

— Не вижу тут ничего глупого.

— Ничего? Я приехал сказать тебе, что поступил в университет и буду получать стипендию…

Лицо старика просияло.

— Слава богу. Свершилось.

— А ты со своим прошением делаешь меня вруном, будто я нищий без средств к существованию…

— Не бойся. Никто об этом не узнает. Стипендию ты заслужил по праву. Но должна же быть награда за то, что я сделал для страны… тебе могли бы дать и квартиру… даже вернуть весь дом целиком…

Влад вздохнул. Нет, с дедом бесполезно разговаривать, но неужто и этот Никодим выжил из ума и ничего не соображает?

— Как дела, дедушка? Как ты себя чувствуешь?

— Плохо. Меня здесь с трудом терпят. Брат мой грубиян. Я несчастен и слаб. Когда у тебя начнутся занятия?

— Через две недели.

— Теперь я буду тебя видеть еще реже. Клуж далеко, ты сможешь приезжать только на каникулы. А сколько тебе учиться?

— Пять лет.

— О боже! Боюсь, не доживу я до этого дня… Когда у тебя будет наконец свой дом…

Влад положил загорелую ладонь на худую руку деда.

— Доживешь.

Но и он в это не верил. А Север уже жалел, что внук поступил в университет. Ждать теперь целых пять лет… Уж лучше бы Влад остался простым рабочим, женился и забрал его поскорей отсюда.

Влад помог старику подняться, принес воды, приготовил завтрак, чтобы избавить деда от ненавистной трапезной. Потом они медленно гуляли вокруг монастыря под неярким осенним солнцем. Влад держал Севера под руку и чувствовал, как неуверенно переставляет ноги старик, как ссохлась и истончилась его рука. Они сели на скамейку. Влад рассказал, как сдавал экзамены, рассказал городские новости. Старик спрашивал, что поделывает такой-то? И такой-то? Освободили ли Беша? И господина Гринфельда? Он многим Северу помог, очень многим… А бедняга Думитру? Валерия написала, что о нем ни слуху ни духу… А Мэзэрин еще жив? А Дамиана ты видел?

После обеда Влад собрался уезжать. Он зашел к Хараламбие попрощаться, взял гостинцы: просвиру и мед, но оставил их деду. Мысль, что дедушка голодает, не давала Владу покоя. Перед самым отъездом старик вручил Владу конверт.

— Сделай милость, отправь, пожалуйста, заказным из города.

Сначала Север намеревался прочесть внуку письмо, но после утреннего разговора о прошении к Никодиму, передумал и заклеил конверт.

— В Центральный Комитет?!

— Потерпи, — утешил его старик. — Как только я получу ответ, я тебе все расскажу. Только не забудь, отправь…

Влад стоял в нерешительности, и Север успокоил его:

— Поверь мне! Я как-никак бывший сенатор. Старая лиса, и знаю, что делаю.

Он гордо и самодовольно засмеялся. Владу стало жаль его, и он сунул конверт в карман. Старик проводил его до ворот. Обнялись.

— Пока ты не уехал в Клуж, сходи на кладбище.

— Обязательно.

— Пиши мне… Мне очень тоскливо одному. Раз ты не сможешь приезжать, хотя бы пиши почаще… по открытке в неделю…

На глазах у старика навернулись слезы. Он остался стоять в воротах, опираясь на трость, шляпу он держал в руках, и его серебристые волосы сверкали на солнце.

С вершины холма Влад обернулся. Старик все еще стоял в воротах. Сгорбленная, маленькая фигурка. Так было всегда, когда Влад приезжал: старик стоял до последней минуты и глядел ему вслед на дорогу. И у Влада сжималось сердце, ему казалось, что он видит деда в последний раз. Влад шел и думал, что будет ему писать часто-часто и посылать посылки, чтобы он тут не голодал…

Народу в поезде было немного. Влад уселся у окна и вытащил конверт. Подержал его в руках, повертел и все-таки вскрыл.

Влада кинуло в жар, он вынул платок и вытер потный лоб. Было ясно, что бедный старик совсем рехнулся… Что же делать?

«Чтобы успокоить, пошлю ему какую-нибудь квитанцию», — подумал Влад.

Он аккуратно порвал письмо сперва надвое, потом на четыре части, потом изорвал в мелкие клочки. Поднялся и выкинул их в окно. Обрывки роем белых мотыльков разлетелись по ветру.