Суровая юность

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Истерзанная земля… Над ней нависла угрюмая ночь. Пугают темными провалами развалины городов.

Смоленск. Минск. Киев. Брест. Брянск.

Прекрасные, шумные, они обезлюдели. По мостовым гулко раздаются лишь зловещие шаги фашистских патрулей. А в звездном небе неумолчно гудят самолеты да кое-где вспыхивают острыми клинками прожекторы.

Истерзанная земля… Бурьяном да разнотравьем покрылись за эти годы поля, изрытые траншеями и воронками, начиненные минами. От многих родных гнезд осталось одно пепелище да буйно расцвел чертополох. Притаились уцелевшие села, даже собачий лай не везде услышишь.

Истерзанная, но непокоренная земля. Уже повел по Украине партизанские батальоны легендарный Ковпак. Уже окрепли и возмужали армии народных мстителей Бегмы, Федорова, Сабурова. Уже начали свое святое дело бесстрашные молодцы Медведева. Жила и боролась пока еще никому не известная краснодонская «Молодая гвардия».

На великих просторах Украины, Белоруссии и Орловщины то там то тут глухо, но мощно раздавались взрывы. А в лесах Брянщины, Черниговщины, болотах Полесья, в плавнях Днепра, горах Крыма накапливали силы бесстрашные партизанские отряды.

Гордая, вольнолюбивая советская земля!

В одну из ночей начала июля 1943 года на прогоне Брянск — Сенизерки раздался взрыв. Вместе с мостом через маленькую речку под откос полетел вражеский эшелон. Грохот взрыва слился с лязгом и скрежетом металла и дерева, с предсмертными воплями гитлеровцев. Это длилось несколько минут, а затем снова наступила гнетущая тишина. Оккупанты, опомнившись, начали погоню. Отделение сержанта Соколова, устроившее эту катастрофу, попало в безвыходное положение.

Каратели с собаками шли по пятам. И чем яснее становился рассвет, тем отчетливей слышался лай собак, беспорядочные автоматные очереди. Партизаны были измучены: не спали ночь, совершая большой переход от лагеря до места задания, а главное — были голодны; с питанием в отряде было плохо. Хотя опасность возбуждала, прибавляла силы, но Соколов понимал — долго не протянуть. Эсэсовцы наседали. Они в пылу погони даже углублялись в лес. Значит, крепко верили в удачу, видели безнадежное положение горсточки партизан.

Соколов не имел права вести за собой карателей до стоянки отряда, где группа могла надежно укрыться. Немцы узнали бы тогда стоянку отряда. «Не приводить по своим следам врагов!» — таков был неумолимый приказ каждому партизану, уходившему на боевую операцию.

Каратели, видимо, хотели во что бы то ни стало загнать отделение в лагерь или же вынудить принять бой. В последнем случае они могли рассчитывать на захват пленного из отважной группы. Любой ценой им нужны сведения о неуловимом, наделавшем столько хлопот отряде. Для сплошного прочеса леса не хватало солдат. Диверсионный отряд полковника Терентьева прочно обосновался в треугольнике: боковые стороны образовывали Киевская и Гомельская железные дороги, основание — река Ревна, вершина — город Брянск.

Да, отделение не имело права сейчас укрыться в лагере. Бесконечно блуждать по лесу, водить немцев за нос Соколов тоже не мог. Сказывалось систематическое недоедание. Оккупанты вокруг леса сожгли все деревни. Часть жителей угнали за Десну, другая — попряталась в лесах. В деревнях, которые каким-то чудом сохранились, стояли сильные гарнизоны полицейских из предателей и мадьяр.

Продуктами отряд снабжался с Большой земли. Самолеты прилетали ночью в условленное место и сбрасывали боеприпасы и продукты на парашютах. Но самолеты прилетали не часто, и полковник Терентьев расходовал продукты чрезвычайно экономно. А за последнее время самолеты вообще не прилетали: испортилась рация, и связь с Большой землей прекратилась.

Сержанту Соколову надо было немедленно решать, как быть, и он выбрал единственно возможное в его положении — драться.

Место выбрали на бугре. Слева и справа легло болото, легко угадывающееся по карликовым березкам, ольховнику и по сырому, прелому запаху. В самом узком месте болото пересекала дорога, вымощенная еще до войны в самом топком месте кругляком. Кругляк погнил. В расщелинах буйно росла осока.

Дорога заползала до половины бугра и круто сворачивала вправо, в лесную глухомань. А пространство от настила до этого поворота было голым, каменистым, лучшего места для боя трудно было найти.

Когда группа миновала болото и взобралась на бугор, Соколов скомандовал:

— Ложись!

Партизаны залегли. Каждый располагался на бугре так, как ему было удобно. Их было восемь человек. Знал их Соколов с сорок второго года, со школы минеров, где учились опасному искусству подрывников.

— Иманкулов! — позвал сержант солдата-казаха с раскосыми веселыми глазами, стройного и всегда подтянутого юношу. Даже погоня, казалось, не вымотала его: держался молодцевато. Иманкулов подполз к сержанту.

— Останешься со мной, Иман.

— Есть!

— Сорокин! Поведешь группу.

Забайкалец Сорокин, служивший до войны путевым обходчиком, малоразговорчивый, несколько мешковатый, но незаменимый в лесу следопыт, растерянно посмотрел на Соколова. Сержант сказал:

— Иди, иди, Феофан Иванович. Мы останемся вдвоем. Запасные диски оставьте нам, да от каждого по гранате. Ну, не мешкайте, не мешкайте!

Диски и гранаты сложили возле Соколова и Иманкулова. Сорокин и его товарищи молча пожали остающимся руки. Сержант поторопил:

— Быстрее! Быстрее!

И вот они остались вдвоем. Потянулись томительные минуты ожидания. В лесу вдруг сделалось тихо-тихо. Немцы почему-то не стреляли.

Над головой трепетала листьями осина — зябко, зябко. Устало опустила мохнатые ветви ель. Маленькие, совсем еще хрупкие березки жались к глухой стене бора, в который вползала зарастающая дорога. Верхушки сосен уже позолотил восход солнца. На земле было прохладно и росно. В такое красивое утро особенно хочется жить. А каратели приближаются…

— Ты о чем думаешь, Иман?

— Я думал: Сорокин уходи скорее!

— Ну, Сорокина теперь не догонишь.

— Я тоже думал, не догонишь, — улыбнулся Иман.

— Скорее бы шли, что ли. А то спать хочется. Сейчас бы с великим удовольствием растянулся на сеновале, летом я всегда спал дома на сеновале. Хорошо! Знаешь, Иман, после войны я, пожалуй, ноги буду класть на подушку: они заслужили этого.

Иман улыбнулся.

— Нет, правда, — продолжал сержант. — Сколько они прошли, сколько им досталось — не подсчитать!

Иманкулов прервал его:

— Идут, сержант!

— Вот хорошо!

— Ты на меня надейся! Слышишь, сержант? Иман не подведет! В Гурьев вместе поедем. Ха-ароший город — Гурьев!

— Спасибо, Иман, — отозвался Соколов, чувствуя, как на душе становится легче и спокойнее — ожидание боя всегда тягостно.

Каратели двигались быстро. Их было, кажется, не так-то много. Ого, слишком самоуверенны сегодня! Надеются — не уйдет от них горстка измученных партизан.

Впереди серо-зеленой оравы бегут двое с овчарками. Собаки на длинных ременных поводках. А вон и офицер: отличить его можно по фуражке — тулья высокая, с орлом.

Подходят ближе, ближе…

Затопали по настилу. Уже видны лица передних. У того, кто ведет собаку, воротник гимнастерки расстегнут, сам дышит тяжело. Ага, сволочи, и вас уморила погоня!

Карателям дали подойти близко. Когда они начали взбираться на бугор, Соколов пустил из автомата длинную очередь. Сразу же отозвался Иманкулов.

Передние на всем ходу ткнулись в каменистую землю. Взвизгнула подбитая собака. Вторая рванулась в сторону, но мертвый хозяин крепко держал ее за поводок, и овчарка залилась визгливым лаем. Каратели в первую минуту растерялись, залегли.

— Гранатами! — крикнул Соколов. Ухнули два взрыва, на миг застлали врагов земляной завесой.

Но вот преследователи опомнились, и на двух смельчаков обрушился огонь десятков автоматов. Пули зацвикали над головами, сбивая листья и колючки, поднимали земляные вихорки.

Наступило самое трудное. Видел сержант, что каратели обтекают бугор с флангов. Хотят взять в обхват, окружить.

И вдруг автомат Иманкулова умолк.

— Иман! — крикнул сержант. — Ты чего молчишь, Иман?!

Но Иман не откликался. Соколов подполз к нему. Солдат лежал неподвижно, уткнув лицо в землю. Сержант приподнял его голову. Один глаз вытек. Второй, остекленевший, безразлично уставился на Соколова. Сержант тяжело вздохнул, скрипнул зубами. «Рано ты оставил товарища, Иман, в самом начале боя. Но ничего не сделаешь: не твоя на то воля».

Каратели, не встречая отпора, поднялись во весь рост. Лезли и справа, и слева, и прямо на сержанта, орали что есть мочи, требовали, чтобы партизан сдавался.

Соколов одну за другой бросил две гранаты, потом вскочил на ноги и бил из автомата до тех пор, пока не опустел диск.

Преследователи опять залегли. Соколова что-то больно ударило в плечо. Он, ойкнув, присел, а потом опустился на землю. Теплая струйка крови потекла от плеча вниз.

Кольцо сжималось.

Соколов кое-как заменил диск, придвинул к себе иманкуловский автомат и, напрягая последние силы, веером выбросил несколько гранат.

Снова нажимал спусковой крючок автомата. Но вот в диске кончились патроны. Сержант бросил свой автомат на землю, схватил иманкуловский.

— Врете! — закричал Соколов. — Врете! Не дамся! Не на того напали!

Сержант слабел, а кольцо сужалось и сужалось.

…Борис Тебеньков третьи сутки пробирался со своим взводом к отряду. Возвращался из Смелижа, из штаба Южной оперативной группы орловских партизан, куда его посылал полковник Терентьев. Тебеньков передал в штаб донесение, получил новую рацию, питание к ней и возвращался в отряд — «домой», как говорили партизаны.

Многокилометровый, нелегкий поход завершался сравнительно благополучно, если не считать мелких стычек с полицаями.

Двигались по ночам. С наступлением дня скрывались в глухих лесных уголках или в оврагах, густо заросших орешником.

Тебеньков спешил. Он знал: полковник Терентьев ждет рацию. Без нее он оторван от всего мира.

От речки удалились километров за пять, вышли на тропинку, известную только им одним. Затем возле хутора пересекли конную, давно неезженную дорогу. Собственно, хутор сожгли в сорок первом году. Теперь здесь одиноко возвышался мощный тополь, а место густо поросло бурьяном.

Тебеньков, невысокий, плотный, с удивительно сивыми, будто седыми волосами, шел впереди, положив руки на автомат, висевший на груди. Взвод вытянулся за ним цепочкой. Когда пересекли дорогу, направляясь к хутору, Иван Дорожкин, шедший за командиром, крикнул:

— Стойте, товарищ командир!

Тебеньков оглянулся, замедляя шаг.

— Смотрите! — сказал Дорожкин, показывая в сторону, где у самой дороги росла молодая сосна.

Тебеньков сначала ничего не разобрал, но сощурив глаза, вдруг бросился туда. За ним, нарушив походную цепочку, потянулись и остальные.

К сосне веревками накрепко была привязана женщина. Голова ее поникла на грудь. Растрепанные черные волосы свисали вниз, закрывая лицо. Одета она была в лохмотья, местами сквозь них виднелось грязное тело в синяках и кровоподтеках. По босым ногам ползали муравьи.

Тебеньков выхватил финку и коротко приказал:

— Дорожкин! Семенов! Поддержите! — два партизана подбежали к сосне. Дорожкин взял женщину за ноги, Семенов подхватил ее под мышки.

Тебеньков обрезал веревки. Партизаны постелили на траву плащ-палатку и бережно положили на нее женщину. Дорожкин опустился на колени, откинул с лица женщины волосы и приник ухом к ее груди. Прислушивался долго.

— Жива, братцы. Бьется — тик-так, тик-так. Еле-еле.

«Красивая, — отметил про себя Тебеньков, отстегивая фляжку с водой. — На Аленку немного походит: и брови вразлет, и подбородок, как точеный, с ямочками. Только волосы черные. У Аленки были светлее, с рыжинкой».

Опустившись на одно колено, Тебеньков полил из фляжки на ладонь воды и побрызгал женщине в лицо. У той слегка дрогнули губы и ресницы. Борис брызнул еще раз. Женщина открыла глаза, темные, строгие, испугалась, попыталась встать. Дорожкин успокоил ее. Тогда она попросила пить. Тебеньков напоил ее из фляжки и встал.

Единственная лошадь везла рацию и питание к ней. Борис распорядился приготовить носилки из плащ-палатки, и женщину понесли на этих носилках, заботливо укрыв шинелью.

Двигались медленно, подавленные увиденным. Кое-кто вполголоса переговаривался. Думали о своих близких, а Тебеньков — об Аленке. На сердце было тоскливо. Он не знал — жива она или, может, быть, гестаповцы давно с нею расправились.

И тут партизаны услышали стрельбу, гранатные взрывы. Остановились, прислушались с тревогой.

— Новое дело! — сплюнул Дорожкин. — Разрешите узнать, товарищ командир?

Тебеньков отозвался не сразу. Не лучше ли пройти незамеченными? У них все-таки рация, рисковать нельзя.

Но узнать, что там за стрельба, — надо. В Тебенькове заговорил разведчик.

— Давай! — махнул он Дорожкину. — Иди с ним, Семенов. Да живо! — Остальным скомандовал: — Привал!

Дорожкин и Семенов ушли. Партизаны расположились на траве. Разговаривали мало.

Тихо стонала женщина. Позвякивала уздечками лошадь.

Вскоре прибежал Дорожкин.

— Каратели, — сообщил он, еле переводя дыхание. — Побольше роты! На бугре кто-то из наших. Трое-пятеро, не больше.

— Где Семенов?

— Остался наблюдать.

— Товарищ командир, — жалобно попросил Дорожкин. — Поможем? Выручим? Они тот бугорок чуть ни со всех сторон окружили. А наших мало. Выручим?

Тебеньков задумчиво оглядел своих товарищей: решительные, сосредоточенные лица, брови насуплены.

— Надо помочь!

С рацией и больной женщиной оставили трех партизан. Командир приказал им в случае чего самостоятельно добираться в лагерь.

И взвод Тебенькова стремительно ударил карателям во фланг, смял его и, преследуя, выгнал эсэсовцев за болото.

Когда Соколов увидел Тебенькова, бегущего к нему, то не выдержал и заплакал.

— Ты?! — удивленно и в то же время радостно воскликнул Тебеньков. — Здорово, браток! — и стиснул в объятиях сержанта. Соколов охнул, и лишь теперь Тебеньков заметил, что сержант ранен, что неподалеку лежит еще кто-то и не радуется избавлению и не плачет, как Анатолий Соколов, земляк и товарищ. Тебеньков скорбно склонил голову, медленно снял кубанку с красной поперечной лентой на околыше.

— Прощай, брат Иманкулов, — тихо промолвил Тебеньков.

Бой кончился. Партизаны, оживленно разговаривая, группами возвращались к бугру. Дорожкин окинул внимательным взглядом поле боя, качнул головой:

— Сколько их тут полегло!

Потом он тепло посмотрел в сторону Соколова, которому Тебеньков бинтовал плечо, и сказал с оттенком гордости:

— Гвардеец!

Через час взвод продолжал свой путь, бережно неся останки храброго солдата Иманкулова, гвардейца, парашютиста-десантника. А Соколов думал об Имане. Почему-то вспомнился один случай.

…Терентьев послал взвод Тебенькова и отделение Соколова на ответственное задание, на Гомельскую железную дорогу. Это было в первые дни пребывания гвардейцев в отряде. Спокойный, приветливый Тебеньков понравился гвардейцам. И сержант подумал тогда, что, видимо, белобрысый командир взвода местный, брянский, раз так свободно ориентируется в здешних лесах.

На привале Иманкулов сказал:

— Ай, сержант, хорошие тут места. Шибко хорошие!

Тебеньков растянулся под елью, положил под голову руки и сказал:

— Ты, надо полагать, степняк. Из Казахстана?

Иманкулов кивнул головой.

— Вот и не видал ты еще красивых мест. Здесь красиво — это верно. Только на Урале куда лучше. У нас в районе, правда, поля да березовые колки, а вот за сорок километров от нас — горы, леса, озера. Какие там озера — светлые, светлые, как слеза!

— Постой, про какие ты места говоришь? — спросил заинтересованный сержант.

— Те места далеко отсюда, — вздохнул Тебеньков. — Может, слыхал про такой городок — Южноуральск?

— Слыхал, — улыбнулся Соколов.

— Ну вот, я почти оттуда. Есть там Светиловский район, так я в том районе жил до войны.

Соколов радостно заулыбался: вспомнил школьного друга Андрейку Колосова. Андрейка из Светиловки, а учился в Южноуральске. Соколов ездил с ним в Светиловку, на каникулы.

— А Колосовых там знаешь? — спросил Соколов.

— Колосовых? Ты сам-то откуда? — приподнялся Тебеньков, с любопытством приглядываясь к сержанту.

— Из Южноуральска.

— Врешь?! — не поверил Тебеньков. — Нет, правда?

— Ей-богу! — засмеялся Соколов.

— Земляк! — обрадовался Тебеньков, тряся Анатолию руку. — У меня там батька. Может, знаешь колхоз «Победа?» Не знаешь. Жаль. Он у меня там председателем. Хороший старик. Давно не писал ему. Да…

С тех пор сержант очень сблизился с Тебеньковым.

Разные судьбы свели в отряд Соколова и Тебенькова. Прежде чем попасть к партизанам, отделение сержанта Соколова прошло выучку на Большой земле. Около года солдаты осваивали сложное и опасное минерное искусство, знакомились с партизанской тактикой и парашютным делом. В конце весны глубокой ночью вместительный «Дуглас», на борту которого находился Соколов со своими товарищами, появился над партизанскими сигнальными кострами.

Когда Анатолий Соколов приземлился на какую-то вырубку, поросшую мелким сосняком, он прежде всего освободился от парашюта, свернул его и сунул под сосенку, а сам отполз в сторону и притаился. В небе гудел самолет. Слева за соснами мерцали костры. Соколов скорее почувствовал, чем увидел, что за ним следят. Над лесом повис бледный серпик луны. На вырубке посветлело.

Сержант, приглядевшись, недалеко от себя заметил человека в немецком френче, в шапке-кубанке, невысокого роста, коренастого. Автомат висел на груди, а правая рука, насколько разобрал сержант, покоилась на ложе: пальцы лежали на спусковом крючке.

Соколов оторопел и потихоньку стал отползать в сторону, не упуская из виду странную, как бы застывшую, фигуру вооруженного человека, который терпеливо следил за всеми тактическими упражнениями Соколова. Наконец незнакомец не выдержал, рассмеялся и сказал:

— Я же вас хорошо вижу. Вставайте.

— Кто будешь? — прохрипел Соколов.

— Подходите — познакомимся.

Анатолий помешкал в нерешительности. «Будь что будет!» — подумал он и решительно подошел к человеку в кубанке, на всякий случай не убирая руки с автомата.

— Будем знакомы, — представился тот. — Борис Тебеньков.

— Сержант Соколов.

— Собирайте людей, товарищ сержант. Полковник Терентьев ждет вас.

Так они познакомились. Через несколько дней отряд особого назначения полковника Терентьева выступил на задание; в пути Соколов с Тебеньковым просто и быстро сблизились. Разведка и диверсии велись беспрерывно. Новые друзья виделись редко: были на заданиях. Вернувшись в лагерь, разыскивали друг друга и подолгу беседовали, пристроившись в укромном местечке, чаще под орешником, недалеко от тебеньковского шалаша.

Пока они разговаривали, руки Тебенькова были заняты работой. Соколов уже знал за ним эту страсть: в любую минуту что-нибудь делать. То вырезает фигурки, то плетет корзинки, то надерет бересты и мастерит туески. Партизаны взвода добродушно подсмеивались над своим командиром: «После войны откроем артель «Плетень-корзинка», а его изберем председателем». Поначалу, когда Соколов познакомился с Борисом, страсть земляка к рукоделию его удивляла. В самом деле, идет человек на задание и на каждом привале что-то мастерит, мастерит и думает. Потом привык, перестал удивляться.

И в шалаше у Тебенькова было по-особенному: на стенках и на земле красовались разные корзиночки, туески, фигурки. Борис показал даже целую коллекцию ложек.

Партизаны смеялись.

— Если бы не командир, мы бы пропали без ложек. Правда, не каждый день ложка и нужна, а все-таки без нее солдат не солдат.

Лагерь пустовал: группами в разные стороны расходились партизаны на диверсии, другие возвращались и, доложив полковнику, усталые, измученные разбредались по шалашам и моментально засыпали. Лишь у штабной палатки, сделанной из парашютного перкаля и тщательно замаскированной, всегда кто-нибудь был. Иногда появлялся полковник, высокий, подтянутый, в темной шерстяной гимнастерке и в широких синих галифе. Маузер в деревянной кобуре плотно прилегал с правого боку к поясному ремню.

В санчасти сержант не остался, хотя военфельдшер со странной фамилией Водичка настаивал, чтобы раненый был под его постоянным наблюдением. Но санчасть мало отличалась от обыкновенного партизанского жилья: такой же шалаш, спрятанный в густых кустах орешника. Разница одна: в санитарном шалаше имелись нары. Но друзья Соколова сделали такие же нары в шалаше сержанта, и Водичка махнул рукой, потребовав только, чтобы больной приходил к нему на осмотр три раза в день.

Рана, к счастью, оказалась неопасной: кость не повредило. Только Соколов ослабел от большой потери крови.

В безделье дни тянулись медленно и нудно.

Однажды, когда в лагере не осталось никого, кроме охраны, к Соколову неожиданно подошел полковник Терентьев. Сержант оробел, соскочил было, но Терентьев недовольно махнул рукой и сказал басовито:

— Сиди.

Соколов сел. У сосны присел и полковник. Это был могучего сложения человек, с крупными чертами лица и с пшеничными усиками. На суконной гимнастерке поблескивала звезда Героя.

Признаться, Соколов робел при Терентьеве. Полковник с гвардейцами был официально вежлив и суров, хотя с партизанами, которых хорошо и давно знал, был прост и неофициален, особенно с Тебеньковым. С Борисом у них были, на взгляд сержанта, очень близкие, чуть ли не товарищеские отношения. Сколько Соколов ни заводил на этот счет разговор с земляком, тот либо отшучивался, либо говорил, прищурившись:

— А мы с полковником пуд соли вместе съели. Это, брат, не шутка.

И вот Терентьев запросто пришел навестить больного сержанта.

— Как дела, гвардеец? — спросил Терентьев, раскуривая трубку.

— Ничего, товарищ полковник.

— Ничего — значит плохо.

— Нет, почему же, — смутился Соколов. — Идут на поправку. Скоро можно будет на задание.

— Вот это другое дело. Давно воюешь?

— С первого дня, товарищ полковник.

— О, бывалый солдат. А я гляжу — молодой, все приглядывался к тебе. На последнем задании не растерялся — хорошо, молодец!

Соколов от удовольствия покраснел, а Терентьев приветливо улыбнулся:

— Что же ты застеснялся? А впрочем, и это хорошо. Перед врагами — богатырь, перед своими — скромница. Ты не удивляйся, гвардеец. Я говорю каждому прямо, что думаю о нем. Пусть каждый получает по заслугам.

Соколов молчал. На второй или на третий день пребывания в отряде ему рассказывали, как Терентьев собственноручно расстрелял одного командира взвода, не выполнившего важного задания, бросившего взвод в минуту опасности. Такой может!

— Говорил мне Тебеньков, что вы с ним земляки.

— Да, товарищ полковник.

— Земляк на войне — что брат родной. Да еще такой, как Тебеньков.

Соколов посмотрел на командира, словно бы пытаясь разгадать давно мучившую его тайну: что же так крепко связывало Бориса с этим суровым человеком? Кажется, Терентьев понял этот взгляд как просьбу рассказать о Тебенькове и спросил:

— Он тебе не рассказывал, за что получил орден Ленина?

— А разве у него есть орден Ленина? — удивился Соколов.

— Узнаю Бориса, — улыбнулся Терентьев. — Ты его спроси. Если будет отмалчиваться, скажи, что полковник приказал. Ну, ладно, выздоравливай, — полковник неожиданно легко вскочил на ноги, отряхнулся. Поднялся и Соколов.

— За взрыв моста, за смелый бой еще раз спасибо. К ордену представлю.

Соколов вытянул здоровую руку вдоль туловища и тихо отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

— Выздоравливай. Дел у нас много. Время горячее, страдное, — круто повернулся и крупно зашагал к своей палатке.

Соколов залез в шалаш, лег на спину и думал, улыбаясь своим мыслям. Два месяца провел с Терентьевым бок о бок и не знал, что он такой душевный человек. Значит, полковник приглядывался к ним, к гвардейцам. Высокое звание — гвардейцы, но для партизан его надо было подтвердить. Эх, скорее бы поправиться. А Борис каков, а?

Тебеньков появился на другой день, устало опустился рядом с сержантом.

— Чему улыбаешься? — спросил Борис, укладывая возле ног автомат. — На поправку потянуло?

— На поправку, — кивнул головой сержант, не гася улыбку. — Только Водичка сердится: много, говорит, хожу.

— А ты плюнь на этого Водичку. Коновал. Его ж, по-моему, до войны к больным не подпускали. А здесь он главный лекарь.

— Напрасно ты о нем так.

— Разве только руку набил. Это может быть, — сдался Борис. — Я ведь с ним дела не имел. И не дай бог иметь. Как поживает наша спасенная?

— Маша? Поправляется. Водичка перед ней на цыпочках ходит. В санчасти метит оставить.

— Да-а, — задумчиво произнес Тебеньков. — Крепко надругались над нею палачи. Вот ведь гады — ребенка убили, а с ней что сделали? Красивая она. Чем-то напоминает мне Аленку. Да что душу травить…

Смеркалось. Слышались приглушенные голоса, словно гудел пчелиный рой: многие сегодня вернулись в лагерь. Кое-где между деревьев мелькали светлячки самокруток.

— До самого Брянска ходили, — задумчиво продолжал Тебеньков. — Войска на восток прут — в глазах рябит. Куда ни ткнешься — везде немец.

— Ночью иногда проснешься, — сказал Соколов. — Прислушаешься. Словно бы по земле гул передается, глухой такой: бу-у-у, бу-у-у.

— Дерутся на фронте здорово, — вздохнул Тебеньков. — Полковник мне говорил, техники на Курской дуге — видимо-невидимо. И знаешь, Толя, оказывается, и наши земляки там.

— Какие?

— Уральский добровольческий танковый корпус. Тоже Терентьев говорил.

— Здорово! Целый корпус! Сколько сразу земляков.

Помолчали. Потом Соколов сказал:

— Полковник вчера меня навестил.

— Навестил? — обрадовался Тебеньков. — Тогда порядок! Считай, что теперь ты настоящий партизан. Полковник, он, брат, знает, что делает. За здорово живешь не подойдет, а раз подошел, стало быть, признал. Рад за тебя, земляк.

— Но кое-что касалось и тебя, — лукаво поглядел Соколов на Бориса. — Ты почему мне не рассказал, за что орден получил?

— Вон ты о чем! Ладно, дело прошлое. Что вспоминать?

— Полковник приказал тебе — рассказать!

— Ну, раз приказал, — улыбнулся Борис. — Тогда слушай. Я ведь перед войной кадровую отслужил. А война началась, меня сразу в полк — и на Запад. На Десне нас, что называется, раскокали. Был полк и нету полка. Меня тогда в бок зацепило, уковылял в леса. Один остался. Идти не могу. Думаю, заберусь в глушь, вырою себе под землей нору и буду жить. А там, может, и наши вернутся. Тогда-то я и наткнулся на капитана Терентьева. С ним было человек тридцать, не больше. Взяли они меня к себе, но прежде Терентьев допрос учинил:

— Стрелять умеешь?

— Я ж кадровик, товарищ капитан!

— Хорошо. Холода и голода не боишься?

— Да я ж тракторист, товарищ капитан!

— Хорошо. В лесу ориентироваться умеешь?

— Я ж уралец, товарищ капитан.

Засмеялся Терентьев и говорит:

— Истинно партизанская душа!

Однажды мы подорвали мост через речку, железнодорожный мост, небольшой, а важный. Представляешь, немцы его за сутки восстановили, все бросили, а восстановили. Терентьев приказывает: «Подорвать!» Сунулись — не тут-то было! Проволоку в четыре ряда нагородили, консервные банки на нее навешали, охрану усилили. Ни черта не получается. А Терентьев свое: «Подорвать!» Как тут подорвешь? Сходил я к мосту, присмотрелся, а потом говорю Терентьеву: «Подорву. Дайте двух человек и взрывчатки». Дали. Ушел. Потом мне рассказывали, в ту ночь в лагере никто не спал. Терентьев, поверишь, всю ночь ходил по полянке: руки назад, ходит и ходит взад и вперед. Остановится, прислушается и опять ходит. Ночь на исходе, а взрыва нет. Значит, опять не вышло. И вдруг: бу-мм! Терентьев аж крикнул от радости:

— Ах ты, сукин сын! Ведь подорвал!

Появился я уже утром, измученный. Стал докладывать. А Терентьев схватил меня и давай целовать…

— Ты мне про Терентьева не рассказывай. Ты лучше о себе. Как тебе удалось?

— Очень просто. Взял лодку, нагрузил ее взрывчаткой, поставил взрыватель полевых фугасов, а в него вставил длинный прут. Чтобы он не качался, как антенну, ниточками к лодке чуть-чуть закрепил. Подвел лодку поближе к мосту, замаскировал и пустил по течению. Мост-то сделали деревянный. Ну, лодка подплыла, зацепилась прутом за брус — и будьте здоровы! Потом еще раз взорвал, а третий раз не удалось. Поняли, наверное, нашу хитрость: и по воде протянули проволоку. Вот за это я и получил орден.

Тебеньков говорил неторопливо, а сам уже орудовал ножиком.

Вдруг Борис перестал стругать, вытянул шею, прислушался. Напряг слух и Соколов.

— Слышишь? — шепотом спросил Борис.

— Зенитки, — определил сержант.

— Сейчас гостинцы будут.

И словно в подтверждение слов Тебенькова, издалека донеслись стрельба зениток и взрывы, заглушенные расстоянием.

— Крепко дают! — улыбнулся Борис и не успел Соколов слово сказать, как Борис, положив нож и деревяшку на землю, побежал к сосне, что одиноко высилась на вырубке, немножечко левее основного лагеря. Партизаны часто лазили на эту сосну и по необходимости, чтобы понаблюдать за окрестностями, и без необходимости, чтобы полюбоваться лесными далями. Тебеньков взобрался на сосну без труда: на стволе были набиты скобы. Взобрался к самой вершине и почувствовал, как, покачиваясь, стонет ствол.

Наверху было светлее, хотя июльские дремотные сумерки лежали уже на шероховатой поверхности хвойного моря. Местами лес расступался: там были вырубки или поляны. Небо было исключительно чистым, бездонным.

Севернее картина была иной. Почти на слиянии лесного моря и небосклона полыхало зарево пожара — там находилась узловая железнодорожная станция Брянск. Багровое зарево трепетало. То оно неудержимо прыгало вверх, и дрожащие отблески его рвались в звездную синеву, то оно сужалось, не в силах побороть дремотную сумрачную синь ночи. А высоко над заревом вспыхивали и моментально гасли яркие светлячки, и Тебеньков понял, что это разрывы зенитных снарядов. А вон с разных концов почти к одной точке потянулись светлые пунктиры. Они забирались высоко и один за другим гасли. Это трассирующие пули крупнокалиберного пулемета. В какой-то миг зарево особенно заметно вздрогнуло, в следующий момент оно прыгнуло вверх, и отблеск его качнулся над лесным массивом и приблизился настолько, что Тебенькову показалось, будто сейчас светло будет и здесь, у сосны, на которой он пристроился. А несколько позднее партизан услышал глухой, протяжный взрыв: видно, бомба попала в боеприпасы.

— Орлы! — засмеялся Борис. — Ай, какие молодцы! — радовался он работе советских летчиков.

Когда возбужденный виденным Тебеньков спустился в темноту леса, Соколов спросил у него:

— Ну, что?

Борис рассказал; и оба еще долго не спали, толкуя о последних событиях на фронте, о недавно начавшейся битве за Орел и Курск.