Суровая юность

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Осенью прошлого года, когда Красная Армия на юге отступала, и особенно после февральского наступления наших войск в этом году, детский дом пополнился новыми ребятами. Воспитателей не хватало. Раиса Петровна обивала пороги гороно, просила, требовала, ругалась, но ей неизменно отвечали:

— Ничем помочь не можем. Будут люди — пошлем.

Наконец прибыли две пожилые, опытные воспитательницы. Раиса Петровна успокоилась. И вдруг в начале мая прибыла третья. Она явилась к директору утром, робкая, будто чем-то испуганная. Глубоко посаженные карие глаза смотрели настороженно. Грубые от работы маленькие руки нервно теребили крохотный, подрубленный зелеными нитками носовой платок. Раиса Петровна сначала не поняла, что надо этой невысокой, крепко сбитой девушке. А когда узнала, что это новая воспитательница Нина Логинова, вздохнула и подумала: «Господи, да ведь ее еще самое воспитывать надо. Ох, чует сердце, придется мне с нею повозиться». Нахмурившись, спросила:

— Что же ты, голубушка, по своей воле пришла или по приказу?

— Меня послали, — тихо ответила Нина, потупив взгляд. — Горком комсомола послал.

— Представляешь, что тебя здесь ждет?

Нина Логинова молча покачала головой, и это окончательно рассердило Раису Петровну.

— Я тебе хочу сказать, — решительно начала Раиса Петровна, — что если у тебя нет желания работать здесь, то могу позвонить в горком комсомола. Легче не делать ошибку, чем ее потом исправлять.

Нина пристально посмотрела на директора и твердо ответила: — Я никуда отсюда не уйду.

Год был трудный. Рабочие Южноуральска, в котором жила Раиса Петровна, сутками не выходили из цехов. Не хватало продуктов, не хватало одежды, топлива — самого необходимого. Постоянно чувствовалось напряжение. Ребята из детского дома этого не знали: кушали они сытно, одевались хорошо. Даже не все воспитатели представляли себе, каких неимоверных усилий стоило Раисе Петровне создать это благополучие, а городу поддерживать его. Однажды она зашла в горторготдел. С заведующим — усталым, молчаливым, хромым мужчиной лет сорока пяти — они подсчитывали, что в ближайшее время можно выкроить для детдома. И когда Раиса Петровна собралась уже уходить, в кабинет заведующего вошла девочка лет десяти-двенадцати, с огромными заплаканными глазами на бледном личике. Она была по-взрослому серьезной, озабоченной. Подойдя к столу, девочка сказала:

— Дяденька, у нас больше нету хлеба. Володька потерял карточки.

Заведующий зажал руками голову, а девочка смотрела на него так умоляюще, что у Раисы Петровны больно сжалось сердце, а на глазах выступили слезы. Она не ушла до тех пор, пока не убедилась, что девочке помогли. Новикова возвращалась в детдом и думала: «Какой же ценой должны заплатить проклятые фашисты за горе и слезы, за детские лишения, за варварство, за все, все? Какой?»

Трудная группа досталась Логиновой. Это были замкнутые, недоверчивые ребята — маленькие старики, от десяти до тринадцати лет. На глазах у некоторых погибли родители. Многие из них, попав в круговорот войны и оторвавшись от родных, помотались по прифронтовым и фронтовым дорогам; хлебнули немало, всякого навидались. Некоторые побывали в госпиталях после ранения. Нина день за днем убеждалась, что ребята не замечали ее. Что бы она им ни говорила, они слушали молча, не возражали, а делали по-своему. Она стала злиться, а как-то даже расплакалась, оставшись наедине. Тут-то и нашла ее Раиса Петровна, увела в свой кабинет и, подробно расспросив, в чем дело, посоветовала, найти ребятам какое-нибудь интересное дело, увлечь их.

Однажды вечером Раиса Петровна зашла в комнату, в которой жили ребята группы Логиновой. Раиса Петровна остановилась. Оживленные ребята ее не заметили. Они окружили Нину и наперебой что-то говорили. Нина стояла в ребячьем кругу веселая, щеки порозовели. Чувствовалось, что девушка чувствует себя сегодня уверенней, чем всегда. Порадовалась Раиса Петровна перемене. А ребята между тем кричали:

— Пусть здесь живет! Пусть!

— Нина Васильевна, а ужа можно?

— А сороку?

— Можно, можно, ребята! Только вы так не кричите.

Первым заметил появление директора Юрик, самый маленький в группе. Он подбежал к Новиковой и радостно сообщил:

— Я поймал ежика, Раиса Петровна!.. Спросите у Нины Васильевны.

Нина повернулась и смутилась, покраснела.

— С экскурсии вот пришли, — застенчиво улыбнулась она.

— А мы живой уголок сделаем! — сказал тщедушный Васек. Он тоже подошел к Раисе Петровне, прижался к ней. Она погладила мальчика по голове и спросила:

— Ты доволен, Васек?

— Очень! — и он посмотрел на директора с улыбкой: еще бы не быть довольным, ведь теперь у них будет живой уголок.

А в кабинете, куда Раиса Петровна пригласила девушку, Нина расплакалась.

— Ох, не люблю девичьих слез, — сурово сказала Раиса Петровна. — Ну полно, полно.

Успокоившись, Нина проговорила:

— Я к вам уже приходила, но вас не было. Алик опять убежал. С самого утра. Я уж извелась с ним.

— Ничего, не все сразу. У тебя сегодня ребят как подменили. Куда же, интересно, он бегает?

— Не знаю. Из него слова не вытянешь. Стану разговаривать, набычится и молчит. А под конец скажет: «Я и завтра убегу. Ничего вы мне не сделаете».

— Приглядись к нему попристальнее, может, и поймешь, что надо делать.

— Хорошо, — тихо произнесла Нина.

Она не уходила. Видела Раиса Петровна, что еще что-то гнетет девушку, что-то она еще хочет сказать, но не решается, и подбодрила:

— Ты говори, говори.

Нина снова заплакала.

— Дома что-нибудь? — догадалась Раиса Петровна.

— Несчастье… — Нина склонила голову, закрыв глаза платком.

Раиса Петровна усадила ее в кресло, сама села напротив.

— Брата убили… Похоронная пришла… Мама, как узнала, слегла. Ей очень плохо…

Новикова не утешала. Только молча прижала к себе голову девушки. Раиса Петровна знала это горе, ох, как знала. И еще долго после ухода Нины старая учительница, не зажигая огня, задумчиво сидела в своем кабинете. Потом подошла к окну, раздвинула штору.

Вечер был теплый. Озеро, на берегу которого расположился детский дом, дремало. В темной глади спокойно отражалось звездное небо. На том берегу в сумерках чернели дома, маленькие, одноэтажные, бревенчатые. Да и весь горнозаводский Южноуральск был одноэтажным и бревенчатым.

Налево, над узким горлышком воды, соединяющим это озеро с заводским прудом, повисла громада каменного моста, а за ним, за темными силуэтами домов, в густую синеву неба то и дело вгрызался яркий огонь электросварки. Там завод.

И городок, и окрестные озера, леса и горы притихли, притаились в ночной тишине. И, может быть, в такую, немножко жутковатую, тишину особенно думалось о трагедии, которую переживала Раиса Петровна, переживали близкие ей люди, переживал весь народ в трудный военный год. Где-то там, на западе, не было такой тишины. В руинах лежали города и села, день и ночь гремели кровавые бои. Где-то там, на западе, в тихую летнюю ночь стонала попранная врагом земля, не спали измученные люди, с надеждой прислушиваясь к далекой канонаде: не возвращаются ли в их истерзанные края родные солдаты-избавители?