Суровая юность

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Лейтенант Тараканов жил тихой, незаметной жизнью. Устроился агентом по снабжению на механическом заводе, частенько бывал в командировках. Жил в общежитии. В комнате их было трое: два молоденьких токаря и он. Ребята были веселые, общительные, и им не нравился молчаливый и замкнутый сосед. Тараканов даже не знал имен своих товарищей по комнате и не особенно стремился узнать. Однажды нечаянно подслушал такой разговор:

— Меланхольный какой-то у нас с тобой сосед, — сказал один из жильцов. — Словно стукнули его из-за угла по башке, а он опомниться до сих пор не может.

— Ты, Петро, брось о нем так говорить. Человек на фронте был, больной, видишь, какой худющий. У него, говорят, в животе рана. У партизан воевал, всякого навидался.

— А что я не видел фронтовиков? — возразил тот, которого звали Петром. — У меня знакомый один без ноги вернулся, думаешь, он нюни распустил? Ничего подобного! Веселый парень. Я, говорит, на фронте нахлебался всякого, а чего же мне грустить теперь.

— Люди разные бывают.

— Вот я и говорю: меланхольный у нас сосед. Где-то пришибло его крепко.

Тараканову стало жалко, себя. Жалел себя частенько. Временами живот болел нестерпимо, а все от пищи. Какая диета в командировке? И не только в командировке. И здесь в столовой такой мутью накормят, что после этого дня два мучает нестерпимая боль в животе. Тогда Тараканов думал: «Почему я такой несчастный? Почему не везет в жизни? Двадцать восемь лет прожил на свете, а что хорошего видел? Детство только…»

Да, детство представляется сейчас, как сплошной солнечный день в тихой небольшой деревушке. Возле дома палисадничек, в палисадничке — яблони. За деревней — светлая речушка с темным омутом, а по берегам — ракиты, большие, развесистые, задумчивые. Целыми днями пропадал с друзьями или на речке, или в лесу, или на старой разрушенной мельнице. Ни забот, ни горя, ни дум. Мать к нему была ласковая. Больше всего на свете любил Генка Тараканов мать и сестренку Машу, она была на два года младше его. Отца помнил смутно: умер он, когда Генке было три года.

А подрос Генка, подался в город: зарабатывать хлеб. С тех пор и пошло. Попал под аварию на заводе — сломал ногу. Провалялся в больнице месяцев шесть. Полюбил девчонку — она взаимностью не отвечала.

В войну случилось такое… Жутко вспоминать. И это тяжелое ранение в живот. Врачи уверяют: жить будешь, только беречься надо. Водка и табак — яд смертельный. Берегся, от всего воздерживался, скрежетал зубами и думал исступленно: «Я буду жить, я хочу жить! Я буду беречься!» Чуть не криком кричал про себя эти слова, но репьем зацепилась страшная мысль: не выжить! От кого-то Тараканов слышал: ранение в живот — смертельное. Смерть мучительная, долгая. Гнал изо всех сил, старался заглушить эту мысль, а она преследовала неотступно, особенно по ночам. Просыпался в поту, злился на соседей: храпят во всю глотку. Им что! Им легко! Посмотрел бы какими меланхольными они бы стали на его месте.

По городу ходил мало. Если ходил, то боялся поднять глаза. Постоянно казалось, что непременно встретится с Новиковой. Сворачивал на другую улицу и думал: «Сейчас сверну за этот дом, а она навстречу. Тут как тут, лицом к лицу». Боялся этой встречи, словно бы Новикова могла его всенародно отхлестать по щекам или, того хуже, застрелить на месте. От этой мысли он не мог отделаться. Однажды увидел ее, скорее, не увидел, а почувствовал, что она где-то близко, физически ощутил ее присутствие. Поднял голову, вздрогнул, круто свернул на другую сторону улицы. К счастью, Новикова не заметила его, но сердце в груди колотилось бешено, ослабели ноги, он покрылся холодным потом. «Фу, черт, — выругался про себя Тараканов. — Так и с ума сойти можно».

Однажды боли в животе стали нестерпимыми, и Тараканов отправился в госпиталь. Врач внимательно осмотрела больного и сказала, что ему необходимо на недельку-вторую лечь в госпиталь. Тараканов покорно согласился, только попросил разрешения сходить до общежития — кое-какие вещи прибрать да заодно доложить начальству, куда выбывает.

Когда Тараканов вышел от врача, он невольно осмотрелся. Был чудесный солнечный день. Прямо перед корпусами высились две голубые ели, гордые, красивые. За кустами сирени голубело озеро. И снова Тараканов пожалел себя: ему уже не до красоты, он не может ничем наслаждаться: боль в животе постоянно напоминала о себе, все тело было во власти этой боли.

Неожиданно Тараканов похолодел: навстречу ему, весело ковыляя на костылях, спешил лейтенант Борисов. Тараканов не мог ошибиться. У Борисова была приметная физиономия: рыжий, лицо усыпано золотистыми веснушками — курице негде было клюнуть; нос как пуговка. И таким веселым, простодушным было это лицо, что оно вызывало симпатию с первого взгляда.

Тараканову было не до симпатий. Он покрепче натянул фуражку на глаза и зашагал прочь, хотя и слышал, как кричал Борисов:

— Тараканов! Лейтенант!

Тараканов прибавлял шагу. В эту минуту он даже позабыл о боли.

Нет! В госпиталь не ляжет. Никто иной, как Борисов был свидетелем начала его позора. И хотя тот знал только начало, не предполагал ничего о дальнейшем падении Тараканова, но все равно встречаться с Борисовым было опасно.

…Тогда немцы пятый раз атаковали их позиции. Пять раз расшибались их атаки о твердость полка, державшего оборону. На шестой раз у Тараканова не выдержали нервы. Когда на окопы поползли танки, а за ними бежали фашисты в серо-зеленых мундирах, Тараканов в ужасе выскочил из окопа и бросился бежать. За ним, охваченные паникой, кинулись бойцы взвода, которым он командовал. Снялся с позиций и соседний взвод. Борисов с искаженным яростью лицом что-то кричал убегавшему Тараканову, размахивая пистолетом, кажется, даже стрелял в него.

Били танковые пушки. И в тот момент, когда Тараканов хотел перепрыгнуть какую-то канаву, впереди вырос огненный всплеск, в глаза ударило горячим песком, и Тараканов потерял сознание.

Так он оказался в плену.

…И вот такая встреча. Земля велика, и все-таки тесно на ней. Первой мыслью, когда Тараканов пришел в себя, была мысль — бежать из этого города, бежать, немедленно бежать. Но куда? К кому?

От детского дома до госпиталя было километра три. Дорога проходила по сосновой чаще, стройной, могучей, даже солнечные лучи здесь редко пробивались к земле.

Ребята шли по двое, а впереди них — Нина. Федя Климов вышагивал позади всех, вразвалочку, держа руки в карманах, словно бы хотел подчеркнуть, что на все ему наплевать, что ничем его удивить нельзя: не такое приходилось видеть. Рядом, немного подражая своему новому товарищу, шел Алик. За эти дни они подружились — водой не разольешь. Алик упросил Васька поменяться койками с Федей, и теперь они даже спали рядом. Вот перед глазами ребят возник серый дощатый заплот. За заплотом зеленели березы, сирень вперемежку с соснами, а между ними уже видны красные крыши госпиталя. У ворот детдомовцев остановил дневальный. Он позвонил кому-то по телефону, долго толковал в трубку о мальчиках и, наконец, махнул Нине рукой:

— Валяйте!

Во дворе встретились первые раненые, в полосатых халатах. Кто передвигался на костылях, у кого руки были в гипсе.

Детдомовцев встретила молоденькая сестра, она смерила Нину строгим взглядом и повела группу за халатами. Мальчишки смеялись друг над другом: в белом они выглядели смешно, были похожи на зайчат.

— Пойдете к лежачим больным, — сказала сестра и, гордо вскинув голову, увенчанную косичками, повела всех к крайнему корпусу с высоким крыльцом.

В коридоре стояла тишина. Пахло не то карболкой, не то другим лекарством. Сестра развела мальчиков по палатам. Алик смело направился в конец коридора: бывалый здесь человек. За ним потянулся Федя.

— А вы можете в любую, — сказала Нине сестра, да так важно, будто дарила ей по крайней мере весь этот дом.

Нина хотела зайти в палату, куда исчезли Алик и Федя, но раздумала и вышла на крыльцо.

На крыльце сидел раненый. Левая нога, забинтованная до колена, была у него неестественно толстой. Рыжие волосы были острижены под машинку, и голова показалась Нине розовой, круглой.

Когда Нина входила сюда, раненого не было. Появился он недавно. Он кормил кур. Куры, кудахча и толкая друг друга, кидались на подачку. Среди них было два петуха: один гордый, белый красавец с ярко-красным гребнем, а другой неказистый, захудалый, у него даже гребень почернел, наверно, обморозил. Однако этот захудалый, серо-буро-малиновой раскраски петушишка был верткий, как бес, и задира. Белого красавца раненый звал «напыщенным дураком», а второго — «вахлаком». Всякий раз, когда на землю летели крошки, первым возле них неизменно оказывался «вахлак» и бойко звал кур. Белый подходил, не торопясь, с гордо поднятой головой и всегда опаздывал.

Раненый корил его:

— Верблюд! Дурак напыщенный!

Занятие, вероятно, очень нравилось раненому, и он не скоро обратил внимание на Нину. Но вот оглянулся и удивленно посмотрел на нее. Она улыбнулась. Уж больно интересным было лицо раненого: как красное солнышко, а глаза серые, словно пасмурное небо.

— Вы чему, товарищ, смеетесь, если не секрет? — сердито спросил он Нину.

— Секрет, — сказала Нина.

— А я вас, знаете, вижу в первый раз. Новенькая?

— Новенькая.

— В том корпусе работаете?

— Нет.

— А! Вы, наверно, из канцелярии?

— Нет, не угадали.

— Скажи, пожалуйста! А я всегда угадывал. Да вы садитесь! — он подвинул к себе костыли, и Нина села рядом.

— Все равно угадаю, — продолжал словоохотливый раненый. — Вы пришли с теми пацанчиками. Верно?

— Теперь верно, — засмеялась Нина.

— Из детдома?!

— Да.

— Я как-то разговаривал по телефону с детдомом. Вы, случайно, там воспитательницу Логинову не знаете? Сердитая. Наверно, старая мегера.

Нина рассмеялась.

— Чего вы смеетесь? — обиделся больной.

— Может быть, я когда-нибудь и буду старой мегерой.

— У-уу! — заулыбался Борисов. — Разрешите представиться: Жора Борисов — гроза фашистов из гордой царицы полей. А вас, наверное, Светланой зовут? Сколько я ни встречал таких чернявых, как вы, с такими глазами-омутами, их всех звали Светланами. И я понял: люди умеют шутить.

— Нет, на этот раз ваша проницательность не помогла. Меня зовут Ниной.

— Знаете, я только что хотел это вам сказать. Да, кстати, почему вы запретили Алику ходить к нам? Замечательный пацан!

— Во-первых, этот замечательный «пацан» скрывал, куда он бегает, а во-вторых, он дрянной мальчишка.

— Да что вы говорите! У вас неправильное представление о мальчишках.

В это время прибежал Васек и закричал:

— Нина Васильевна! Там Алик и Федя дерутся!

— Вот вам замечательный пацан, — усмехнулась Нина, поднимаясь, и поспешила к месту драки, в коридор. Поковылял туда и Борисов. Потасовка была в разгаре, когда подоспела Нина. Алик был проворней Климова, зато Федя был на голову выше своего противника. Федя схватил Алика за волосы, а тот вцепился зубами в руку. Борисов остановился в трех шагах от места схватки и принялся оживленно комментировать сражение.

— Под дых ему, Алик, под дых! — советовал Борисов. — Эй, ты, длинный, это уже не по правилам! Драться надо честно!

— Как вам не стыдно! — разозлилась Нина, безуспешно пытаясь разнять драчунов. — А еще фронтовик!

Борисов почесал затылок, молча подковылял к дерущимся и взял за ухо Федю:

— На губу захотел?

Алик, чувствуя, что противник отпустил его, шмыгнув носом, поднял с пола красную звездочку, какую носят военные на фуражках. Это ее не поделили друзья.

— Дай сюда! — приказала Нина. Алик повиновался, отдал звездочку.

— Марш на улицу! — выпроводила драчунов Нина. — Я еще с вами поговорю.

А Федя и Алик, как будто ничего между ними не случилось, вышли на улицу.

— Обе дерущиеся стороны пришли к трогательному единодушию, — сказал Борисов. — Чудесные ребята! Знаете, а я вам завидую.

Нина готова была зло обругать Борисова. Но сердиться на него было просто невозможно.

— Это вы испортили Алика, — укорила девушка раненого.

— Как испортили? — удивился Борисов и даже костылем о пол стукнул. — Мы его воспитываем в духе героизма. Я только один рассказал ему, наверно, сотню фронтовых случаев.

— Вы расскажете! — засмеялась Нина.

— А что? И вам могу.

— Нет уж, спасибо.

— Зря. Я бы мог. У меня, знаете, случаев много было, страшных и смешных. Мне вообще везет на них. Вот совсем недавно был такой случай. Служил у нас в роте один лейтенант, Тараканов его фамилия, дундук, трусишка. Вот подумал я о нем невзначай, — и что же вы думаете? — вышел прогуляться, гляжу, а он идет мне навстречу! С того света явился: «Свят, свят, свят», — шепчу про себя, а потом как заору: «Тараканов! Лейтенант!» Он и сгинул. Пропал. Во, какой случай был.

— Фантазия у вас большая. Вы стихов не пишете?

— Пробовал. Хуже Пушкина получается. А я хотел, чтобы лучше. Вот и бросил.

Легко и приятно было с этим Борисовым. Когда Нина собрала ребят и повела к выходу, Борисов окликнул ее.

— Кстати, Нина, — сказал он, — у нас с девяти до двенадцати врачебный обход. Учтите на другой раз. В эти часы не пустят. А в остальные, — пожалуйста, почаще.

— Спасибо, — улыбнулась Нина и попрощалась с веселым лейтенантом.

После встречи с Борисовым Тараканов несколько дней находился в подавленном состоянии. Борисова он знал с сорок первого года. Вместе отступали от Барановичей, а под Мценском в сорок втором воевали в одной роте. Именно там и бросил Тараканов во время фашистской атаки свой взвод. Там и попал в плен.

Что же теперь делать? Сменить фамилию? Невозможно. Скрыться? Но как скроешься? Чтобы выехать из города, нужен пропуск. Просто так, за здорово живешь, пропуска не дадут. При первой проверке задержат и отведут, куда надо. Хуже будет. Во-вторых, должен ждать оттуда человека.

В одну из бессонных ночей дошел до отчаянья. Самым простым спасением от всех невзгод ему представлялось самоубийство. Мучительные боли, страшное положение отщепенца, боязнь разоблачения — это же сплошная пытка, а не жизнь! Но Тараканов безумно хотел жить. И как бы ни проста была мысль о самоубийстве — тогда бы одним махом разрубились все узлы — она все-таки пугала Тараканова.

Остро и неотступно преследовал вопрос: как жить дальше? Чаще и чаще подумывал о том, чтобы прийти, куда следует с повинной головой. Даже представлял, как получится. Его, конечно, примут сразу же, спросят: «Как же это, лейтенант, получилось?» Струсил, бросил взвод, без сознания раненый попал в плен и потом предал.

…Лежал в каком-то сарае, соломенная крыша его просвечивала во многих местах. Хотел подняться, но вскрикнул от нестерпимой боли в животе и опять потерял сознание.

Очнувшись, заметил, что лежит на прелом сене, что в сарае находится еще один раненый — солдат.

Сделалось страшно. «Это же смерть! Смерть, смерть! Но я хочу жить!» И Тараканов закричал. Солдат, обросший бородой, с ввалившимися щеками, простонал:

— Перестаньте, лейтенант. Какой толк от вашего крика?

Замолчал. Но страшный призрак смерти парализовал волю. Когда застонал, солдат матерно выругался, обозвал его щенком и со стоном поправил ногу, почерневшую и опухшую от гангрены. В дверях появился часовой. Он что-то крикнул и погрозил автоматом.

— У, собака! — сказал солдат. — Стреляй! Ну, чего не стреляешь?

Часовой вышел.

Тараканов крепко перетрусил.

Миновал день, другой. Тараканову становилось хуже и хуже. От бурды и от черного хлеба с отрубями тошнило. Однажды в сарае появились три немца. Постояли у дверей, о чем-то посовещались и начали осмотр раненых.

Тараканов приободрился: что, если окажут медицинскую помощь?

Маленький жирный немец с красным лицом наклонился над Таракановым, цепко и безжалостно стал ощупывать живот. Тараканов стонал, плакал, еле сдерживаясь от крика. А немец равнодушно делал свое дело, не замечая страданий Тараканова, и изредка переговаривался со спутниками, которые безучастно стояли тут же.

Потом они подошли к солдату. Маленький краснорожий немец покачал головой, цокнул языком. Солдат глядел на него ненавидящими глазами, поманил его к себе пальцем. Немец оглянулся на спутников, словно бы прося разрешения, и нагнулся над солдатом.

Случилось для Тараканова непостижимое. Солдат тонкими костлявыми пальцами схватил немца за борт мундира и с неожиданной силой притянул к себе, обнял его за шею и впился в лицо. Раздался истошный вопль. Немец рванулся назад, но крепко держал его солдат, хотя и был очень истощен. Немец рванулся еще раз и упал к ногам спутников.

— Мало тебе гаду! — крикнул солдат. — Задавить бы тебя, собаку!

Лицо его было в крови врага. Высокий немец выхватил пистолет и, не целясь, выпустил обойму в солдата. Тот дернулся, судорожно сжал правую руку в кулак и затих. Немцы поспешно убрались из сарая. Тараканов не осуждал поступок солдата, но и не одобрял его. Не произойди этого, возможно, им была бы оказана медицинская помощь, их бы вернули из мертвых. А теперь расправятся и с ним…

Но с ним не расправились. Больше того, на другой день появились солдаты с носилками и взвалили на них Тараканова. Несли по пустынной деревенской улице, свернули в сторону, к яблоневому саду, где была разбита палатка. Его внесли в палатку. Тараканов узнал высокого немца, убившего солдата. Рядом сидел еще один немец. У входа в почтительной позе застыл человек в штатском. Высокий что-то сказал, и человек в штатском на чистейшем русском языке повторил:

— Герр гауптман спрашивает, какой вы части.

Тараканов ответил. Ему задали еще вопрос. Он снова ответил, чем вызвал довольную улыбку и похвалу гауптмана.

С этого момента жизнь Тараканова резко изменилась. Его поместили в крестьянскую избу. И тот самый краснорожий немец, который ходил теперь с повязкой на лице, стал лечить Тараканова.

Рана заживала медленно. Когда Тараканов почувствовал себя более или менее сносно, появились гауптман и человек в штатском — переводчик. Гауптман был в хорошем настроении. Он похлопал Тараканова по плечу и что-то сказал.

— Господин гауптман изволил заметить, — перевел штатский, — что выглядите вы недурно. Господин гауптман интересуется также, не нуждается ли в чем-нибудь лейтенант.

— Ни в чем, — нелюбезно ответил Тараканов.

Гауптман что-то сказал. Переводчик передал, что господин капитан интересуется родными лейтенанта. Не его ли мать и сестра проживают в деревне Сазоновка и не оттуда ли лейтенант родом?

«Докопались», — со злостью подумал Тараканов, но улыбнулся и ответил, что капитан не ошибается. Уходя, переводчик сунул ему листок бумаги. Тараканов невзначай прикоснулся к руке переводчика и его проняла дрожь. Рука была холодной и влажной. Вот так же противно было в детстве, когда на руку прыгала лягушка, холодная и влажная.

— Господин гауптман советует почитать и подумать, — сказал переводчик.

У Тараканова выступил холодный пот, когда он прочитал эту бумажку. Его хотели сделать предателем, агентом гестапо. Тараканов с остервенением разорвал бумажку и бросил по направлению к двери, исступленно крикнув:

— Не выйдет!

На другой день его бросили в сарай на то же прелое сено. Уже наступила осень. Сарай заливали дожди. Тараканов был только в нательной рубашке и кальсонах. Это была смерть.

Борьба совести и страха была яростной, но недолгой. Страх победил. Тараканов согласился на условия врага. Утешал себя тем, что при первой же возможности убежит к своим и чистосердечно во всем признается. Он скажет, что обманул немцев, чтобы спасти себя для новой борьбы.

Тараканова лечили до той поры, пока он не стал двигаться самостоятельно. После этого гауптман дал ему задание, документы, перевязанные голубой лентой. Может, удастся воспользоваться ими. Эти документы помогут скорее войти в доверие, осесть до поры до времени на Урале. Больше пока от Тараканова ничего не требовали. Когда нужно будет, о нем вспомнят.

В одну из темных, ненастных ночей ему устроили побег в соседнюю деревню. С трудом добрался до деревни, постучал в дом, на который ему указали. Беглеца впустили, приняли как родного, ему было очень плохо, и старушка с дочерью сделали все, чтобы облегчить страдания раненого.

Под утро поднялся переполох. Немцы искали бежавшего лейтенанта, обшарили все дома и сараи. Заглянули и в этот дом, где скрывался лейтенант, но искали без интереса, без пристрастия. Тараканова упрятали надежно, в подполье, и все же хозяйка и дочь пережили тревожные минуты. Тараканов понял, что этот дом у гауптмана на примете. Немцы о чем-то догадывались, но точно ничего не знали. Тараканов попутно должен был им помочь. Хитрый гестаповец убивал сразу двух зайцев. Если старуха имеет связь с партизанами, значит Тараканов будет доставлен туда, куда нужно. Тогда и улики против старухи будут явными. Заодно представится возможность накрыть в этом доме партизанских разведчиков.

Тараканов, обуреваемый самыми противоречивыми мыслями, прожил в этом доме две недели. Иногда содрогался при мысли, что старуха и ее дочь дознаются, кто он такой. Боялся проговориться во сне. Утешал себя лишь тем, что, когда попадет к партизанам, немедленно откроется командиру. Разве он виноват, что старался спасти жизнь для новой борьбы?

За ним пришли ненастной ночью, уложили на самодельные носилки. Очутившись у партизан, Тараканов не рассказал командиру о своем преступлении. Правда, несколько раз порывался это сделать, но каждый раз останавливал вопрос: «А если не поверят? Расстреляют». Даже видел себя, идущего на расстрел со связанными назад руками, ясно слышал приговор: «Именем Союза Советских Социалистических республик…» Ему завязывают глаза, щелкают затворы винтовок… Нет!

Обождет. Соберется с силами и мыслями. И вдруг ошеломила весть: старуха и дочка, которые его прятали, схвачены и повешены. Их участь разделил храбрый партизанский разведчик. Тараканов был потрясен. Больше не думал о признании. Хотелось жить.

Между тем здоровье Тараканова ухудшалось. Врач, старик с круглой бородкой, настаивал, чтобы лейтенанта отправили на Большую землю. Как только наладилась воздушная связь, Тараканова на первом же самолете увезли на Большую землю. Так он попал в Южноуральск. Жил там, боясь всех, а особенно Новикову.

И вдруг Тараканова вызвали в военкомат. Зачем? Что они узнали о нем? Если узнали, то почему в военкомат, а не в другое, страшное для него место?

Поборол страх, явился. Ему вручили письмо. Тараканов как-то сразу осел от пережитого волнения, опустился на стул в коридоре и сидел, пока окончательно не пришел в себя.

На улице трясущимися руками распечатал конверт. Письмо было от сестры. В другое время Тараканов обрадовался бы, а сейчас оно не вызвало особого восторга. Просто не хватало душевных сил после всех треволнений.

Сестра писала:

Значит, опустел отчий дом в тихой деревушке Сазоновке. Маша, наверно, была в партизанах, а сейчас ранена. Она готова зубами рвать каждого фашиста… Фашисты. Лютые враги. Кому враги? Маше, Борисову, всем, всем… А мне? Кто они мне? И враги и друзья?

Тараканов смял в руках письмо и заскрипел зубами: «Когда же все это кончится?» Маша поймет его, Маша поможет! Скорее, скорее сообщить ей адрес!

В конце августа в жизни Нины произошло несколько событий.

Прежде всего, ночью, когда все спали, сбежали Алик и Федя.

Узнав об этом, Нина направилась к Раисе Петровне. Новикова еще не пришла. Девушка не знала, что и предпринять. Вернулась в комнату к мальчикам, подождала там, надеясь, что беглецы вот-вот дадут о себе знать. Но они не появлялись. Раиса Петровна тоже расстроилась, когда Нина рассказала ей о происшествии. Позвонили в милицию. Там обещали принять меры. Нина поехала на вокзал, расспрашивала железнодорожников, не видели ли они двух мальчиков. Никто не видел. И лишь один старичок-путеец, на которого Нина случайно наткнулась, поскреб затылок и задумался:

— Один маленький, другой повыше? Уехали. А вот куда, этого я, доченька, тебе не скажу. Ребята вокруг товарняка крутились, их прогоняли, но они, пострелята, сумели сесть.

Была Логинова и в госпитале, говорила с Борисовым: может, он что-нибудь знает о планах друзей? Лейтенант даже слегка присвистнул.

— Удрали? Вот черти! Знаете, я бы на их месте то же сделал!

— Не говорите, пожалуйста, глупостей, — рассердилась Нина. — Вы что-нибудь о них знаете?

— То же, что и вы. Понимаете, ребятишки удрали на фронт. Я им рассказал, как у нас в части был сын полка, точь-в-точь такой же пацан, как они. Вот они и подались устраиваться в сыновья!

— Пойду сейчас к начальнику госпиталя и пожалуюсь на вас, как вы портите мальчишек.

— А что? — развеселился Борисов. — Это, пожалуй, идея! Идемте!

— Куда?

— К начальнику госпиталя.

Как ни скверно было на душе у Нины, она рассмеялась.

— Вы когда-нибудь серьезным бываете? — спросила она.

— Сколько угодно! Однажды, когда было лет пятнадцать, меня прижал к плетню здоровенный бык. Я его немножечко подразнил, совсем немножко. А он, проклятый, озверел, ну и прижал к плетню. Так, знаете, я тогда орал благим матом. Серьезный был момент и было не до шуток.

— А еще? — улыбнулась Нина.

— И еще, когда фашист хотел меня без ног оставить. Тут я вспомнил и маму и бабушку, словом всю родню до четвертого колена — и, как видите, еще могу отрывать гопака. Ну, а ваши мальчуганы где-нибудь на той стороне Уральского хребта и напропалую мечтают о подвигах.

Нина остро переживала первую крупную неудачу в работе. «Какой из меня воспитатель, если мальчишки не признают меня? Ничего у меня не получается?» — горько думала она.

В эти трудные дни Нина неожиданно получила письмо от Соколова. Она мгновенно забыла о всех неудачах, треволнениях, когда увидела на столе маленький треугольничек из тетрадной бумаги. Треугольничек был не заклеен, а прошит в основании белыми нитками.

Толя извинялся за долгое молчание: нельзя было писать. Сейчас лежит в госпитале. О ранении писал сдержанно, мало; но Нина поняла, что рана у него тяжелая. Сердцем почуяла. Но главное — письмо получено! Он жив, он думает о ней!

Через три дня сообщили в детдом, что беглецы задержаны и возвращаются. Нина поспешила на вокзал и неожиданно встретила там Борисова. Она не сразу узнала его: лейтенант был в форме. Гимнастерка туго схвачена ремнем, сапоги начищены до блеска, а из-под козырька фуражки смотрели на Нину насмешливые глаза. В руках его была тросточка. Рана на ноге еще не зажила.

— Рад приветствовать в вашем лице весь славный детский дом! — козырнул Борисов Нине. — Знаете, я чувствовал, что вы придете встречать моего друга.

— Не угадали, — улыбнулась Нина.

— Неважно! Важно, что вы здесь, а по какому поводу, это не имеет значения. Если не секрет, разрешите узнать, кого ждете?

— Не секрет, беглецов.

— Что вы говорите?! — удивился Борисов. — Моих лучших друзей?! Поймали? Меня бы не поймали. Я, знаете, все равно бы удрал.

Прибыл поезд. Пассажиров было мало. Нина сразу увидела выходящих из вагона Федю и Алика и обрадовалась несказанно. За ними выходил милиционер.

— Возвращаются с почетным караулом, — улыбнулся Борисов. — Здорово, друзья!

Друзья неловко переминались с ноги на ногу, искоса поглядывали на конвоира.

Нина попрощалась с Борисовым и повела мальчиков к машине. Они плелись за нею, покорные, смирные: ничего не поделаешь. А Нина думала: «Дрянные мальчишки молчат, тихонькие такие, а глаза упрямые — опять попытаются убежать. Но мы посмотрим! Ничего не выйдет, голубчики!»

Борисов в самом деле встречал фронтового друга. Тот только что выписался из госпиталя, расположенного в областном городе, и сейчас возвращался в часть. С Борисовым не видался давненько. Вот и решил хоть на денек завернуть в Южноурлльск.

Друзья встретились тепло, долго мяли друг друга в объятиях. Больше всего, конечно, досталось бокам Борисова, ибо приятель его, старший лейтенант, был хотя и нескладно скроен, да крепко сшит. Когда улеглась первая радость встречи, Борисов вдруг приметил молодую женщину в военной форме без погон. Лейтенанта поразили ее глаза — большие, печальные, на бледном, чернобровом лице. Нет, какова красавица!

Борисов потянул приятеля за рукав и прошептал:

— Клянусь, на белом свете нет больше таких глаз. И эту редкость мы с тобой видим, Валька, и будем ослами, если не познакомимся.

— Слушай, не надо, Жора.

Но Борисов заговорщицки подмигнул приятелю, подошел к женщине и отрекомендовался:

— Лейтенант Борисов! Пока еще не комендант этого города, но когда-нибудь буду им. В чудесном Южноуральске вы впервые?

Женщина улыбнулась и ответила:

— Да, впервые.

— В таком случае, лучшего провожатого, чем я и мой друг Валя Чернов, — Борисов кивнул приятелю головой: подходи, мол, медведь, что стоишь, — вам не найти.

— Очень буду вам благодарна, — согласилась женщина. — Мне нужно попасть на улицу Ленина.

— Пустяки! Валя! Бери чемодан! Так. Прошу… Простите, не знаю, как звать…

— Маша.

— О! Мне больше всего на свете нравится это имя. Маша, Машенька! Чудесно!

Маша рассмеялась. Чернов улыбнулся и взял ее чемодан.

Через полчаса все трое входили в молодежное общежитие завода. Когда открылась дверь третьей комнаты, Борисов вдруг удивленно поднял брови: на кровати сидел никто иной, как Тараканов! Да, да, Генка Тараканов, постаревший и с какими-то безумными глазами. Борисов любил во всем ясность, хотел поговорить с Таракановым, но Чернов решительно взял его за руку и вывел из комнаты.

— Неужели ты не понимаешь, что люди давно не виделись, а ты им мешаешь? — сердито проговорил Чернов, когда захлопнулась дверь.

— Не понимаю, — потряс головой Борисов. — Ничего не понимаю!

— Чего ж тут не понимать?

— Она говорила, что приехала к брату? — спросил Борисов.

— К брату.

— Значит, Тараканов — ее брат?

— Какой Тараканов?

— А тот, с безумными глазами. Да. Значит, эта прелестная Маша — сестра этого швындика Тараканова. Нет, каких только чудес не бывает в природе!

Между тем Маша кинулась к брату. Он улыбнулся, но как-то страдальчески, вымучен-но. Тараканов испугался, когда увидел двух военных: думал, пришли за ним. Но это оказались попутчики сестры. Однако страх парализовал его еще больше, когда в одном из военных узнал Борисова.

— Гена, ты разве не рад мне? — спросила Маша, расстроенная рассеянностью брата.

— Что ты, сестренка! Сколько ведь не виделись…

— А ты стал какой-то другой, — тихо проговорила Маша. Она ладонями прикрыла щеки и смотрела на брата пристально, изучающе. — Постарел. И не только постарел. Больно глаза твои нехорошие, Гена, смутные они какие-то.

— Что тебе мои глаза? — обиделся Тараканов и отвернулся к окну.

— Я так к тебе спешила, так спешила, — сказала Маша. — Вот не могу лежать больше в госпитале, терпения моего нет. Нашла тебя и все боялась потерять. Какое-то предчувствие мучило меня: если не соберусь скоро, если не выпишусь пораньше, то опоздаю, не увижу тебя. Ты ж, Гена, один единственный родной человек. Спешила, на крыльях летела… А ты какой-то чужой, Гена. Ты не рад мне…

Она заплакала. Тараканов резко повернулся и воскликнул:

— Маша! Не надо слез, Маша! — он прижал ее к себе. Она уткнулась ему в грудь, всхлипывая. — Все будет хорошо. Все устроится, сестренка.

Но он не верил своим словам.