Суровая юность

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Соколов лечился в Москве. В конце августа его выписали из госпиталя и дали месячный отпуск. Отпуск совпал с другим радостным событием: за боевые дела в отряде Терентьева Соколова наградили орденом Красного Знамени. Теперь у него были две медали «За отвагу» и орден. Анатолий гордился наградами, хотелось показаться отцу бывалым заслуженным солдатом. Хотелось поскорее увидеть Нину, побродить по родным местам. Он стремился к встрече и чего-то боялся. Странное дело! То, о чем он писал ей в письмах, сейчас казалось безумной смелостью. В глаза Нине он, пожалуй, не сказал бы всего того, что писал в письмах.

В госпитале ему выписали новенькое, с иголочки обмундирование. Анатолий прикрепил на гимнастерку боевые награды и выглядел вполне геройски. Приятно было, когда на него заглядывались девушки.

Все было бы хорошо, если бы не грудь, даже после лечения она постоянно давала о себе знать. Анатолий кашлял, а кашель вызывал тупую боль. Врач предупредил сержанта, чтобы за месяц отдыха он основательно поберегся, намекнув, что иначе может начаться туберкулез. И хотя это предупреждение было сделано туманно, осторожно, но оно взволновало Анатолия. Он старался об этом не думать, старался отвлечься.

…Когда Анатолий очутился в вагоне, душном, битком набитом пассажирами, его охватило другое волнение, другие появились мысли. До тех пор, пока не тронулся поезд, мерещилось, что вот-вот кто-нибудь зайдет в вагон, спросит Соколова и скажет, что с отпуском вышла ошибка и сержанту следует вернуться в госпиталь.

На четвертые сутки прибыл в Свердловск. Здесь посчастливилось: в этот же вечер уехал в Южноуральск.

К родным местам подъезжал утром. Было пасмурно. По небу неслись обрывки серых туч, бороздили; верхушки сосен, прятали от глаз горы. Вокруг было сыро, неуютно.

До Южноуральска осталось две пятиминутных остановки. Соколов закинул за спину вещевой мешок и выбрался в тамбур. Не мог усидеть в вагоне: душно, накурено. Соколов волновался. Ему сочувствовали, его ободряли и даже завидовали, а он терпеть не мог всеобщего внимания.

В тамбуре Анатолий прильнул к окну и смотрел, как несутся мимо сосновые леса, мелькают маленькие озерца, обширные лесные елани. Леса уже подернулись налетом приближающейся осени. Нахлынули воспоминания, нахлынули враз, волнующие, неповторимые. К горлу подступил сухой комок, глаза заволокло слезами. В них выразилось все: и радость возвращения, и грусть по прошлому. Кого увидит и таким ли увидит, каким когда-то знал?

Южноуральск! Анатолий спрыгнул на ходу. Приземистое здание вокзала, за ним площадь, за площадью по косогорам раскинулся родной город. Все здесь знакомо до боли!

О приезде Анатолий предупредил отца телеграммой. На вокзале народу было мало. Анатолий пристально вглядывался в лица встречных, огляделся кругом — отца не находил. Заволновался, забеспокоился, заспешил домой. Почему нет отца?

Отец к поезду опоздал. Анатолий увидел его издалека. Он, как всегда, шел, заложив руки за спину, шел неторопливо, основательно, по-хозяйски. Постарел. Поседел. Седеть начал после смерти матери. Теперь голова совсем побелела. Анатолий остановился, подождал, когда отец подойдет ближе. Потом срывающимся от волнения голосом спросил, обращаясь к отцу:

— Не скажите, как мне пройти к Соколовым?

Отец поднял голову, посмотрел на Анатолия покрасневшими глазами.

— Толя — наконец тихо проговорил Василий Андрианович. — Сынок! Ведь это ты! — И у него задергалась левая щека, дрогнули губы. Он протянул к сыну руки.

Отец и сын обнялись, Анатолий ощутил на своей щеке колючее прикосновение отцовского подбородка.

— А сказывали, что поезд опоздает, — произнес Василий Андрианович, когда они направились домой. Анатолий взял отца под руку.

Южноуральск только еще просыпался.

О приезде Соколова Нина узнала в середине дня. С утра ходила с мальчиками в лес — это была, может быть, последняя в этом году прогулка. Через несколько дней начнется учебный год, и мальчикам будет не до прогулок. Возвращаясь, увидела возле детдома на скамейке военного. К ним иногда приходили военные из хозяйственного взвода госпиталя, и Нина вовсе не подумала, что этот военный имеет к ней какое-то отношение. Но когда приблизилась, военный поднялся и шагнул навстречу. Среднего роста, коренастый, широколицый, с умными раскосыми глазами, он показался ей очень знакомым. Кровь прилила к лицу девушки. Она остановилась, пропустила вперед себя мальчишек и сказала ему деревянным от волнения голосом:

— Подождите, я быстро.

— Есть подождать! — улыбнувшись, козырнул Соколов, не спуская с нее глаз. Нина окончательно растерялась, вошла в подъезд, прислонилась к стенке, закрыла лицо руками и так стояла, пока не успокоилась. Кто-то из мальчиков позвал ее. Она поправила волосы и побежала наверх.

Устроив дела, Нина поспешила к выходу.

— Здравствуй, Нина! — проговорил Анатолий, взял ее руки в свои. Тогда, повинуясь влечению, Нина подняла голову и посмотрела в Толины глаза, синие, ласковые. Радостно защемило сердце.

— Здравствуй, Толя, — ответила Нина. Он хотел привлечь ее к себе, но она слегка отстранилась.

Шли медленно, удаляясь от детдома. Разговор не клеился. Ниной овладела скованность, смущала близость Анатолия. Удивительно было, как это она раньше так просто и непринужденно держалась с ним?

Встреча была короткой: Нина торопилась к ребятам. Прощаясь, Анатолий пообещал прийти завтра к концу дня. Весь следующий день Нина не знала, куда деть себя. Пусть бы этот день пролетел быстрей. Нина и не подозревала, как сильно всколыхнет ее приезд Соколова.

Вечером допоздна бродили по городу. Первая неловкость исчезла, говорили обо всем.

У калитки Анатолий привлек девушку к себе. Она попыталась было вырваться, прошептав: «Не надо, Толя». Но он нежно и крепко привлек ее к себе снова, и Нина почувствовала на своих губах его чуть солоноватые, горячие губы.

Она оттолкнула Анатолия, прислонилась спиной к воротам, закрыв лицо руками, полная счастья и светлой радости.

Когда Нина вошла в дом, мать спросила:

— Где же ты сегодня так долго гуляла?

Нина повернулась к матери, и та по радостно-возбужденному, раскрасневшемуся лицу дочери кое-что угадала, осуждающе покачала головой:

— Смотри, девка, не наживи беды.

Нина обняла мать и сказала:

— Что ты, мама! Рассуждаешь ты больно странно.

— Странно не странно, а наживешь ребенка, запоешь по-другому. Близок будет локоть, да не укусишь.

— И охота тебе такое говорить? — обиделась Нина. — Да ты знаешь, с кем я была?

— Видно, что не с подругой. Ой, не теряй, девка, головы. Военные, они народ разный. Попадешь на другого — обольстит и уедет. И будешь ты ни невеста, ни мужняя жена.

— Перестань, пожалуйста. Я же была с Толей Соколовым.

— Не обманывай. Откуда ему взяться-то, Анатолию?

— А вот и взялся.

— Приехал, небось?

— По ранению отпуск дали.

— Да что же ты, глупая, не пригласила его в гости?

— А что ему у нас делать? — засмеялась Нина и обняла мать.

— Каков же он теперь из себя?

— У-у! Сильный, красивый, хороший-хороший!

— И награды есть?

— Вот я за наградами только и смотрела. Есть, конечно.

— Награды есть — значит, самостоятельным стал человеком, не вертопрахом.

Нина лукаво улыбнулась и попросила:

— Мам, а ты расскажи, как с папой встретилась.

— Выдумала. Ложись давай спать.

— Я теперь не усну.

— С какими же глазами завтра на работу пойдешь, коли не выспишься?

— Ну, расскажи, мама, расскажи.

— Смола ты липучая, — вздохнула Юрьевна и погладила дочь по голове. — Встретились и встретились. Ничего особенного. Пришла на вечерку, а он на гармошке играл. Взглянула на него — у меня сердце так и захолонуло. С тех пор и затосковала. А он с Марфой Савиной гулял.

Нина тихо рассмеялась:

— Она же сварливая да старая.

— Дурочка. Разве она всегда такой была? Писаной красавицей была, одно слово — пава. Бровью или плечом поведет — парни готовы были в огонь и в воду. А характером-то, верно, и тогда сварливая была. Помыкала она Васей, отцом-то твоим. А он гордый был, нравом крутой. Поколотил ее однажды и больше не водился.

— Папа и поколотил? Чудное ты говоришь, мама.

— Чудное, так не слушай. Спать ложись.

— Нет, нет. А дальше?

— А чего дальше-то? Попалась ему на глаза, проводил домой раз да другой и пошло. А тут в солдаты его забрали, на германскую. В шестнадцатом раненый пришел, мы и поженились. Революция началась, а потом такая заваруха, не приведи господи. Со всех сторон полезли вороги, вот он и пошел воевать с ними. Я с Семкой горе мыкала. В двадцатом отвоевался, а через год ты на свет появилась.

Нина не могла уснуть: много разных дум родилось в эту бессонную ночь и все сходились к Анатолию Соколову.

Первые два дня промелькнули, как один час. Отец и сестра рассказывали Анатолию о всех знакомых. Толя поведал о фронте.

Но притупилась новизна впечатлений, и он стал томиться бездельем. Раньше всех уходила на работу сестра, потом отправлялся в школу ее старший сын, позднее других отбывал отец, и Анатолий оставался дома с шестилетним племянником. Старшие возвращались домой поздно, уставшие, Анатолия уже не было: он торопился на свидание с Ниной.

И если, бы не Нина, Анатолий постарался уехать в часть побыстрее. С Ниной проводил все вечера и, как-то уступив ее уговорам, зашел в дом. Юрьевна встретила ласково, много расспрашивала о солдатском житье-бытье, напоила чаем, а потом сказала:

— Вы тут распоряжайтесь по-хозяйски, а я схожу к соседке.

Анатолий и Нина рассматривали альбомы, вспоминали училище, шутили, смеялись.

Анатолий пытался разобраться в своих чувствах, но это невозможно было. Любовь нахлынула буйно, неудержимо. Спеша в Южноуральск, думал о встрече, старался представить все. Но не ожидал, что эти встречи так сильно сблизят его с Ниной.

Днем бродил по городу, в один ив солнечных дней побывал на рыбалке, но рыба не клевала, и Анатолий махнул рукой на это бесполезное занятие.

Однажды навестил Данилу Вавиловича, дядю Андрея Колосова.

Данила Вавилович недавно вернулся с работы и ужинал. Он узнал Соколова, обрадовался, пригласил за стол. Завязался душевный разговор, они проговорили часа два.

Об Андрее Данила Вавилович сказал:

— Был он у меня два раза. Неказисто сложилась у парня жизнь. Поторопился с женитьбой, а теперь вот разошелся. Сам мучается, мать мучается, уже не говорю о жене: она скоро должна родить. Кто тут виноват — не берусь судить, — Данила Вавилович поводил вилкой по клеенке и вздохнул, — сердце нельзя рассудить. Пришлась председательница по душе, ездит к ней, а молва худая идет. А той, видать, нравится Андрюшка, привечает — любит, говорит. Насильно мил не будешь, а коль полюбились друг другу — ничто не разъединит. Так спокон веков было, так и будет. Бог с ними. Я им не судья. Если любят друг друга — будет счастье. А коли дурь взыграла — пусть пеняют на себя.

Уходя от Данилы Вавиловича, Анатолий твердо решил съездить в Светиловку, чтобы повидаться с Андреем и отдать письмо старику Тебенькову.

Собрался в тот же день… В село добрался под вечер и без особого труда разыскал дом Колосовых. С тех пор, как он был в Светиловке, мало что здесь изменилось.

Анатолия встретила мать Андрея, Василиса Вавиловна. Попал в удачное время: хозяйка была дома — забежала на минутку перекусить. Собралась уходить, когда появился Соколов. Она посмотрела на него внимательно, но не узнала.

— Андрея? — переспросила она. — Его нет. В командировке. А вы кто будете? Андрюшин сослуживец?

— Нет, — улыбнулся Анатолий. — Мы вместе учились. Соколов моя фамилия. Может, помните?

— Толя Соколов?

— Так точно!

— Господи! — всплеснула руками. Василиса Вавиловна. — Да чего же вы тут стоите? Проходите в горницу. Какая досада,-что Андрюши нет. Вы посидите, я сбегаю в райком, узнаю, в каком он колхозе сейчас, и попрошу, чтоб позвонили ему. Вот обрадуется-то! А он часто вас вспоминает.

— Не беспокойтесь, пожалуйста.

— Да какое тут беспокойство! Заодно и в правление забегу: ждут меня там, сказаться надо. Да вы раздевайтесь.

— Извините, но я на обратном пути к вам заеду. Тогда и Андрей вернется из командировки.

— Куда же вы?

— В колхоз «Победа». Есть такой у вас?

— Как же, как же — есть! Километров пятнадцать отсюда. На побывку приехали или совсем?

— На побывку.

— И снова туда? — спросила Василиса Вавиловна. — И когда же эта война кончится? Вы зайдите в райком, может, кто в ту сторону поедет, подвезет. А то бы переночевали у нас?

— Спасибо. Хочется до колхоза добраться сегодня.

— Может, и Андрюшу там встретите, — печально проговорила она, и Анатолий вспомнил разговор с Данилой Вавилычем.

К сумеркам Анатолий на попутной машине добрался до колхоза «Победа». Домик Тебеньковых, двухоконный, крытый железом, ютился на самой окраине. «Самого бы Бориса сюда, а не меня, — подумал Анатолий. — Да ничего не поделаешь».

На стук никто не отозвался. Во дворе бесновался пес. Анатолий присел на лавочку у ворот поразмыслить, как бы разыскать Тебенькова. Видно, старик на работе. А кто с ним еще живет, не знал, не было никогда об этом речи с Борисом. Но сержант точно помнил, что матери у Бориса нет, померла лет десять назад.

Вскоре Яков Иванович появился. Он был в правлении, когда ему передали, что его разыскивает какой-то военный. У старика заныло сердце, задрожали руки. В первые минуты подняться не мог: такая слабость появилась в ногах. Счетовод посмотрел на Тебенькова с сожалением. Конечно, военный что-то хотел поведать о сыне. А что утешительного?

Был у Якова Ивановича однажды случай. Появился в районе новый главный агроном, демобилизованный по ранению. Приехал в «Победу» впервые и, разыскивая председателя, забрел к нему на квартиру. Яков Иванович увидел гостя в окно. Невысокого роста, в шинели, в фуражке, агроном напугал и обрадовал старика. Старик принял его за сына, кинулся было навстречу, ослепленный великой надеждой.

Но с порога чужой голос спросил:

— Здесь живет председатель?

Яков Иванович устало опустился на скамейку и ответил, глотая слюну:

— Проходите…

В тот раз потухла в сердце Якова Ивановича последняя надежда.

Соколов поднялся, козырнул Тебенькову, представился. Старик, не в силах совладать с собой, кое-как отомкнул замок и, входя в комнату, запнулся о порог и упал бы, если бы не поддержал Соколов. В комнате царило запустение, было неуютно, сразу видно: живет бобыль. Анатолий ожидал встретить бравого человека, каким представлял его по рассказам Бориса, а встретил дряхлого старика, с потухшим взглядом.

Хозяин подвинул Анатолию табуретку, сам сел на скамейку, опустил руки, боясь посмотреть на солдата.

— Я вам привез письмо от сына, — сказал Анатолий, тяготясь молчанием.

— Письмо? — поднял голову старик, торопливо полез в карман за кисетом, принялся скручивать цигарку. В глазах его Анатолий прочитал столько растерянности, что ему стало не по себе.

— От Бориса?

— Да, — Анатолий протянул Тебенькову изрядно помятый и потертый треугольник. Яков Иванович принял его дрожащей рукой, взглянул на адрес, узнал знакомый почерк, и глухие рыдания потрясли старика. Глядя на его сгорбленную фигуру, на склоненную бритую голову, Анатолий вспомнил своего отца, и запершило в горле. Стараясь утешить старика, Анатолий сказал:

— Борис просил меня передать вам низкий поклон.

Яков Иванович как-то неестественно быстро выпрямился и, глядя на солдата заплаканными, покрасневшими глазами, неуверенно прошептал, будто с болью и надеждой отодрал вопрос от сердца:

— Так он жив?

— Ясное дело, жив! — удивился Анатолий.

Тебеньков поднялся, подошел к Соколову, взял его за плечи и еще раз тихо спросил:

— Вы не обманываете меня? Не смеетесь над стариком?

Соколов растерялся, не сразу нашелся, что ответить.

— Я видел его побольше месяца назад. В партизанском отряде были вместе, — проговорил он взволнованно.

Яков Иванович провел рукой по глазам.

— Нет, нет… Это мне кажется… Я ничего не соображаю. Так он жив, Боря мой? Жив?

— Да жив, жив!

Тебеньков, еще не придя в себя от ошеломляющей радости, опять опустился на скамейку, не спуская с Соколова воспаленных глаз. Вдруг его будто кто подтолкнул. Он вскочил, проворно засуетился, приговаривая:

— У меня же водочка есть, как же, берегу на всякий случай! Так мы сейчас с вами и пропустим по маленькой, пропустим обязательно по маленькой. А я, по правде сказать, испугался вас — от Бори-то с сорок первого весточек нет, а в сорок втором похоронную получил…

Тебенькова будто подменили, он совсем не казался беспомощным и хилым, как в начале знакомства.

Они просидели до утра. Старик заставлял рассказывать о сыне во всех подробностях. Он уже изрядно захмелел, блаженно улыбался и называл Анатолия сынком.

Утром старик не выдержал и побежал к соседям поделиться своей радостью.

Новость о том, что у Якова Ивановича сын жив, облетела всю деревню, и утром в дом Тебеньковых набилось полно народу. Тебеньков будто помолодел лет на десять, приветливо встречал всех, а Анатолий не успевал отвечать на вопросы. Позднее всех вошла невысокая, с темными, чуть на выкате глазами женщина. «Сердитая! — подумал Анатолий. — А хороша-а! И властная». Разговор стих, все взоры обратились на женщину.

— Ну, что, Яков Иваныч, — сказала она, проходя вперед, — дождался радостного часа? Спасибо тебе, солдат, — протянула она руку Соколову. Пожатие было сильным, крепким. — Оживил ты у нас старика. Поздравляю тебя, Яков Иваныч. От души рада.

— Спасибо, Анюта.

Но вот ее взгляд сделался суровым, она обвела им присутствующих и строго спросила:

— Уж не на весь ли день собрались сюда? У Якова Ивановича угощения не хватит, солдата утомлять нехорошо, да и нас всех работа ждет.

Один по одному стали расходиться, и скоро изба опустела.

Анатолий собрался в обратный путь под вечер. Тебеньков оставлял его еще на день, но сержант отказался. Соколов уже собрался в путь, когда прибежал мальчонка и передал, что председательница зовет солдата в правление: идет подвода в Светиловку — подвезет.

Анатолий тепло попрощался с хозяином и заторопился. Подвода стояла у крыльца. Мальчишка-ездовой, увидев Соколова, сказал ему:

— Садись, дяденька, сейчас поедем.

Было пасмурно и холодно. Анатолий забрался в короб, сплетенный из ивовых прутьев, и удобно устроился на сене. Хлопнула дверь, послышались голоса.

— А! Солдат уже здесь. Аккуратен! — услышал знакомый женский голос и оглянулся. На крыльце стояла председательница, а рядом — мужчина в телогрейке. Анатолий узнал его, спрыгнул с ходка. Андрей удивленно поднял брови. Несколько секунд смотрели друг на друга.

— Черт! — крикнул радостно, Колосов, сбежал с крыльца, и они обнялись. Отошли на несколько шагов, опять сошлись. Андрей толкнул Анатолия в плечо, и снова обнялись, кружились на месте, произнося что-то радостное и нечленораздельное. Анюта, глядя на них, весело рассмеялась.

…И вот друзья едут в Светиловку. Лошадь плетется медленно. Мальчонка погоняет ее хворостиной, но она не слушается. Это злит его, и он что есть мочи колотит хворостиной по мосластому крупу лошади.

— Оставь ты ее, — просит Андрей. — Идет полегоньку и ладно. Спешить некуда. Вот таковы, Толя, дела. — Снова повернулся он к Соколову. — Работа у меня беспокойная: с людьми, а люди разные. Секретарь райкома у нас хороший. Когда надо, накрутит хорошенько, а надо — поддержит, поможет.

Анатолий посматривал на друга, отмечая про себя, что Андрей сильно изменился, постарел, морщинки глубокие пролегли от глаз к вискам. И руки вот нет.

— Может, слышал: женился я, — продолжал Андрей. — И не живу с женой. В райисполкоме работает. Увижу ее, не знаю, куда деться: стыдно, виноват я перед нею, Толя.

Андрей замолчал, а немного погодя, сказал:

— Анюта занозой сидит у меня здесь, — он показал на грудь. — Видел ее?

— Председательницу? Видел. Хороша.

— Свет для меня на ней клином сошелся, — усмехнулся Андрей. — Видно, судьба такая. Дня не могу прожить, не увидев ее. Вот как неуклюже все складывается. А в училище не так мечталось. В жизни все по-другому, суровее, но лучше. Помнишь у Гайдара «Горячий камень?» Я, пожалуй, тоже не соглашусь жить сначала и по-новому. Начали честно, правильно, а что неувязки встречаются, так ведь не зря сложено: жизнь прожить — не поле перейти.

— Верно, Андрюша.

— Нашему поколению многое дано, с нас много и спросится. Потому что живем в такое время.

— Да, нам, действительно, много дано, — задумчиво произнес Анатолий. Вспомнил он Бориса Смолина, Имана Иманкулова, комиссара Климова, полковника Терентьева, вспомнил и подумал: «И нам вручена судьба Родины, мы в ответе за нее, верно сказал Андрей».

С пригорка завиднелись дома Светиловки.

Лида ходила к секретарю райкома, и Сомов потребовал от Андрея объяснений. Разговор у них состоялся откровенный. Хотя Сомов ни на чем не настаивал, говорил как равный с равным, но Андрей понял, надо прибиваться к какому-то берегу. Но к какому?

Встретился Пролубников, по-приятельски похлопал Андрея по плечу и с усмешкой сказал:

— Как приятно иногда ошибаешься в людях. Недооценивал я твои способности.

— Какие? — насторожился Колосов, чувствуя подвох.

— Чего ж скромничать? Здесь жена, в «Победе» — баба. Возможно, и в Октябрьском кто-нибудь о тебе сохнет. Бывает…

Он не успел договорить. Андрей размахнулся, ударил его по щеке и зашагал прочь. Пролубников догнал его, остановил:

— Ты мне ответишь за это.

— Хорошо, отвечу, — внешне спокойно, сказал Андрей и снова зашагал.

Но Пролубников опять загородил ему дорогу. Андрей скрипнул зубами:

— Послушай, Пролубников, за пощечину я готов отвечать хоть перед чертом. А сейчас уйди, мне не до тебя.

Встреча с Пролубниковым ему напомнила тот вечер, когда Лида пожаловалась ему на Пролубникова, вспомнил, как хотел поколотить наглеца. Вспомнил — и закружились мысли вокруг Лиды. Осталась она одна. Ни родных, ни близких. Скоро будет матерью, матерью его, Андрея Колосова, ребенка…

Подумал об Анюте, мысли спутались, оттеснили жалость к Лиде…

Вернулся Андрей домой ночью, лег на кровать и долго лежал с открытыми глазами. Стучал дождь по крыше и окнам, жалобно скрипели ставни. Андрей все думал.

Вызывал Сомов и Тюшнякову. Что секретарь райкома говорил Анюте, Андрей не знал. Но как-то, вернувшись из командировки, он нашел у себя на столе письмо от Анюты.

Андрей не поверил своим глазам, перечитывал письмо снова и снова, а потом с остервенением скомкал его. В тот же день он уехал в колхоз «Победа», полный решимости остаться с Анютой навсегда. Однако Анюта не захотела его видеть. Домой Андрей вернулся мрачный, неразговорчивый. Он хорошо знал Анюту: она не отступит от своего слова, как бы ей трудно не было.