Суровая юность

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Борис Тебеньков не мог знать, что отец его, Яков Иванович, уже не был председателем колхоза. Его сняли с работы прошлой осенью.

…То была трудная осень. В разгар уборки полил дождь. В черноземную кашу превратились дороги. Набухли от воды поля, по ним нельзя было проехать не только комбайнам, но и обыкновенным конным жаткам. Косые ниточки дождя методично сбивали с берез жухлую листву, клонили вниз тяжелые колосья пшеницы, роняли на землю, как слезинку за слезинкой, зернышко по зернышку.

Колхозники посматривали на небо: не видно ли где просвета в тучах? В поле погибал хлеб, а каждый грамм зерна был так дорог. В Сталинграде ни днем ни ночью не затихало великое сражение. Там решалась судьба Родины, судьба мира.

Тогда Яков Иванович Тебеньков впервые в жизни растерялся. Он заперся дома и запил. Весь мир от свинцово-тяжелого неба до отсыревших бревенчатых и мазаных домишек казался ему жалким и неуютным, как собственная старость.

Старость явилась неожиданно, вместе с известием о гибели сына. Но Яков Иванович как-то держался, некогда было об этом думать: день и ночь на ногах, хозяйство в колхозе большое, а мужики все на фронте.

А вот перед ненастьем почувствовал недомоганье, а когда начались обложные дожди, сдал и понял, что выдохлись силы.

Хлеб погибал в поле.

Тогда приехал в колхоз уполномоченный райкома партии Андрей Колосов, он потребовал к себе председателя колхоза. Приезд какого-то Колосова обозлил старика. Взыграло самолюбие: как-никак, а Яков Иванович в свое время гремел по району. Но даже и не в самолюбии было дело. Просто Яков Иванович хотел покоя. А уж какой тут покой, если на уставших старческих плечах лежала такая ответственность. Брюзжа, собрался и пошел в правление.

Колосов, молодой парень, чуть повыше среднего роста, в солдатской гимнастерке и брюках, стоял у окна спиной к двери. Бросилось Якову Ивановичу в глаза, что стройной, подтянутой фигуре бывшего солдата чего-то не хватает, а чего — понять не смог. И лишь когда Колосов повернулся к нему лицом, причем повернулся через левое плечо и с наклоном влево, Яков Иванович увидел вместо левой руки пустой рукав, засунутый за широкий ремень. На какой-то миг у Якова Ивановича сжалось сердце от жалости к этому белокурому, с открытым лицом парню. Он подумал: «Еще молод, а отвоевался. Чуток помоложе моего Бориса». Вздохнул, уселся рядом со счетоводом и не спеша закурил. Потом чуть насмешливо спросил:

— Не решили в райкоме прекратить это безобразие? — он кивнул головой на окно, по которому стекали капли дождя, и невольно покосился в угол, где дыбом стояла одубевшая от дождя плащ-палатка Колосова. С нее стекала вода, и ручеек медленно пробирался к середине комнаты.

— Нет, — улыбнулся Колосов. — Но решили другое.

— Что же?

— Чтобы в «Победе» немедленно приступили к уборке.

Тебеньков машинально расстегнул дождевик, затем пиджак, бросил на счеты мокрую кепку. Счетовод молча убрал ее на подоконник. Председатель, поглядывая на Колосова, приценивался: стоит с ним затевать серьезный разговор или не стоит, бессознательно протянул руку к счетам и удивился, не найдя кепки. Оглянувшись, увидел ее на подоконнике и сказал:

— Видите ли, из этого решения крышу не сделаешь, а уполномоченный не бог, дождичек не остановит. Ведь не прикажешь же этой проклятой погоде: хватит мочить, давай солнце! Да и солнце теперь слабое, хилое. День мочит, а неделю сушит. Но сейчас даже такого солнца нет. То же будет завтра и послезавтра. Вот такова ситуация, товарищ Колосов.

— Да, неважная ситуация, — согласился уполномоченный. — А скажите, Яков Иванович, без вмешательства всевышнего так-таки и нельзя поправить дело?

— Как ты его тут поправишь? Разве только в районе сердце болит за урожай? А что поделаешь, если комбайн не пойдет, и даже лобогрейку не потащишь?

— Вручную.

— Вручную, — усмехнулся Тебеньков. — На весь колхоз в кладовой один серп и тот ржавый. И кос раз-два и обчелся.

— Да-а, — протянул Колосов. Когда он ехал сюда, то думал, что дело ждет его проще простого. Хотел провернуть его по-военному, быстро и напористо. Не тут-то было!

— А все-таки хлеб убирать надо, — сказал он.

— Кто же говорит, что не надо?

— Давайте советоваться с народом.

Тебеньков безнадежно махнул рукой, а Колосов уже принял решение и твердо произнес:

— Вечером, Яков Иванович, соберите колхозников. Там и поговорим.

Вечером в школе собрались все — от мала до велика. Собрание было бурным. Председателю попало крепко. Он обиделся: никто не вошел в его положение, никому дела не было до того, какая тяжесть лежит у него на душе. Разве он не болеет за урожай, разве может он что-нибудь сделать? Иногда Яков Иванович перебивал выступающих. Тогда не выдержала Анюта Тюшнякова, бригадир-полевод. В душе он всегда побаивался острой на язык вдовы. От нее веяло силой молодости, и какой-то особой властностью, притягивающей к себе людей. Тюшнякова нахмурила брови и обожгла Тебенькова суровым взглядом зеленоватых, чуть на выкате глаз.

— Что ж это, Яков Иванович, — проговорила она, заметно окая от волнения. — И слова сказать нельзя и сам молчишь. Правды, небось, боишься? Мы тебе ее все равно выскажем, не спрячешься. Пусть и товарищ из райкома послушает. И хорохоришься ты потому, что грех на тебе большой. Да, да! Ты виноват перед нами и перед ними, — она махнула рукой в сторону, вдаль, где должен быть фронт. — Опустился, раскис…

Тебеньков вздрогнул, посмотрел на Тюшнякову покрасневшими глазами, затем тяжело поднялся, опершись рукою на стол, и тихо, чтобы не сорваться, произнес:

— Ты меня этим не кори, Анюта… Сын у меня там погиб… Сама знаешь… Не кори…

У него задрожали губы, но он пересилил себя:

— Не оскорбляй, слышишь? Не заслужил…

— Жалость в нас не вызывай, Яков Иваныч, — сурово возразила Анюта. — У всех нынче горе. У тебя сын погиб, у меня муж… у многих. Что ж, давайте охать начнем да слезы лить. В водке горе топить, как ты делаешь. А хлеб-то гибнет. Видим: тяжело тебе. А нам, бабам, разве легче? Что же ты молчишь, Яков Иваныч. А что ж с нами не посоветовался? Кос не хватает, серпов нет? Мы по дворам пойдем, у каждого найдется. Всех поднимем.

Он, конечно, понимал: Анюта сто раз права, но ничего с собой поделать не мог. Разные бывают люди, разные руководители. Одни не сдаются даже тогда, когда их силы подтачивает какой-нибудь недуг, ни при каких обстоятельствах не теряют стойкости. Есть люди и другого плана, подобные Якову Ивановичу. Они под тяжестью лет и испытаний, как не убранная вовремя пшеница теряет зернышко по зернышку, так и они теряют то, без чего нет руководителя: волю, целеустремленность, внимание к людям.

А на следующее утро Тюшнякова и Колосов повели народ в поле. Впервые Яков Иванович оказался не у дел: люди обошлись без него, значит он им теперь не нужен. Хлеб был убран перед самыми морозами серпами и литовками. Когда схлынула горячка полевых работ, когда полным ходом велась молотьба, Тебенькова отпустили на покой. Стал он простым конюхом, а на его место избрали Анюту Тюшнякову. День-деньской возился Яков Иванович с лошадьми, забывался…

Так и шло время.

Ранним июльским утром Андрей Колосов на попутной подводе приехал в колхоз «Победа». Всю дорогу убеждал себя, что в «Победе» нужно обязательно потолковать с коммунистами, узнать настроение, посмотреть, как идет подготовка к уборке, хотя всего две недели назад был здесь и знал обстановку. Просто хотелось повидать Анюту. Но в этом он не сознался бы и самому себе.

Забежав на крыльцо, остановился. Может быть, пока не поздно, повернуть и уехать домой? Он знал, что так и надо сделать. Но глубоко вздохнув, решительно открыл дверь, вошел в правление, шагнул к двери председательского кабинета и снова остановился.

Еще не поздно. Вернись, Андрей! У тебя жена и скоро будет ребенок.

Не вернулся, вошел в кабинет. Анюта, увидев Колосова, обрадовалась, поднялась навстречу, крепко пожала руку.

— Гордец, — сказала она, не скрывая радости. — И знаться с нами не хочешь! Вторую неделю глаз не кажешь.

— Пути не было.

— Не оправдывайся! — погрозила ему пальцем. — Нехорошо оправдываться. Посиди немного. Я вот с этим изобретателем разберусь.

Андрей лишь сейчас заметил Кольку Саломатина, прославившегося осенью на весь район. Перед прошлогодней уборкой Колька окончил курсы трактористов и возгордился. Но беда в том, что никто, особенно девушки, не хотел считать его настоящим трактористом. Девушки над ним смеялись. Однажды у колесного трактора отказал мотор, и бедный парень не знал, что делать. Сначала с видом знатока обошел вокруг машины, потом залез под нее, стучал о гайки ключами, копался в моторе. А трактор не заводился. Девушки, работавшие на комбайне, который водил Колькин трактор, подняли тракториста на смех. Колька убежал со слезами. Когда же приехал механик из МТС, он в одну минуту устранил неполадку, но при всех не сказал какую, жалея парня. Дело оказалось пустяковым: засорился карбюратор. Саломатин, затаив обиду на насмешниц, грозился, что когда-нибудь удивит всех. Тогда он сам вдоволь посмеется над девушками.

Начались дожди. Комбайнами убирать стало невмоготу. И Колька действительно отличился. Помог случай. Однажды Колькина соседка Дарья везла на тачке дрова. Деревню пересекал тракт, и по нему тачка катилась хорошо. Но стоило соседке свернуть в сторону, к своему дому, как тачка погрузилась в грязь, и сколько Дарья ни старалась сдвинуть ее с места, не могла. Дед Афанасий с шумом распахнул окно своего дома и обругал недогадливую женщину:

— Дурная твоя голова, Дарья. Ни рукам, ни ногам покоя не дает. Кто же в такую грязь на тачке ездит, а? Ну, кто ездит? Ненормальные да бабы.

— И чего раскричался? Взял и помог бы.

— Экая ты бестолковая. У тебя эвон в подворотне железина мокнет. На этой железине волоком и дотащишь.

Дарья послушалась и благополучно доволокла дрова до дому. Колька посмеялся над соседкой и забыл бы про этот случай. Но на другой день состоялось комсомольское собрание: судили-рядили, как ускорить уборку. Саломатин предложил тащить лобогрейку трактором. Его просмеяли, зачем-то помянули веснушчатый нос, как будто Колька был виноват в этом. Дома же вдруг осенила простая мысль. Что если к комбайну приспособить лыжи? Уволокла же Дарья на железном листе дрова, а на тачке застряла. Боясь, что над ним снова посмеются, Колька рассказал о своей догадке только Анюте: она к нему относилась, как к равному, и Кольке это льстило. Тюшнякова ухватилась за мысль — дело закипело. Лыжи сделали широкие и легкие. Кузнец достал трос и отковал скобы. И комбайн, правда, с трудом, но пошел.

О Колькином предложении узнали в районе. «Саломатинские салазки» появились и в других колхозах, а про изобретателя напечатали в районной газете статью. Парень стал ходить гоголем — грудь колесом, на девушек и не смотрел.

Сейчас он, чуть повзрослевший, сидел в кабинете Анюты Тюшняковой. Русый хохолок топорщился на макушке, а нос облупился. Колька приглаживал непослушный хохолок, искоса поглядывая на незваного гостя.

Андрей присел. Анюта, с нескрываемой радостью поглядывая на Колосова, спросила Саломатина:

— Ты мне честно скажи, почему у тебя стоит трактор?

— Налажу, — пробурчал Николай.

— Когда?

— Завтра будет готов.

— Ну, смотри! — сказала Анюта и, повернувшись к Андрею, кивнула в сторону Саломатина. — Зазнался. «Саломатинские салазки» ему голову вскружили. Вообразил из себя бог знает кого.

— Ничего я не вообразил, — огрызнулся Николай.

— А ты помолчи. Девчонки от тебя ревом ревут, — еле заметная улыбка скользнула по усталому лицу Анюты.

— Сами лезут, сами дразнятся. Я им не конопатый, пусть не смеются.

— После сева какой-то прицеп изобретает. — Анюта улыбнулась: — Хотел вспашку, сев и боронование проводить в агрегате, в одно время.

Андрей рассмеялся.

— Чего вы понимаете? — обиделся Коля. — Ничего вы не понимаете. А я сделаю. До самого секретаря райкома дойду, а докажу.

Ушел обиженный. И только Анюта ласково улыбнулась Андрею, спросив: — Как живешь, Андрюша? — В кабинет заглянула женщина средних лет, с растрепанными волосами, та самая тетка Дарья, которую дед Афанасий научил, как легче довезти дрова.

— Звала председательница?

— Заходи и садись, тетка Дарья.

Тетка Дарья осторожно опустилась на, краешек стула, положила руки на колени. Руки были натруженные, грубые, жилистые: много нелегкой работы переделали на веку.

Анюта вздохнула:

— И до чего ты, тетка Дарья, опустилась. Обида берет. Посмотрю на тебя и диву даюсь: на кого ты надеешься?

— На кого же мне надеяться? Знамо дело, на себя.

— Я вчера табель просмотрела и за тебя стыдно стало: за полгода ста трудодней не выработала. На что жить будешь?

Тетка Дарья молчала, упрямо наклонив седеющую голову.

— На базар ездишь. Молоко и редиску продаешь. Думаешь, проживешь на том?

— Дети ведь у меня, — тихо, сквозь слезы, проговорила тетка Дарья. — Есть хотят.

— Дети?! — вдруг рассердилась Анюта. — А у Пролубниковой не дети? А у Самойловой не дети? А у других — не дети? Все работают. Они знают — без колхоза пропадешь. Для детей ничего не жалко, слышишь, тетка Дарья? Ничего не жалко! Сами недоедим, трудно, война идет, а для детей все найдем! Мы вот недавно на правлении выделяли фонды для детей. Всем выделили. Как дошла очередь до тебя — споры, ругань начались.

Анюта перевела дыхание. Тетка Дарья всхлипнула, еще ниже опустила голову.

— А ты не плачь, тетка Дарья. Лучше послушай да подумай, как дальше жить. Хотели бабы написать твоему мужу на фронт о твоей работе. Да спасибо Резепиной скажи, парторгу. Отстояла она тебя.

— Делайте, что хотите, — всхлипнула Дарья.

— Хотели бабы лишить тебя пособия: не стоит таким работницам давать. Да детей твоих пожалели. Они-то не виноваты, что у них такая мать.

— Дали? — подняла голову Дарья.

— Можешь получить. Но это в последний раз, слышишь, тетка Дарья?

— Родненькие мои, — прижала руки к груди Дарья. — Голуби вы мои… Спасибо. Век не забуду!

Она поднялась и не знала, что делать: то ли уходить, то ли еще благодарить Тюшнякову. Наконец она повернулась к двери и быстро вышла.

Анюта проводила ее сердитым взглядом, вздохнула и, улыбнувшись, спросила Андрея:

— Надолго?

— Проездом.

— Ну, нет! Я тебя сегодня не отпущу, — она лукаво посмотрела на него и взяла за руку. — И не вздумай возражать. Ты от меня не уйдешь. Обедал?

Андрей сознался, что нет.

— Тем более! Сейчас пойдем обедать.

Андрею было неудобно отказаться от приглашения и идти с Анютой не следовало. Но она имела над ним непонятную власть. На крыльце сделал попытку отказаться. Анюта посмотрела внимательно, укоризненно покачала головой. Андрей повиновался без слов.

Утром другого дня Колосов покинул гостеприимный дом Анюты Тюшняковой. До Светиловки решил добираться пешком, а может быть, подвернется попутная подвода.

Солнце осушило росу. Слабый теплый ветерок дул прямо в лицо. Неопределенно было на душе у Андрея: радостно и тревожно. Андрей пожалел, что он не поэт, что не может выразить свои чувства в словах.

За околицей он по шаткому мостику перешел ворчливую речушку, и тропка повела его на бугор. Там наклонила к земле колосья высокая рожь, тропинка вилась через поле к раскидистой березе, что одиноко высилась на перекрестке дорог. Местами рожь смыкалась колосьями над тропинкой. Андрей бережно раздвигал их. Они шуршали, цеплялись за гимнастерку усиками.

Возле березы Андрей прилег в тень на выгоревшую траву. Лег на спину, закинув руки за голову, и стал смотреть в светлую голубизну неба. Потом увидел жаворонка. Тот трепыхался над полем, пел веселую незатейливую песню. Вспомнился «Жаворонок» Глинки. Нежная, хватающая за сердце мелодия.

У Андрея с этим маленьким полевым певцом связано последнее воспоминание о фронтовой жизни. Это было в конце июня прошлого года в придонских степях. Полк зацепился за высоту. Перед нею, в синеватой дымке, раскинулись донские просторы, а позади, за увалом, катил синие воды Тихий Дон.

Утро занималось теплое. Покорно склонил к земле седые космы ковыль. Андрей вылез из окопа, сорвал пучок ковыля и тут услышал в глубокой выси жаворонка. Колосов закинул голову и увидел, как пернатый певец, трепыхая крылышками, камнем полетел вниз и снова взмыл ввысь, старался удержаться на одной высоте. Многие солдаты с улыбкой следили за ним.

Наблюдатель доложил о приближении противника. Враз посуровели лица солдат. Андрей прыгнул в окоп. В это время над головой что-то оглушительно треснуло: Андрей не скоро сообразил, что фашисты бьют осколочными снарядами. Получилось так, что взрывной волной ударило жаворонка и он замертво упал на бруствер окопа. Андрей, не раздумывая, вылез и взял еще теплое тельце птицы. Спустившись в окоп, Колосов покачал жаворонка в руке, думая, что тот отойдет. В это время на окопы обрушился шквал артиллерийского огня, помрачнело солнце, кто-то громко вскрикнул. Андрея отбросило в сторону, и он потерял сознание.

…Очнулся в тишине. Продолжалось все то же погожее утро. Андрей лежал на носилках, укрытый до подбородка плащ-палаткой; он никак не мог сообразить, что же, собственно, с ним приключилось. Сразу ощутил, что в левой руке судорожно бьется теплое тельце жаворонка. Андрей даже удивился: «Неужели я так крепко держал птицу, что не выпустил ее при ранений?» Хотел поднять руку, посмотреть, но стоило пошевелиться, как острая боль в левом плече лишила его сознания. Позднее, в госпитале, Андрей просыпался с таким же ощущением, даже чувствовал, как ноют пальцы оторванной снарядом руки.

Да, это было год назад. Когда Андрей вернулся домой, тогда все было ясно и просто. Ему предложили работать в райкоме партии инструктором, и он, не колеблясь, согласился. Многое хотелось сделать, он так соскучился по мирной работе, так хотелось, чтобы рядом был любящий, близкий человек, но все оказалось сложнее. И самое главное, он никогда не думал, что он безнадежно запутается в личной жизни. Кто же виноват? Трудно сказать, но Андрей не чувствовал за собой вины. Как-то все сложилось помимо его воли.

…В прошлую ненастную осень Андрей прожил в колхозе «Победа» до конца уборки. Мок под холодным дождем, и это сказалось на здоровье: заболел воспалением легких и в култышке образовался свищ. Пришлось перенести еще одну операцию. То были три мучительных месяца. Порой казалось, что не выживет, особенно длинными ночами. С каким нетерпением ждал утра! И лишь когда морозные окна промывал голубой рассвет, кошмарное состояние прекращалось, и Андрей засыпал. В эти дни часто вспоминал Анюту. Да, она его захватила сразу, красивая, страстная, сильная. Анюта была, особенно хороша в тот момент, когда отчитывала Тебенькова на собрании. Брови ее туго сошлись на переносье, в темных глазах, окаймленных длинными ресницами, вспыхнул злой огонек, упрямые складки рта обозначились резче. Русые волосы, собранные на затылке тугим узлом, прикрывала черная шаль с длинными кистями, концы ее легли на высокую грудь. Да, Анюта была невыразимо хороша. Андрей любовался ею, радовался, что есть на свете такие женщины. А вот пожил в колхозе, узнал Анюту ближе и понял, что у нее и сердце большое и душа чуткая.

В больнице Андрей часто представлял Анюту такой, какой видел однажды в поле. Колхозницы серпами жали хлеб. Увлеченные работой, не обращали внимания на дождь. Среди них была и Анюта. Проходя мимо, Андрей увидел, как она работала. Левой рукой ловко схватывала горсть пшеничных стеблей, быстрым, почти неуловимым движением серпа подсекала их под самый корень, и срезанный пук ложился на другие. Потом, выпрямившись, связывала их в сноп и ставила на попа. На спине телогрейка почернела от дождя, мокрый платок сполз с головы на затылок. Но вот Анюта заметила Андрея, разогнулась и, смахнув рукавом с лица дождевые капли, сказала:

— Шли бы домой. Зачем мокнете?

Андрей смутился и ответил невпопад:

— А вы умеете жать. Другие сегодня и серп впервые взяли. А прицепщица Лена палец порезала.

— Научится. Наука немудреная. Она потом и не потребуется.

…Закроет Андрей глаза, и видится ему именно такой Анюта: усталая, насквозь промокшая, с румянцем во всю щеку, задумчивыми глазами. О чем она думала тогда?

Однажды Анюта навестила его в больнице. Санитарка сказала, что пришла какая-то женщина. Она так и подчеркнула «какая-то», потому что постоянных посетителей Андрея хорошо знала. «Кто бы это?» — подумал он.

Но когда женщина вошла в палату и, улыбаясь, решительно направилась к нему, у Андрея перехватило дыхание. Анюта! В белом халате, накинутом на плечи, раскрасневшаяся с мороза, она проговорила, заметно окая:

— Доброе утро, Андрюша! — У нее даже получилось не «Андрюша», а «Ондрюша», и ему это понравилось.

— Была в райисполкоме, — сказала Анюта, присаживаясь на табуретку, — и вот решила забежать сюда, тебя попроведать. Как самочувствие?

— Спасибо, — взволнованно отозвался Андрей. Чувствовал он себя рядом с нею маленьким, неказистым, беспомощным.

Чтоб замять неловкое молчание, Андрей задал несколько односложных вопросов о колхозе, Анюта также односложно ответила, а потом спохватилась, засобиралась, выкладывая на тумбочку разные баночки и сверточки, которые по началу он и не заметил.

— Поправляйся, Андрюша, — сказала она на прощание. — Да приезжай к нам. Обязательно приезжай.

Долго после этого посещения Андрей думал об Анюте. И чем больше думал, тем сильнее чувствовал на сердце радостную тревогу.

…Расстался с воспоминаниями оттого, что услышал стукоток телеги и громкий мальчишеский голос, погонявший лошадь. Андрей поднялся. Когда телега поравнялась с березой, спросил мальчишку, далеко ли он едет. Оказалось, что почти до Светиловки. Андрей, не ожидая приглашения, прыгнул в телегу.

Лида очень обрадовалась приезду мужа. Она ушла с работы пораньше и весь вечер не отходила от него, расспрашивала о поездке, рассказывала о новостях, которые произошли в его отсутствие. Андрей слушал жену рассеянно, отвечал немногословно, думая о другом. Лида это скоро заметила и встревоженно спросила:

— Уж не заболел ли ты опять, Андрюша?

— С чего ты взяла? — недовольно спросил он и, приподняв правую бровь, взглянул на жену. Она смотрела на него пристально, с удивлением. Он не выдержал ее взгляда, потупил глаза и почему-то именно в этот момент сравнил жену с Анютой. Лида вся на виду. Она отдавала Андрею всю себя без остатка, и он чувствовал, знал — больше у нее ничего не оставалось. Ее любовь горела ровным неярким пламенем, которое скорее могло потускнеть, чем вспыхнуть сильнее.

Любовь Анюты была иной. Она, как самоцвет, вспыхивала каждый раз по-новому, окрашивалась в такие чудесные краски — им не было конца. Это пугало и влекло Андрея.

— Да скажи, наконец, что с тобой такое? — настаивала Лида, присаживаясь рядом на кушетку, — Неприятности какие-нибудь?

— Нет же, нет, — неохотно отозвался он. — С чего ты взяла, что у меня неприятности?

— Какой-то ты сегодня непонятный, хмурый, неразговорчивый. А я так ждала тебя всю неделю, места себе не находила. Ну, расскажи мне, как прошла у тебя командировка.

Она прижалась к нему, положив голову на его плечо. Андрей молчал. Что можно рассказать?

— Как обычно, — сказал он.

Лида отпрянула от него. В глазах сверкнули слезы.

Стояла она перед Андреем в простеньком домашнем платье, такая маленькая и такая беспомощная, что у него невольно сжалось сердце. Он виновато улыбнулся. И тогда Лида не выдержала. Она закрыла лицо руками, убежала в спальню, кинулась вниз лицом на кровать и заплакала.

Андрей поспешил за женой, поднял с кровати, она уткнулась ему в грудь, не переставая всхлипывать.

— Ну ладно, ладно, — ласково гладил ее по голове. — Не надо плакать. Ничего же не произошло.

— Я так тебя ждала… — всхлипнула Лида. — А ты такой… молчишь… Смотришь на меня, а сам будто не видишь…

— Это тебе просто показалось.

Лида подняла мокрое от слез лицо, поцеловала его в губы, тихо проговорила:

— А я хотела тебя порадовать: у нас будет сын.

— Сын? — засмеялся Андрей. — Ничего подобного! Дочь!

— Нет, сын!

— А я говорю: дочь!

Он легко приподнял ее и закружился по комнате.

Все стало на прежнее место. Но надолго ли?

Утром Андрей, идя в райком, встретил Пролубникова, заместителя председателя райисполкома. Это был даже внешне приметный человек: с дремучими зарослями бровей, под которыми прятались колючие умные глаза, с почти лысой толовой, пушистые с рыжеватым оттенком волосы росли только по бокам головы, мягко опускаясь на уши. Носил защитного цвета френч и бриджи, безукоризненно подогнанные под его начинающую полнеть фигуру. И зимой и летом Пролубников ходил в этом костюме. Колосов и Пролубников ненавидели друг друга, хотя при встречах тщательно скрывали это.

Впервые Андрей близко столкнулся с Пролубниковым весной этого года, на посевной. В колхозе имени Буденного, куда Андрей попал в конце сева, неожиданно выявилось одно некрасивое дело. Председатель колхоза Снежко, мужик с этакими внушительными казацкими усами, напористый и себе на уме, недосеял сто гектаров. Узнал об этом Андрей случайно от одной старушки. У той воевали с немцами три сына, и старушка готова была отказать себе в последнем куске хлеба, но чтобы ее сыновья ни в чем не нуждались там, как она выразилась, «в этом пекле». Она и спросила у Андрея, правильно ли сделал Снежко, недосеяв сто гектаров и раздав семена колхозникам: с хлебом было очень туго.

— Как это раздал? — удивился Андрей.

— А ты уж, батюшка, его спроси.

Андрей спросил. Снежко начал было рассказывать о каких-то излишках, но, видимо, поняв, что все равно не увильнуть, полез напролом и чуть не выставил Андрея из конторы. Того это возмутило до глубины души, и вечером по настоянию Колосова собрались коммунисты колхоза. Собрание было бурным. Снежко чуть не исключили из партии. И тут выяснилось, кто благословил Снежко на преступление — Пролубников. Утром — Андрей еще не успел уехать из колхоза — прикатил сам Пролубников, и произошла у них с Андреем баталия. Оба накричали друг на друга, наговорили грубостей. Но это было бы еще полбеды, если бы Пролубников вдруг не ошарашил Андрея таким заявлением:

— Молокосос! Личные счеты сводишь! Приревновал к своей бабе, а теперь мстишь.

Андрей побледнел, придвинулся ближе к Пролубникову и прохрипел:

— А ну, повтори, что сказал!

Андрей, наверно, был страшен в гневе, потому что присутствующий при ссоре Снежко поднялся и встал между ними.

— Ох, и гад же ты, Пролубников! — выдохнул Колосов и выскочил на улицу.

Лида работала в общем отделе райисполкома. Еще до возвращения Андрея из армии и первое время после возвращения Пролубников пытался ухаживать за Лидой. Лет ему было тридцать пять. На заре туманной юности он женился, но скоро «догадался», что не сошелся с женой характером — бросил ее, а второй раз жениться не отваживался. Лида появилась в Светиловке в начале сорок второго: эвакуировалась из Ленинграда. Стройная, голубоглазая, с маленьким, пухлым ртом, она сразу приглянулась Пролубникову. Девушка посмеивалась над его ухаживаниями. И тогда, когда она уже дружила с Андреем, Пролубников сделал решительный шаг. В тот день у Лиды оказалось много работы, и она задержалась допоздна. Пролубников тоже не уходил, что-то писал. И когда в исполкоме, кроме Лиды, никого не осталось, Пролубников позвал ее в свой кабинет. Она подумала, что его интересует дело, над которым работала, и стала докладывать. Но тот, поерошив мохнатые брови, улыбнулся и сказал:

— Оставьте. Это никуда от нас не уйдет. Надо и отдохнуть.

— Но, Юрий Борисович, дело срочное…

— Ничего. До утра оно никому не потребуется, а утром видно будет.

Он поднялся, вышел из-за стола и, встав напротив Лиды, неожиданно спросил:

— Знаете что, Лида. Пойдемте ко мне, почаевничаем, поболтаем. Так, знаете, непринужденно. Надо ж когда-то дать себе отдых. Без выходных ведь трубим. А?

— Что вы! — растерялась Лида. — Нет, нет, не могу, Юрий Борисович.

— Да вы не пугайтесь. Посидим, поговорим. Я ведь тоже одинок. Осточертело все.

— Не просите, Юрий Борисович.

— Напрасно, — он заложил руки назад, принялся расхаживать по кабинету. Лида собралась уходить, но он задержал:

— Не спешите. Что вы спешите? Послушайте, Лида… — Он опять остановился возле нее, взял за руку повыше локтя. — Будьте моей женой!

Лида посмотрела на него испуганно, отступила на шаг.

— Нет, нет, не говорите больше так, — пробормотала она.

— Лида!

— Пустите меня, Юрий Борисович, а то я закричу.

Он зло сверкнул глазами.

— Недотрога!

Она, не помня себя, выбежала из кабинета, а на другой день обо всем рассказала Андрею. Колосов, встретив Пролубникова, сказал:

— Вот что, Пролубников, ты эти свои, штучки брось, ясно?

— Какие штучки? — невинно осклабился Пролубников.

— Ты знаешь какие!

— А ты ей что, муж? — и доверительно: — Давай поспорим, чья возьмёт?

Андрей еле сдержался, чтоб не дать этому наглецу по скуле.

И вот сейчас этот «ухажер» ему все припомнил.

По поводу скандала в колхозе объяснялись у секретаря райкома партии Сомова. Андрею влетело за горячность. А Пролубникова и Снежко «песочили» на бюро райкома партии и обоим записали по выговору.

Но, удивительное дело, Пролубников после бюро похлопал Колосова по плечу и, делая беззаботный вид, сказал:

— Тебе, брат, в рот палец не клади. — И с веселой доверчивостью добавил: — Но меня бог тоже зубами не обидел. Смекнул?

Андрей рассмеялся.

И вот сейчас Пролубников поднял в знак приветствия руку и улыбнулся:

— У начальства был? Для тебя там новость. Поедешь полпредом к рабочему классу.

— Это действительно что-то новое.

— И опять жена молодая одна останется, — усмехнулся Пролубников.

— Ну, это не твоя забота.

— Да, что поделаешь, — вздохнул зам. председателя. — Известное у нас холостяцкое житье, Ну, бывай! Счастливо съездить. Забегай как-нибудь в гости!

И пошел Пролубников неторопливой походкой дальше, к райисполкому.

Андрея в самом деле ждала новая командировка. Сомов договорился с Южноуральским горкомом партии о том, чтобы на механическом заводе сделали кое-какие запчасти, в которых МТС района ощущает острый недостаток. Рабочие завода обещали выполнить заказ сверхурочно.