Суровая юность

ГЛАВА ПЯТАЯ

Три месяца не получала Нина писем от Анатолия Соколова и не знала, что подумать. Порой вечерами делалось тоскливо на душе. Нина садилась писать Анатолию. Писала много, обо всем, что ее тревожило. В работе дни мелькали незаметно. Меньше думалось о друге. А вспомнит ненароком — и опять заноет сердце, опять закопошатся невеселые мысли. А Соколов все не подавал вестей. Несколько раз Нина порывалась сходить к Соколовым, узнать у дяди Васи, отца Анатолия, нет ли у него вестей с фронта. Однако неловко было девушке да и недосуг: то с работы поздно возвращалась, то стирка наваливалась — мать совсем ничего не могла делать, — то другие хлопоты по хозяйству отвлекали.

Однажды она встретила по дороге в горком комсомола Василия Андриановича Соколова. Шел он, как обычно, медленно, ссутулившись, заложив руки за спину, глядя себе под ноги. Ссутулился он, наверно, от работы: с малых лет пошел по счетной части, а сейчас был главным бухгалтером одного завода.

Нина остановилась и, волнуясь, произнесла:

— Здравствуйте, дядя Вася!

Василий Андрианович приподнял голову, левой рукой сдернул очки. Полез за платком, долго сморкался, вытирал глаза. «Старенький стал, — нежно подумала Нина. — Совсем старенький».

— Здравствуй, Нинуся, здравствуй, доченька. Как мама твоя поживает?

— Болеет, дядя Вася.

— Как же, как же, слышал. Вот и от моего Тольки… — он опять приложил платок к глазам.

— Тоже нет ничего? — упавшим голосом спросила Нина.

— Третий месяц. Ни строчки, ни полстрочки.

— Я думала, мне только не пишет, а вам-то…

— Не знаю, что и подумать. Может, говорю, на задании каком, а? Послали куда-нибудь, откуда нельзя писать.

— А может, правда? — ухватилась за эту мысль Нина. — Может, к партизанам?

— Вот и я думаю.

Старик звал в гости, Нина обещала прийти, и всю дорогу думала об этом разговоре. Как это ей не пришла в голову такая простая мысль? Ну, конечно же, его послали туда, откуда нельзя посылать письма.

И спокойнее стало на душе.

Подходя к дому, Нина, к своему удивлению и радости, увидела на завалинке мать: первый раз после потрясения она вышла на улицу. Значит, дело пошло на поправку.

Нина поправила на матери шаль и вошла в дом. Поужинала. Достала старые письма Анатолия, задумалась.

…С Анатолием Соколовым и Андреем Колосовым она училась в педучилище. Все трое дружили: готовили вместе уроки, ходили в кино, танцевали, развлекались. Большее время Нина проводила в их компании. Только на третьем курсе заметила, что друзья стали отдаляться от нее, часто ловила на себе их странные, особые взгляды. Она поняла: повзрослели, кончилось детство.

Однажды на уроке физкультуры произошел случай, который подсказал Нине многое. Отрабатывали упражнения на турнике. Первым начал крутиться Колосов, у него получилось неплохо. Но у Анатолия получилось лучше: фигура была слаженнее, стройнее. В завершение Соколов решил блеснуть, показать, так сказать, «высший пилотаж», «солнце», или, как шутили ребята, «мах на солнце, бух на землю». Так оно и получилось: ослабели руки и Анатолий упал. Нина сначала не сообразила, что произошло. А когда поняла, у нее застучало в висках, в глазах помутилось, и ей стало плохо. Все кинулись к турнику, а Нина осталась на месте, и ей стоило большого труда перебороть слабость. Она тоже подошла к пострадавшему и смотрела на него полными слез глазами. К счастью, слез никто не заметил. Анатолий отделался легким ушибом. Когда Нина поняла, что с Соколовым ничего особенного не случилось, она выбежала из спортзала, спряталась в углу под лестничной клеткой и проплакала там до самой перемены.

С тех пор и началось самое удивительное: она поняла, что любит Соколова.

Ох, если б не война… Она началась, когда они сдавали последний выпускной экзамен.

…В окно постучала мать. Нина встряхнулась и раскрыла створки:

— Что, мама?

— Сходи-ка ты, доченька, на завод. Витька-то, поди, есть хочет. С утра ничего не ел, а ему, почитай, еще ночь работать.

С заводом у Нины было связано много хорошего. Бегала туда маленькой девчонкой, носила отцу обед. Когда подросла, с одноклассниками бывала на экскурсиях. В прошлое лето многие учителя ездили в колхоз, помогали убирать хлеба, а Нина пошла в цех, научилась работать на токарном станке.

…В проходной Нину встретил вахтер Антон Антонович, старичок с седенькой, клинышком бородкой, старинный приятель ее отца.

— Нинушка?! — обрадовался старик. — Долго тебя не видно было.

— Работала, дядя Антон.

— Работа — она всем забота. Трудная, слыхал, у тебя работа.

— Что вы, дядя Антон! — смутилась Нина. — На заводе труднее.

— Оно как сказать, — Антон Антонович пощипал бородку, качнул головой. — Тяжело здесь, слов нет. Да ведь металл-то, он без души, ошибешься — поправишься. Ну-ка ты ошибись, а?

— Всякое и у меня бывает.

— Плохо, коли всякое. Не хвалю, — и, желая переменить разговор, спросил: — Юрьевна как?

— Поправляется.

— Вот и слава богу. Как-нибудь днями наведаюсь. Виктору? — кивнул он на узелок. — Вали давай. В обход норови, а то напорешься на начальника охраны, вредный он у нас. Не посмотрит, что ты наша, заводская. Попадет на орехи обоим.

Нина благополучно добралась до цеха, вошла в корпус и сразу попала в царство шума, металлического визга, лязга.

Нина шла по проходу, образованному рядами станков, посматривала по сторонам. Вот у фрезера еле виден мальчик-рабочий. Он еще мал ростом — ему сделали подставку из ящика. Рядом маячит красная косынка: да ведь это же Шурка Волкова, комсомольский секретарь, первая Нинина наставница по токарному делу.

А налево склонился над станком Игнат Савельевич, фамилию его Нина забыла. Перед войной ушел на пенсию, а теперь снова вернулся в цех.

Мастер Данила Вавилыч, шестидесятилетний кряжистый старик, дядя Андрея Колосова, недалеко от конторки пробирал паренька. Про таких стариков говорят, что это люди самой нестареющей породы, они валятся сразу — неожиданно и страшно, как дуб.

Когда Нина приблизилась, то увидела в руках у Данилы Вавилыча деталь, отдаленно напоминающую корпус гранаты.

— Что мне с тобой делать, Левашов? Пожалуй, домой придется отправить. Третью деталь запорол.

— Нечаянно, Данила Вавилыч, честное комсомольское, нечаянно.

— А мне легче от этого? Скажи бригадиру, что я отпустил тебя отдыхать.

— Данила Вавилыч!

— Что Данила Вавилыч?! — рассердился мастер. — Делай, что я сказал.

— Не пойду! — упрямо сказал паренек, глаза его подозрительно засверкали, а измазанное машинным маслом лицо покраснело. — Вы Кольку Спирина отправьте, а я еще не устал. Нечаянно это у меня.

— Левашов! — прикрикнул мастер.

Левашов круто повернулся и направился к станку. Вавила Данилыч тяжело вздохнул. Нина взглядом проводила паренька до станка и тут заметила Виктора. «Без подставки работает, — подумала она. — Стесняется попросить. Боится показаться маленьким».

— А-а! — устало улыбнулся мастер, заметив Нину. — Видела орла? Истинный орел! Узнали сегодня про срочный заказ, никого выгнать из цеха не могу. А ведь молокососы, мамкино молоко еще на губах не обсохло. Шурка Волкова взбаламутила всех. Сначала комсомольцы остались, а за ними все. Даже дед Игнат и тот за комсомольцами угнаться хочет. Беда прямо с ними. Ты зачем?

— Виктору вот ужин принесла.

— Иди в контору, пришлю сейчас. Устали мои орлы, — вздохнул Данила Вавилыч, и Нина увидела, что и сам мастер осунулся, постарел: тоже устал. — Им бы, пострелятам, в школе учиться, а они заместо отцов у станков работают. Тяжело, а надо. Надо! — и он зашагал к Виктору грузной, медленной походкой.

Виктор согласился идти в контору неохотно, все порывался поужинать у станка, но Данила Вавилыч строго прикрикнул на него, и Виктор притих.

Нина смотрела на худощавое лицо брата, на замасленную спецовку и думала о том, что хорошо бы Виктору сейчас выкупаться в озере и вдоволь поспать. Она спросила:

— Ты чего подставку не просишь?

Виктор кольнул сестру презрительным взглядом и усмехнулся:

— Нужна она мне!

— С ней легче, а то приходится тянуться, напрягаться и устаешь сильнее.

— Сам знаю, как лучше.

— Эх, токарь, ты, токарь, — грустно улыбнулась Нина и поерошила у него волосы.

— Хватит тебе, — рассердился Виктор и, отодвинув порожнюю тарелку, вытащил кисет и принялся скручивать «козью ножку».

— Вот ты и курить стал для солидности, — заметила Нина. — Лучше бы не курил.

— Жалко, что ли?

— Не жалко. Кури, пожалуйста. Кисет-то тебе кто подарил?

— Подарили, — улыбнулся Виктор, вытащил «Катюшу» и стал высекать огонь. Прикурив, он ушел к станку. Нина собрала посуду в узелок, поблагодарила Данилу Вавилыча и отправилась домой.

Возле выхода ее окликнули. Нина оглянулась. Навстречу спешил военный. У него не было погон, левый пустой рукав гимнастерки был заправлен за ремень.

Электрический свет падал военному в затылок, лицо было в тени, и Нина никак не могла узнать, кто это. Военный радостно протянул руку:

— Здравствуй, Нина! Сколько лет, сколько зим!

— Здравствуйте, — Нина неуверенно пожала военному руку, все еще не зная, кто это, и вдруг у нее дрогнуло сердце.

— Андрейка! — воскликнула она, готовая расплакаться. — Ты ли это, Андрейка?!

— Собственной персоной.

— Постарел? Или возмужал? Не пойму. Здесь работаешь?

— Нет, — покачал головой Андрей. — Гость. Заказчик.

— Где же ты теперь?

— В Светиловке. Работаю в райкоме партии.

— Вот ты какой! — удивилась Нина. — Чего же здесь стоять? Идем. Может, к нам зайдем? Мама рада будет.

— Не возражаю. Я ведь все равно бы к вам забежал, — сказал Андрей. — Ты обожди меня. Я сейчас только до Данилы Вавилыча добегу.

Через час Андрей был у Нины.

Нинина мама, или, как ее все привыкли называть, Юрьевна, прослезилась, когда увидела Андрея, поцеловала его в лоб. Как-никак, а а Колосов был в этом доме своим человеком. Нина вскипятила самовар, они вдоволь напились чаю. И когда Юрьевна ушла за печку, где стояла ее койка, Андрей спросил:

— Как живется, Нина?

Она вздохнула.

— Не сладко, Андрюша. И какая наша жизнь: живем, думаем о тех, кто там, на фронте. Что о себе можно сказать? Два года работала в школе, а этим летом горком послал в детский дом. Другой раз так подступит к сердцу, такая возьмет тоска, что взяла бы да бросила все и убежала в армию. Я чуть и не убежала — в добровольческий танковый корпус. Не взяли.

— Там труднее.

— Знаю, зато на душе было бы спокойнее. А ты как?

— Как видишь, отвоевался. Теперь в Светиловке, инструктором райкома партии.

— А я почему-то всегда считала, что ты обязательно будешь учителем. Только учителем. Больше никем тебя и не представляла.

— Что поделаешь? — застенчиво улыбнулся Андрей. — Так уж случилось. Я и сам не думал стать партийным работником, а вот стал. Понимаешь, какое дело, Нина. Был я в своем взводе, кроме лейтенанта, единственным человеком, у которого за плечами десятилетка. И вот как-то само собой так получилось, что ко мне шли за советами, задавали вопросы, несмотря на то, что я был самым младшим. Но одно, что я учитель, хотя я и не работал им, — опять улыбнулся Андрей, — придавало мне в глазах других особый вес. Знаешь или не знаешь, а на вопросы надо отвечать, и мне подчас нелегко приходилось; но зато какое удовольствие я испытывал, когда мог хорошо и обстоятельно ответить. Меня приняли в партию и избрали парторгом роты. Коммунист-то я был еще очень молодой, а для парторга полагалось иметь стаж. Но комиссар батальона сказал, что солдаты признали меня своим другом, а это главное. Ты не подумай, я не бахвалюсь или что-то в этом роде. Это так и было, вот я тебе и рассказываю.

— А в моем представлении, Андрюша, партийные работники — это люди солидные, такие, знаешь, почтенные, ну, как, примерно, наш секретарь горкома Петр Наумыч Баталов: с усиками, седой, такой неприступный вроде бы, а все-таки добрый, душевный. Такому не хочешь, да всю душу выложишь. Ну, да ладно. Наверное, я и в самом деле еще девчонка, ничего-то в жизни не понимаю. Но ты мне скажи, Андрюша, только не подумай что-нибудь такого: семьей обзавелся или нет еще?

Андрей невесело усмехнулся, кивнул головой:

— Успел.

— Ой, как хорошо! Какой ты молодец!

— Да, молодец-то я, Нина, молодец, — сказал с грустной иронией Андрей. — Только не совсем.

— Что же так? Только ты, Андрюша, на мою назойливость не обижайся. Это я на правах друга. Все-таки мы давно не виделись, а о друге хочется знать, если не все, то хотя бы побольше.

— Я и не собираюсь таиться. В сущности, друзей у меня мало, а таких близких — ты да Толька Соколов. Что-то я давно о нем ничего не слышал.

— И я о нем тебе едва ли что сумею нового рассказать. От него уже три месяца нет писем. Видела дядю Васю; они тоже не получают писем. Вот ты, Андрюша, знаешь военную жизнь, скажи мне: могут ли его послать на какое-нибудь задание, откуда нельзя писать письма?

— Как тебе сказать? — задумчиво проговорил Андрей. — Со мной такого не было, но на войне всякое может быть…

— Как всякое? — встревожилась Нина. — Ты уж говори яснее!

— Скажем, могли его переправить за линию фронта.

— К партизанам? — облегченно вздохнула Нина, и в карих глазах вспыхнул огонек надежды.

— Ох, Андрюша, если б ты знал, как я переживаю за Толю. Порой снятся кошмарные сны. Будто Толя раненый лежит, лицо в крови, пить просит, а я вижу и почему-то никак к нему не могу подойти. Хочу подойти, а ноги будто в землю вросли, с места не сдвинуть. Последнее письмо такое он прислал, что я читала и плакала, как дура. Вот как ты же говоришь, на войне, мол, всякое бывает, так что ты, Нина, не волнуйся особенно, а война кончится, приеду к тебе и заживем на славу.

— Да, — задумчиво проговорил Андрей. — Не только на войне всякое бывает. Что я тебе могу ответить на твой вопрос? Кажется, женился я, Нина, неудачно.

— Ой, Андрюша!

— Да, неудачно. Женился и скоро понял, что люблю другую. Лида, моя жена, эвакуировалась в Светиловку из Ленинграда и остановилась на квартире у моей матери. Вернулся я из армии, скоро заболел. Осень тогда выдалась дождливая, а меня послали в колхоз уполномоченным, там я основательно простудился, да еще вдобавок на култышке образовался свищ. И вот я пролежал в больнице месяца три, тогда-то особенно близко узнал Лиду, подружился с нею и думал, что полюбил. Около двух недель лежал без памяти, и Лида почти не отходила от моей койки. Потом она рассказывала про Ленинград, про свою семью. Ну, а чаще читала мне книги или я ей рассказывал что-нибудь из фронтовой жизни. Она чутко следила за мной и, если видела, что устал, перебивала мой рассказ или незаметно уводила в сторону. Я понимал это, но не сердился, а, наоборот, думал: какая она славная, отзывчивая девушка.

Выписался из больницы, пришел домой, а Лиды там уже не было. Она перебралась на другую квартиру. Я оценил ее такт. Жить под одной крышей, когда в отношениях назревало большое и сложное чувство, было невозможно. Встречались при всяком удобном случае. Тихими весенними вечерами любили бродить за околицей, уходили на косогор, за деревню, садились возле березки и мечтали. И вот однажды у той березы застал я Лиду в слезах. Она рассказала мне, что к ней пристает один тип, Пролубников его фамилия, что он ее вчера очень обидел. У меня внутри все задрожало, я даже поразился, насколько глубоко задел меня Лидии рассказ. Кажется, тогда я сам себе сказал: да, это и есть настоящая любовь. Через неделю мы поженились. А теперь я раздвоился, Нина! — И Андрей поведал ей об Анюте Тюшняковой. В открытое окно тянула зеленую лапу черемуха. В глубине садика зачирикали воробьи. Наступило утро.

Нина сидела, подперев кулаками щеки. На Андрея смотрела с нескрываемой жалостью и нежностью.

— Как же ты теперь? — тихо спросила Нина. — Лида ведь любит тебя.

Андрей опустил голову, побарабанил пальцем по столу и ответил:

— Не знаю, Нина. Сейчас ничего не знаю. — Андрей грустно улыбнулся: — Было и потрудней, но проще. А это — непонятная трудность, как из нее выпутаться — не знаю.

— Послушай, Андрюша, а ты Анюту полюбил по-настоящему? А то у тебя, может, тоже просто увлечение?

— Не знаю, Нина. Я сейчас ничего не знаю.

— И в самом деле, — согласилась Нина. — Поживешь — увидишь.

В сенцах послышались шаги, и в комнату ввалился Виктор, с испачканным лицом, усталый, безразличный ко всему. Неловко стянул спецовку и, не сказав никому ни слова, лег спать.

— Наработался, бедняга, — с нежностью сказала Нина и поглядела в окно. — Вот и ночь кончилась. Как быстро! А спать совсем не хочется.

— Мне, пожалуй, уж пора. Может, пройдемся вместе, Нина?

— Пройдемся! — задорно кивнула головой Нина. — Утро такое замечательное. И тихо, и пустынно, и светло. Пойдем, Андрюша!

Она проводила его на вокзал. Когда Андрей уехал, помахав на прощанье фуражкой, Нина почувствовала себя счастливой оттого, что у нее еще все впереди, что у нее хотя и маленькое, но счастливое прошлое, о котором они так много и тепло вспоминали нынче.

С вокзала Нина прошла в детский дом: надо было снова возвращаться на «грешную землю».

Ниной овладело беспокойство и какое-то неясное, подавленное настроение. Иногда целыми днями ходила под тяжестью смутной щемящей тревоги. Казалось Нине, что она сегодня должна была сделать что-то значительное, но не сделала и не сделала потому, что никак не могла вспомнить, что именно. Она стала невнимательна к работе, уже не занимала ребятишек так, как старалась вначале.

Алика это устраивало: ему никто не мешал пропадать целыми днями. Васек же, очень впечатлительный и ласковый, тенью ходил за Ниной, смотрел ей в глаза и словно спрашивал: «Нина Васильевна, отчего вы не обращаете на меня внимания? А как было хорошо, когда вы с нами ходили в лес, играли, читали книжки». Однажды Нина встретилась со взглядом мальчика и вздрогнула. В глазах Васька было столько упрека, преданности и мольбы, что Нина тут же прижала стриженую головенку мальчика к себе, и у нее невольно навернулись на глаза слезы. Это были слезы жалости к несчастному мальчику, слезы необъяснимого отчаяния и жалости к самой себе. Бывают в жизни человека такие горькие моменты, когда хочется многого, значительного, а добиться этого нельзя. Тогда хочется чувствовать рядом плечо друга, хочется все ему высказать, излить душу, чтобы часть сомнений передать ему, почувствовать его поддержку. Но такие друзья у Нины далеко. Мать бы ее не поняла. Раисе Петровне Нина боялась открыться. Нет, она — директор, хороший, справедливый человек, умный, но, как ей откроешься ни с того ни с сего?

А этот Васек с его укоризненно-ласковым взглядом тронул Нину за душу.

— Ну, что ты, Васек? — тихо спросила Нина.

— Нина Васильевна, ребята говорят, будто вы от нас уйдете.

— Как уйду? — поразилась Нина. — Кто так говорит?

— Алик и Коля.

— Это неправда, Засек.

— Я и не верю, Нина Васильевна.

— И хорошо. Ну, иди, иди.

Васек медленно побрел от Нины на берег, на котором баловались ребята, купались, брызгались, галдели. В сторонке, скрестив на груди руки, стояла воспитательница другой группы и молча наблюдала за ребятами. Нина, глядя вслед мальчику, вспомнила, как недавно увидела у Васька спину. Тогда он подошел к озеру, скинул рубашонку, и у Нины похолодело сердце: вся спина была в лиловых рубцах, живого места не осталось. Это следы ранений. Попал Васек под бомбежку, в больницу привезли еле живого. Никто не надеялся, что он выживет, а он наперекор всему выжил. При бомбежке он и потерял свою мать.

Васек ласковый, привязчивый, не то, что Алик — этот нелюдим, он всегда смотрит так, словно бы приготовился обороняться. Алику немало пришлось поскитаться по прифронтовой полосе. Взрослым было не до него, не всякий раз догадывались мальчика покормить, еду приходилось добывать самому, а за самовольство частенько попадало.

Но откуда он взял, что она, Нина, должна уйти из детдома, бросить свою группу? «Ну, погоди, негодник, — сердито подумала Нина. — Я тебя заставлю меня уважать» — и пошла искать Алика. Но мальчика нигде не было, и это взвинтило Нину окончательно. Она с нетерпением дождалась вечера и, когда Алик появился, сказала ему, еле сдерживаясь, чтоб не раскричаться:

— Учти, с завтрашнего дня ты будешь сидеть в комнате. Все пойдут на озеро, в лес, а ты будешь сидеть здесь.

Алик рукавом вытер нос и невозмутимо ответил:

— А я убегу.

— Это мы посмотрим, — проговорила Нина, и все в этом мальчике стало ей неприятным: и курносый облупленный нос, и непокорный русый вихорок на макушке, и черные, как угольки, глаза, и рубашка, вылезшая из-под штанишек.

— Умываться и спать!

Алик словно того и ждал: он сорвался с места, побежал по коридору, чуть не сбил какого-то мальчишку. Но прежде чем зайти в комнату, оглянулся, и Нине почудилось, что он хотел ей показать язык: такая у него была вызывающая мордочка. Она в упор посмотрела на него. Алик юркнул за дверь.

Нина выполнила угрозу: на следующий день не разрешила ему никуда уходить и зорко следила, чтобы Алик не убежал. Так она его держала три дня. На четвертый Нину позвала Раиса Петровна и, когда девушка вошла в кабинет, молча кивнула на телефонную трубку, которая лежала на столе. Нина взяла трубку в недоумении: кто же это мог ей звонить — и сказала:

— Я вас слушаю.

— Кто говорит? — спросила трубка бодрым мужским голосом.

— Воспитательница Логинова.

— С вами разговаривает ранбольной лейтенант Борисов. Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант.

— Скажите, что с Аликом?

— С Аликом? — Нина мельком взглянула на Раису Петровну, но та что-то писала, как будто ее вовсе не интересовал этот разговор. — А зачем он вам нужен?

— Как это зачем, дорогая? — изумился Борисов. — Раз я спрашиваю, значит нужен.

Нина нервно покусала губу и с расстановкой, внутренне торжествуя, что, наконец-то выяснилось, куда ходит Алик, произнесла:

— Вот что, товарищ лейтенант. Алик к вам больше не придет!

Но тут Раиса Петровна подняла голову, сняла очки и укоризненно посмотрела на Нину. Нина покраснела и поспешно добавила в трубку:

— Один он больше не придет.

— И чудесно! — обрадовался невидимый лейтенант. — Зачем ему одному идти? Приходите вы с ним, и порядок в танковых частях.

Нину рассердила эта фамильярность. Она с досадой бросила трубку на рычажок и повернулась, чтобы уйти.

— Присядь, пожалуйста, я сейчас кончу, — сказала Раиса Петровна. Нина поняла: от разговора не уйти.

Новикова кончила писать, отодвинула в сторону бумаги и сняла очки, положив их на стол кверху дужками. Без очков Раиса Петровна была не такой официальной, строгой; казалась просто усталой пожилой женщиной. Устала она от работы, от горя устала, но не сдается: упрямо светятся еще молодые глаза, суровая, волевая складка легла между бровей.

Раиса Петровна начала прямо без обиняков:

— Ты чего ж, голубушка, хандрить начала? Надоело? — Нина наклонила голову, отрицательно покачала головой. — Я все думаю: похандрит и перестанет. А у тебя чем дальше, тем больше. Не годится так, возьми себя в руки.

«Вот начнет сейчас читать мораль», — с неприязнью подумала Нина и вздохнула.

Но Раиса Петровна мораль читать не стала. Нина облегченно подумала: «Слава богу, пронесло», — и торопливо вышла из кабинета. Уже в коридоре спохватилась — надо было рассказать Раисе Петровне о том, что делается на душе. А что, собственно, рассказывать-то? Смутно, неспокойно, а рассказывать не о чем.

Раиса Петровна несколько минут сидела в задумчивости. Давно порывалась поговорить с девушкой по душам, да все не получалось: то было некогда, то чувствовала, что внутренне не готова к такому разговору.

На улице Раису Петровну поразило обилие солнца. Успокаивающая тишина царила вокруг. Даже озеро будто окаменело. Не слышно голосов. А на берегу, чуть в отдалении от детского дома, там, где весело зеленел молодой березнячок, она увидела Нину: девушка сидела на камне, обхватив колени руками и грустно смотрела на озеро. «Да, завтра же с ней надо побеседовать. Неладное творится с девушкой», — подумала Новикова.

Но ни завтра, ни послезавтра поговорить не удалось. Все эти дни пришлось заниматься хозяйственными делами. Был в детдоме завхоз, но это была такая тихая, слабая женщина, что Раисе Петровне волей-неволей приходилось все делать самой: и хлопотать о дровах на зиму, осаждая шефов, и о новом белье для детей и о другом, так необходимом в повседневной жизни детского дома. А тут еще прибывало пополнение: надо было приготовиться к приезду новеньких.

Через несколько дней директор поехала на вокзал за вновь прибывшими. Десять мальчиков, которых перевели сюда из другого детского дома, были одеты неряшливо, кто во что горазд. Сопровождала их женщина неопрятного вида: шея грязная, нечесаные завитые волосы превратились в сосульки. В ответ на недовольство Раисы Петровны она назвала ее матушкой, призвала к спокойствию, ибо, как она выразилась, война есть война, а сироты есть сироты; за всеми не усмотришь, а смотреть за одним нет расчета: другие обидятся.

Новиковой стоило большого труда сдержать себя и не отчитать эту легкомысленную неряху: с этакой и взятки гладки. Лишь подивилась: как это ей доверили сопровождать детей?

Новые мальчики теснились кучкой у машины. Возле них стояли Алик и Васек: их Раиса Петровна взяла к себе в помощники. Алика взяла для того, чтоб поближе узнать мальчика и помочь Нине, а Васек сам напросился. Он так посмотрел на Раису Петровну, что она не нашла сил отказать ему. Алик хмуро глядел на вновь прибывших. А Васек то и дело порывался подойти к ним. От новеньких отделился самый высокий, с бледным лицом и маленькими глазами. Он был, по-видимому, самым храбрым. Васек шагнул ему навстречу. Но самый храбрый не принял мирного предложения Васька, скривил губы и процедил сквозь редкие зубы:

— Чистюльчик!

Васек в нерешительности остановился, оглянувшись на Алика. Потом обвел недоуменным взглядом всю ватагу; новички с интересом, молча ждали, что же будет дальше. Наконец Васек поборол растерянность и миролюбиво протянул руку.

— Меня Васьком зовут. А тебя?

Самый храбрый плюнул на руку Ваську. Алик, смотревший сначала на все безучастно, вдруг обиделся за товарища и двинулся на обидчика.

— Ты, конопатый! — сказал с угрозой Алик. — Потише!

Самый храбрый посмотрел на своих, прося поддержки. Те нестройно зашумели, и кто-то громко крикнул:

— Оглобля! Оглобля!

Оглобля резко повернулся к своим и погрозил кулаком.

Потом он смерил Алика презрительным взглядом, сплюнул под ноги и, засунув руки в карманы, сказал:

— Неохота связываться.

— Боишься, — уточнил Алик.

— Я? Боюсь? — он опять сплюнул сквозь редкие зубы. — Блоха ты против меня.

Алик рванулся вперед. Оглобля вывернулся и, сколько хватило прыти, кинулся в сторону. Новенькие засмеялись. В это время и подошла Раиса Петровна.

— Познакомились, ребята? — спросила Новикова.

— Оглобля опять дерется! — крикнул мальчишка с рыжей челкой.

— Кого так зовут? — строго спросила Раиса Петровна.

— А вот его, — кивнул на задиру тот же карапуз, с рыжей челкой. — Его Оглоблей и зовут.

Новикова подозвала к себе забияку. Тот подошел. Руки из карманов не вынул.

— Как тебя зовут?

Молчание.

— Как тебя зовут, я спрашиваю?

— Оглоблей! — крикнул кто-то из новичков, и все засмеялись.

— Тихо, ребята, — успокоила Раиса Петровна. — Ты будешь отвечать?

Алик придвинулся к Оглобле ближе и, когда тот снова не ответил, ткнул его в бок. Оглобля взвизгнул и подскочил. Раиса Петровна нахмурилась:

— Я тебя взяла, Алик, для того, чтобы ты мне помог, а ты безобразничаешь.

— А чего он не отвечает?

— Это не твое дело. Так ты будешь отвечать или нет?

— Фе-е-дей зовут, — протянул Оглобля.

— Только руки из карманов, Федя, надо убрать. — Мальчик повиновался.

— А как твоя фамилия?

— Климов.

— Вот теперь понятно. Ну, что ж, ребята, поехали.

Все кинулись к машине.

Федя Климов попал в группу Нины. Климов ей не понравился с первого взгляда. Парнишка, по всему видать, испорченный, привык коноводить. Группа же у Нины стала потихоньку сколачиваться в коллектив. Портил все дело один Алик. Он иной раз такое выкинет, что поневоле ахнешь, а некоторые ему завидуют и стараются подражать. А тут дают в группу еще этого долговязого новенького, по прозвищу Оглобля. Пусть что хотят делают, а Климова в свою группу не возьмет. Хватает мороки и с Аликом.

Нина понимала, что она неправа, но ничего не могла с собой поделать. Упрямство было продолжением той душевной смуты, начавшейся после отъезда Андрея. В Нине нарастало и нарастало недовольство. Все так нехорошо, так обыденно, однообразно, а где-то идет по-настоящему нужная, мужественная жизнь, идет стороной, не захватывая Нину. Чем она хуже Анатолия и Андрея, почему она не может быть там, где они, — на самой быстрине, на самом стрежне жизни? Если не удалось попасть в танковый корпус, то кто помешает ей уйти в самую обыкновенную пехотную часть или санитарный батальон? И когда Нину вызвала вечером Раиса Петровна, она пошла к ней решительная, уверенная в себе. Все выскажет. Пусть ее ругают, пусть прорабатывают, пусть читают мораль, ей ничего не страшно. Нина встала у стола и спросила:

— Вы меня звали?

— Звала, — ответила Раиса Петровна. — Садись, пожалуйста.

Когда Нина села, Раиса Петровна подошла к окну, некоторое время смотрела на озеро, окутанное синей дымкой раннего вечера. Вдруг Нина с ужасом почувствовала, что ее решимость постепенно пропадает.

Раиса Петровна повернулась, задумчивая, чем-то опечаленная, и тихо, проникновенно заговорила:

— Никогда ничего не дается легко. Тебе кажется, что ты делаешь очень простенькое, серенькое дело, но ты, Нина, неправа. Наше дело не простенькое, а очень трудное.

Девушка молчала.

— Вот ты сегодня отказалась взять в свою группу Климова, но ведь ты же сама не убеждена, что делаешь правильно. Скорее наоборот, а упрямишься, идешь на конфликт со мной. Я ведь заметила, какой ты ко мне зашла: глаза горят, губы сжаты. Зашла и, наверное, думаешь: «Вот начнет меня сейчас старая допекать, а я ей все выпалю». Ведь так?

Нина опустила голову. Раиса Петровна подошла к ней, положила руку на плечо:

— Эх ты, голубушка, да ведь я тебя насквозь вижу. Ты вот подумаешь о чем-нибудь, а я уж знаю. Ты еще настолько наивна, так не искушена в жизни, что не умеешь прятать ни дум своих, ни настроения. Понимаю тебя, сама когда-то такой была. Бродит в тебе нерастраченная сила, хочется чего-то прекрасного, возвышенного. Тебе кажется: оно там, где тебя нет, тебя туда и тянет; а то, что вокруг тебя, кажется нестоящим, посредственным.

Раиса Петровна села напротив Нины и продолжала:

— Вот смотрю на тебя и вспоминаю свою юность. Ох, как трудно мне было, словами и не передать. В твои-то годы я еще с отцом в поле работала: сеяла, косила. В этом вся моя жизнь и заключалась. Да замуж еще собиралась. А перед революцией приехала к нам в село учительница, Марьей Степановной звали, а больше попросту Машей, Машенькой. Ростом невеличка, худенькая. У нас говорили про нее: «Учителку-то жиденькую прислали, тростиночку. По мужицкой-то жизни вроде не подходяща: скоро сломится». Но Маша оказалась не из хрупкого десятка, жидкая, а не ломкая. Вот и встретилась я однажды с нею, подружилась, вечерами ходить к ней стала. А отец не велит с ней дружить: неровня, говорит, она тебе. Тут еще слухи поползли, что неспроста Машу в наш глухой край послали; чем-то она провинилась перед властью, перед царем. Отец у меня нелюдимый был, бил часто, хотя я невестой уже была. Вот я к Маше всем сердцем и привязалась. И как не привязаться? Грамоте я не ученая была, «а» да «б» знала, кое-как расписываться могла, читать вовсе не умела. Прочитала мне Маша книжку. Потом прочла другую, третью, грамоте стала обучать. Отец позвал меня, стукнул кулаком по столу: выпорю, кричит, как сидорову козу, если еще пойдешь к учителке. Не посмела ослушаться, не пошла больше. А Маша день подождала, второй — и сама приходит. И к отцу. У меня сердце от страха замерло. Отец был силы богатырской. Однажды напился пьяным, разбуянился и у соседа плечом ворота повалил. Маша перед ним и в самом деле тростинкой выглядела. Думаю, возьмет он ее в руки и раздавит. Да только отец не устоял перед Машей. Сила в ней душевная большая имелась, напористая, смелая была. И начала она отца моего отчитывать, а тот глаза вытаращил, а потом к затылку руку потянул, задумался. Маша тогда и взялась меня по-настоящему учить. Вот так для меня и открылся большой свет.

…И, не торопясь, с хорошей грустной улыбкой рассказала Раиса Петровна Нине о своей юности. И видела Нина глухую зауральскую деревушку, школу. В маленькой комнатушке, квартире учительницы, горит керосиновая лампа. Две девушки, почти одногодки, склонили русые головы над книжкой. Та, что поменьше ростом, щупленькая, нахмурила брови и поправляет другую девушку, крепкую, краснощекую.

А за окном загнанной птицей бьется вьюга.

У Маши на плечах короткая, отороченная мехом шубейка, а у Раи — пуховая шаль.

Впервые в жизни открываются перед крестьянской девушкой удивительные вещи. Где-то есть, оказывается, жаркая Африка и неведомый остров со странным названием «Мадагаскар». Оказывается, жил на свете великий поэт Пушкин, стихотворение которого «Буря мглою небо скроет» Рая знала с самого детства, только не знала, кто его сложил.

Рая до сих пор ни о чем этом и другом удивительном и интересном не подозревала. Какой чудесный, заманчивый мир перед нею открыла Маша, славная, милая Маша!

Жажда к знанию, стремление к свету привели деревенскую девушку уже после революции в школу, потом в институт. Ей было тридцать лет, когда она получила диплом педагога.

Много лет миновало с той трудной поры, много воды утекло, а образ Маши не угас и никогда не угаснет в памяти Раисы Петровны. В зауральском большом селе, там, где за окраиной раздваивается дорога, шумит на ветру белоствольная березовая роща. На опушке ее, на самом пригорке, высится и сейчас обелиск, увенчанный красной звездой и заботливо обнесенный чугунной отрадой. Здесь и нашла покой чудесная русская женщина, учительница Мария Степановна Скворцова, лучшая подруга Раисы Петровны. На том месте, где она похоронена, настигла ее в тридцатом году предательская кулацкая пуля.

— Господи, а сколько было неудач, — продолжала Раиса Петровна, — сколько было пролито слез и втихомолку, и на людях. Много раз хотела бросить учительскую работу. Но вспомню Машеньку — стыдно становится за свою слабость. Ничто: ни неудачи, ни обиды, ни трудности — не могут сбить человека, который любит свое дело. Все перенесешь, все перетерпишь. Видишь, как это не просто. А ты проработала без году неделю, еще работы-то не поняла как следует, а колеблешься, хандришь. Подумай, что может быть возвышеннее и прекраснее, чем воспитание детей? У нас же с тобой особые дети. Вот тот же Климов. Разве он всегда был таким? Это все война. У него отец был политическим работником в армии, всей семьей жили они на границе. Первые бомбы — им, первые ужасы войны — им. Мать с сестренкой погибли при бомбежке на второй же день. Федя все это видел. Бродяжничал, скитался по детским домам, воровал. Это ж все на его психологии отражалось, его надо снова к нормальной жизни возвратить, а ты говоришь — не возьму! Кто же его возьмет? Ведь он только жить начинает. Тебе поручается сделать из него настоящего человека, сознательного труженика. Разве это не возвышенно, не прекрасно? Ну, ладно, поговорили — пора и честь знать. Сегодня ты устала, понервничала. Надо хорошо отдохнуть, а то завтра дел много предстоит. Иди домой.

— Спасибо, Раиса Петровна, — тихо произнесла Нина. — Я сама не знала, что со мной делается. Спасибо вам.

— А ты не стесняйся, почаще ко мне заходи. Чем могу, тем помогу.

Дома Нина увидела на столе пачку писем, несказанно обрадовалась: наконец, Толя заговорил! Но подошла ближе, увидела, что это ее письма, писанные Анатолию и возвращенные за ненахождением адресата, и опустилась в изнеможении на стул. И все то, что мучило в эти дни, вдруг подступило к горлу горьким комком. Нина уронила голову на стол и заплакала.