Суровая юность

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В Южноуральск Анатолий спешил, как на крыльях: три дня не виделся с Ниной! При встрече они мечтали о будущем, много говорили об Андрее. Расстались рано. Соколов спешил домой: сегодня отец обещал вернуться раньше обычного.

На мосту, соединяющем заводской пруд с озером, сержант лицом к лицу столкнулся с Зориной. Он даже не поверил глазам, подумал, что обознался.

Соколов остановился и, волнуясь, произнес:

— Простите, но…

Маша вскинула на него глаза — такие печальные: казалась, отстоялась, обжилась в них эта печаль и никакой радостью ее не выплеснешь, — и удивленно воскликнула:

— Товарищ сержант! Какая неожиданная встреча!

— И я смотрю: вы это или не вы? Вроде бы вы, но откуда вам здесь взяться?

— А вы как попали сюда?

— Да это ж моя родина! Здесь я родился и вырос.

— Вот оно что! — погрустнела Маша. — А я как перекати-поле. Куда ветер подует. Брат у меня здесь живет. К нему и приехала. Все ближе к родному человеку, не так чувствуешь одиночество.

— Это верно. Нравится у нас?

— Красиво тут. Я ведь до войны дальше районного центра и не бывала. Да уж лучше бы и не бывать. Жить бы, как жили, — тихо закончила она, потупилась.

Наступило неловкое молчание. О том, что с Машей случилось в отряде в ту ночь перед боем, Соколов узнал уже в самолете. Да, много бед выпало на долю этой хрупкой женщины.

— До свидания, товарищ сержант, — заторопилась Маша. — Меня там раненые ждут. Я ведь в госпитале работаю, санитаркой. Добрые люди устроили.

— Значит, наука Водички пошла впрок? — улыбнулся Соколов.

— Что поделаешь! — пожала она плечами. — Пригодилось.

Маша подала на прощанье руку, и он крепко, от души пожал ее маленькую ладонь.

Борисов собирался в дорогу. Не сегодня-завтра должна была состояться врачебная комиссия, и прощай госпиталь. Борисову давно осточертела эта однообразная, пропитанная карболкой жизнь. Если бы рана была не на ноге, он бы давно удрал отсюда в часть. Но приходилось ждать. И он очень жалел, что Маша Зорина появилась здесь под самый конец его лечения. Она ему понравилась с первого взгляда, хотя он и не мог спокойно думать о том, что она сестра Тараканова. «Роковая ошибка природы, — с иронией думал он. — А природа — могущественная хозяйка, тут ничего не попишешь».

В этот день Борисов решил распроститься со своей тросточкой.

Лейтенант вышел из корпуса, остановился у куста сирени, уже наполовину потерявшего листву, посмотрел со вздохом на тросточку с замысловатым орнаментом и решительно переломил ее через колено. Одну половину бросил к озеру, а другую — в кусты. Вот за этим занятием и застала его Маша, только что вернувшаяся из города.

— Что вы делаете? — спросила она.

— Я? — повернулся он к Зориной. — А вы разве не понимаете?

— Нет, — улыбнулась Маша, уж очень забавным было выражение его веснушчатого лица: одновременно сердитое и насмешливое.

— Рассказывал мне один приятель, будто разведчики одной тропой дважды не ходят. Вот и я решил не возвращаться больше на эту тропу, которая чуть не свела меня с ума.

— Это как же?

— Очень просто. Два месяца выдерживал трогательную заботу врачей и нянек и раз пятнадцать ходил во сне в атаку. После каждой такой атаки меня еле живого поднимали с полу. Хотели было на ночь прикручивать к койке ремнями. А я сказал, что скорее выцарапаю себе глаза, чем соглашусь на такое позорище. И только одно компенсировало все мои муки.

— Что же, интересно?

— Встреча с вами.

Маша нахмурилась и, круто повернувшись, направилась к корпусу. Борисов не ожидал такого оборота, он заморгал глазами и догнал ее.

— Между прочим, — сказал он, загораживая дорогу. — На меня часто сердятся, хотя я вовсе не злой. И самое печальное, что сердятся женщины.

Маша строго взглянула на Борисова.

— Вас, товарищ лейтенант, кажется, ждут в палате. И меня ждут дела.

— Нас до самой смерти что-то будет ждать, это меня вовсе не удивляет. Но я хочу другое сказать. Представьте, с вашим братцем мы старые знакомые.

— Спасибо, — усмехнулась Маша, подумав, что Борисов опять шутит. — Может быть, приходилось встречать и мою троюродную тетку?

— Вот чего не было, того не было, — вздохнул Борисов. — А с Таракановым мы воевали около года вместе. К сожалению.

— Почему же к сожалению? — насторожилась Маша. Нет, на этот раз лейтенант не шутил.

— Длинная история. Заведешь — до вечера не кончишь. А вас ждут дела. Но я парень не гордый, расскажу, если надо. Только одно маленькое условие: спросите сначала его сами.

— Нет, вы такими загадками говорите. Пугаете меня… — Маша не на шутку встревожилась. Она поняла, что Борисов что-то знает о брате нехорошее. Она вдруг вспомнила туманные намеки Васьки Борова, первую нерадостную встречу с Геной, его странное поведение и безумный, отсутствующий взгляд.

— Хорошо, — почти шепотом произнесла Маша. — Я спрошу, — и пошла, терзаемая тревогой.

Борисов осуждающе покачал головой: и зачем ему надо было говорить Зориной об этом? Уж если проговорился, так не останавливался бы на полуслове. Возможно, там, под Мценском, тогда ничего страшного не произошло? Ну, не выдержали нервы…

Нет, чего уж оправдывать этого труса? И Борисову, хотя он и не переносил Тараканова, захотелось с ним встретиться. Все-таки хотелось узнать кое-что. Конечно, на откровенность рассчитывать нечего. Но любопытно даже то, как Тараканов поведет себя. Будет, наверно, молоть всякую чепуху…

После обеда Борисов уже стучался в дверь комнаты, бывшего однополчанина.

Тараканова все эти дни мучили боли в животе. Доводили до отупения. Сегодня утром ему вручили командировку, нужно было съездить на один из заводов-поставщиков. Когда Тараканов вышел из конторы, в голову ударила простая мысль: надо воспользоваться случаем и бежать. Так жить больше нельзя. Надо забраться куда-нибудь в глушь, сменить фамилию, отрастить бороду — родная мать не узнает. Кстати, на всякий случай гауптман любезно снабдил его лишними документами.

Подумав об этом, Тараканов даже испуганно оглянулся. Ему померещилось, будто он высказал эту мысль вслух. Но кругом все было спокойно, однако от этого легче не стало. Сейчас вспомнил, что начальник, вручая командировочное удостоверение, посмотрел на него пристально и как будто подозрительно. Может быть, он уже чувствовал неладное?

Поезд отходил ночью, и Тараканов решил немного соснуть. Лег на койку, не раздеваясь, прямо в сапогах. Каждый стук в коридоре настораживал: не за ним ли? Лежать больше не мог, сел на койке, сунул правую руку в карман, нащупал пистолет. Рядом сном праведника спал сосед, которого звали Петей. Почти двое суток парень простоял у станка и сейчас храпел так, что даже стало завидно.

В коридоре раздались чьи-то тяжелые шаги. Тараканов напрягся, сильнее сжал рукоятку пистолета. Опять все стихло. Тараканов облегченно вздохнул, но в это время в дверь постучали и, не ожидая разрешения, открыли. Бросилась в глаза фуражка с зеленым околышем, и это решило дело. «За мной!» — больно пронзила мысль. Ждать было бессмысленно. Нет, он еще хотел жить. А если сейчас возьмут, то наверняка поставят к стенке. И бегство под Мценском, припомнят, и старушку с дочерью.

Тараканов почти машинально выдернул руку из кармана и выстрелил в фуражку. Кошкой вскочил на подоконник, высадил раму и прыгнул вниз. Сосед, разбуженный выстрелом, не сразу сообразил, что произошло. Но, увидев на полу возле дверей лежащего лейтенанта, почувствовал, как тянет из вышибленного окна холодом, понял: случилось непоправимое. Парень кинулся было к двери, но к раненому уже подбежали уборщица и ремесленник из соседней комнаты. Тогда Петя, не раздумывая, торопливо натянул штаны, перемахнул через окно и бросился в погоню. Так и бежал босиком, в нательной рубахе. Тараканов уже скрылся за угловым домом. Парень побежал ему наперерез, через огороды. Расстояние значительно сократилось. Тогда Петя закричал:

— Стой, гадина!

Тараканов оглянулся и наугад выстрелил. Теперь его заметил комендантский патруль и тоже включился в погоню. Убегающий шарахнулся в сторону, взяв направление к плотине. Плотина сдерживала воды заводского пруда. Сейчас запоры ее были, наполовину открыты, и вода с пятиметровой высоты низвергалась вниз, кипела ключом и вливалась в стремительную речушку, делящую город пополам.

Тараканов почувствовал, что от погони не уйти: силы оставляли его. Дышал он, как загнанная лошадь. Вбежал на плотину, на секунду остановился и, закрыв от страха глаза, кинулся вниз головой в бурлящую пучину.

Для Раисы Петровны наступил самый трудный период. Надо было закончить подготовку детского дома к зиме, а многое было еще не сделано. Не хватало зимней одежды — Раиса Петровна шла в гороно, в торговые, и хозяйственные организации, звонила по телефону, ругалась, просила. Она понимала, что сейчас война, что трудности неимоверные, но нельзя же детей оставлять раздетыми на зиму! Еще летом для детдома заготовили дрова, но из леса их не вывезли, и Раиса Петровна хлопотала о транспорте. Совсем измоталась, осунулась. День-деньской жила этими заботами и личное горе отодвинулось, запряталось глубоко и лишь по ночам одолевало черной, безысходной тоской. Однако суждено было еще раз пережить волнение, связанное с судьбой дочери.

Раиса Петровна получила письмо из Брянска от неведомого Павла Ивановича Сухорукова. Павел Иванович извинялся за беспокойство, но считал своим долгом написать ей о дочери Елене Александровне Новиковой.

Павел Иванович писал далее, что узнал дочь Раисы Петровны в конце сорок первого года, когда она раненая находилась в Серединой Буде. Выздоровев, Елена выполняла задания подпольной организации, но была вместе с другими товарищами выдана гестапо провокатором. Подпольщики сделали все возможное, чтобы выручить арестованных, но, к великому сожалению, сделать этого не удалось. Тогда Елену вместе с другими гестаповцы увезли в Минск и там повесили.

Раиса Петровна плакала. Мрачной тенью встал перед нею лейтенант Тараканов. Кто он, этот подлый человек, игравший на святых чувствах матери? Как он смел прийти к ней, Раисе Петровне, и осквернить светлую память дочери?

Тогда-то и решила Раиса Петровна идти к Баталову. Она редко у него бывала. Секретарь принял ее сразу. Широкий в плечах, седой, с чуть выдающимся вперед подбородком и крутым морщинистым лбом, Баталов на первый взгляд мог показаться человеком замкнутым, молчаливым. Но вот он как-то совсем по-домашнему, добродушно начинает теребить щеточку седых усов, и этот простой жест меняет представление о человеке: нет, первое впечатление ошибочно!

Он стал расспрашивать Новикову о жизни, а Раиса Петровна молча подала ему письмо Сухорукова. И пока он читал, она задумчиво смотрела на статуэтку каслинского литья, стоявшую на столе у секретаря, и не видела ее. Опять одолевали слезы.

— Да, — вздохнул Баталов. — Дорогой ценой достается нам победа, ох, какой дорогой ценой. Я очень тебе сочувствую.

— Благодарю. — Раиса Петровна взяла себя в руки. — Но я не о горе своем пришла плакаться, хотя и тяжело мне. Сейчас везде горе. Месяца два тому назад, а может больше, пришел ко мне некто Тараканов, раненый лейтенант. Я тебе об этом говорила. Он принес Аленкины документы и сказал, что был очевидцем смерти дочери, на Десне, в сорок первом году. Я поверила, я не могла ему не поверить. И вот это письмо. Его мог написать только человек большой души, человек, который знал мою Аленку. Но кто же тогда этот Тараканов?

— Любопытно! — отозвался Баталов и постучал карандашом по столу. — А не может так получиться: Тараканов мог действительно быть свидетелем тяжелого ранения вашей дочери. Подумал, что ее убило.

— Но он мне говорил, что она умерла у него на руках, он сам ее похоронил.

— Да? Тогда другое дело.

— Вот я и пришла к тебе, не знаю, что делать, но я уверена в одном — это проходимец или враг.

— Где же он теперь, этот Тараканов?

— Не знаю. Слышала, будто работает в заводоуправлении.

— Любопытно, — снова произнес Баталов и снял телефонную трубку. — Рагозина. Николай Андреевич? Баталов. Здравствуй. Вот какая история… — и он вкратце изложил невидимому собеседнику то, что поведала ему Раиса Петровна.

Рагозин что-то долго рассказывал Баталову и, видимо, неприятное, ибо секретарь морщился и громко пощелкивал карандашом о настольное стекло. Наконец он повесил трубку и некоторое время сидел молча, вертя в руках карандаш. Но вот он посмотрел на Раису Петровну и сказал глухо:

— Часа два тому назад Тараканов застрелил одного лейтенанта из госпиталя, кажется, однополчанина. Пытался убежать, но наткнулся на патрулей. Понял мерзавец, чем это пахнет и бросился с плотины вниз головой. Из воды вытащили уже мертвого.

Мчится поезд. Мчится на запад, туда, где день и ночь грохочут бои. Дробью постукивают на стыках рельс колеса: впе-ред, впе-ред, впе-ред. За окнами — кромешная тьма. За годы войны люди привыкли жить в темноте, настороженно, чутко. Стекла окон наискосок сечет осенний дождь. Холодно, сыро сейчас в окопах. А в купе тускло светит лампочка вполнакала. Спят пассажиры. Не смыкает глаз лишь Анатолий Соколов.

Он лежит на верхней полке на спине, заложив руки за голову. И первые думы — о Нине. Не может о ней не думать: слишком велико ее обаяние, слишком горяча любовь. Да, за этот месяц стал Анатолий богаче, старше — познал настоящую любовь. Нина обещала ждать. Да, ей можно верить: она твердая, верная, она замечательная.

Думает Анатолий и об отце. За последние годы сдал сильно. Вечер перед отъездом допоздна просидели вчетвером — отец, сестра, он и Нина. Многое было загадано на будущее. Врезались в память слова отца, сказанные с грустью, человеком, чувствующим, что жизнь прожита и ждать нечего.

— Тяжело мне, пойми, сынок, — сказал отец. — Я все время только о тебе и думаю. От тебя три месяца писем не получал — покой потерял, все немило стало. Ты приехал — будто свет в окошке, а вот ненадолго. Тебе надо ехать. Надо, я это понимаю. Но чует мое сердце: последняя это встреча.

— Папа! — с горечью перебил Анатолий.

— Плохо себя чувствую, не доживу до светлого дня, до новой встречи с тобой. И скажу сейчас: живи, как начал. Ты хорошо начал. Я спокоен за тебя. Возвращайся с победой и помни: вся моя жизнь, все мои помыслы, все заботы были посвящены вам, моим детям. Знаю, вижу: любишь ты Нину. — Нина потупилась, покраснела. — Я знаю ее, знал ее отца, знаю мать. Хорошая семья, хорошая девушка. Вот тебе мое отцовское благословение, — он поцеловал в лоб Анатолия и Нину. Непролитые слезы блестели в глазах отца. Милый, родной до боли…

…Поезд мчится и мчится в осенней ночи, однотонно выстукивают колеса: впе-ред, впе-ред. И это постепенно убаюкивает Соколова, мысли начинают путаться и рваться.

И Анатолий засыпает.

А в это время Маша Зорина сидит в приемном покое госпиталя и ждет. Двое суток не отходила она от тяжело раненного в грудь лейтенанта Борисова, двое суток не смыкала глаз и до последнего денечка перебрала в памяти всю свою жизнь. Слез у нее не было: выплакала. Ей было по-человечески жаль брата, того, которого знала до войны. И таким — беззаботным и общительным — останется он в ее памяти на всю жизнь. А здесь встретила чужого человека, он даже внешне очень изменился. Этого человека она не жалела и с ужасом думала о том, какая бездонная пропасть легла между ее братом и этим неврастеником с безумными глазами.

Всего лишила ее война — дома, родных, радостей, оставив взамен только одно — горе. Но она не поддается ему, у нее хватит сил выдержать невзгоды. И, может быть, не имел бы для нее последствий последний разговор с Борисовым, если бы не это несчастье. Жизнь снова обрела смысл. Надо было выходить Борисова.

Сегодня она порядком напугалась, когда Борисову сделалось хуже. Он задыхался, ничего не видящие глаза округлились. Маша подняла на ноги врачей, и вот уже второй час они не отходят от него. То и дело бегает озабоченная дежурная сестра. Маша порывается к ней, но та ничего не замечает.

Проходит еще полчаса, и дверь палаты открывается. Выходит усталый врач, пряча в грудной карман гимнастерки очки. Халат у него распахнут. Он проходит мимо, не удостоив Машу взглядом, скрывается в коридоре. За ним спешит маленькая черноволосая женщина — дежурный врач.

Когда появляется сестра, Маша бросается ей навстречу. Сестра хмурится: она тоже устала. Но она видит немой вопрос в больших печальных глазах Зориной и тихо говорит:

— Все в порядке, Машенька, — и уходит следом за врачами. Дверь палаты осталась приоткрытой.

Обессиленная, Маша опускается на диван, упирается локтями в колени, прячет бледное лицо в ладони. И так сидит без движения до тех пор, пока не слышит приглушенный стон Борисова. Тогда Маша вскакивает и торопится в палату.

В окнах брезжит хмурый осенний рассвет.