Свободен

Глава 29

— Нет, я этого не хочу.

— Но тебе интересно, правда? — поднимает он свой бокал. — Расскажу как это делается за поцелуй.

— А потом поцелуешь и не расскажешь. Знаю я, — пробую вино. — Вкусно.

— Если я тебя поцелую, тебе будет уже всё равно, что я после этого буду говорить,

— тоже делает он глоток.

— Не слишком самоуверенно?

— Хочешь проверить?

— Артём, — предупреждающе качаю я головой.

— И сейчас в тебе борется два желания: доказать мне, что ты устоишь и я слишком заносчив. И узнать: правда ли я так хорошо целуюсь. Вот так это обычно и начинается.

— А если меня не впечатлит? — усмехаюсь я.

— А если я всё же не так хорошо целуюсь, всё же борода, все дела, я начну с любого из трёх слабых мест, которые есть у каждой девушки. Три ключевых эрогенных зоны, — улыбается он. — Жалость. Чувство вины. И страх оказаться хуже, чем я о тебе думаю. С чего начнём?

— Э-э-э… может, с чувства вины? — убираю бокал и заинтересованно устраиваюсь удобнее. С последним у меня точно всё чувствительно, лучше ему не подставлять. А вот чувство вины?

— Самое простое, — хмыкает он и встаёт. Снимает галстук, бросает на спинку дивана пиджак, закатывает рукава.

— И что ты делаешь? — недоумеваю я.

— Ничего особенного. Просто пойду сейчас и побреюсь. Тебе же не нравится моя борода. Ты так на неё всегда презрительно косишься. Как ты там меня зовёшь за глаза? Хоттабыч? Карабас-Барабас?

Чёрт! А я-то думала, что он и не знает, не замечает, не реагирует на мои шуточки. Понятия не имеет как я отношусь к его бороде. Хотя она мне с некоторых пор не так уж и не нравится, скорее наоборот, и я всё ещё двигаюсь в этом направлении.

— Не вздумай этого делать, — подскакиваю я, чтобы он и правда не вздумал испортить мне путь просветления, принятия и смирения, совсем забывая, что это игра и замираю перед ним. — Чёрт!

— Да, Лан, — разводит он руками, прекрасно понимая, чего я вскочила. — Это работает. И это просто. Мне даже цветы не нужны.

— Неужели ты бы правда побрился? — нервно сглатываю я, резко почувствовав себя жалким кроликом перед львом. Зайчишкой, на которых такие сверххищники, стоящие на самом верху пищевой цепи, даже не охотятся, предпочитая добычу покрупнее.

И почему я удивлена? Если он выучил китайский, не мудрено, что запомнил и несколько несложных уроков пикапа, а может и сложных, даже уровня «для особо продвинутых», поэтому это получается у него так непринуждённо и легко.

Но в том, что он может, умеет, смог бы, я точно не сомневаюсь. Я за минуту катулировала, испугалась, что он сбреет мой трофей. Эдак я и вообще осталась бы ни с чем, пришлось бы брать в заложники его паспорт, и, как минимум, страницу с семейным положением.

— Хм, хороший вопрос, — возвращает он на место рукава и сам возвращается на диван. — Возможно и не пришлось бы, ведь ты ещё не знаешь, как я целуюсь, — улыбается он.

— Всё, всё, хватит. Я сдаюсь, — поднимаю я руки. — Я верю, искренне верю, что ты бы меня давно уже соблазнил, если бы захотел. Но чего же тогда ты хочешь от меня? Для чего вот это всё? Я не понимаю. Вот это, — кладу я перед ним конверт с оплаченными экскурсиями.

Он усмехается, опускает взгляд на бокал, качает головой.

— Думаешь, я пытаюсь тебя купить?

— Да, именно так это и выглядит. Дорогие букеты. Дорогие подарки. Этот сокрушительный напор. Неожиданные признания. «Люблю. Куплю. Полетим». — (И ведь почти «люблю». И купил. И уже прилетели, откровенно говоря). — Только мне совершенно непонятно, что ты тогда пытаешься купить? Чего ты добиваешься, Артём?

— Сядь, — выдохнув, показывает он на место рядом с собой.

— Спасибо, я постою.

— Сядь, а то у меня стойкое ощущение, что ты у меня в кабинете.

Он допивает залпом вино, пока я обхожу стол и сажусь на краешек дивана.

— Не знаю, что я делаю не так, — наполняет он снова свой бокал и подаёт мне мой. — Но это происходит только с тобой. Всегда только с тобой. С тобой я пытаюсь сделать всё правильно, а получается с точностью до наоборот, — смотрит он в бокал, покачивая рубиновую жидкость. — Я пытаюсь быть щедрым, показать, что мне ничего не жалко для тебя — ты возвращаешь мне цветы. Хочу проявить заботу, порадовать тебя, — смотрит он на конверт, — ведь знаю, ты очень хотела поехать, — ты считаешь это унижением.

— Я не считаю это унижением, — отпиваю я вино. — Но мне обидно, да. Я словно бедная родственница. Мне не нужны твои подачки, Артём.

— О, господи, Лана, — подскакивает он.

Обливается вином. Отставляет бокал.

— Твою мать! — разглядывает испорченную рубашку.

— Застирать? — поспешно встаю и я.

— Да плевать на эту рубашку, — отмахивается он. — Какие подачки? Лан, я мужик, а не кот. Я не могу мурлыкать, сворачиваться клубочком, ластиться, чтобы ты почесала меня за ушком. Я так ухаживаю: покупаю то, что тебе важно, нужно, нравится. То, что, как мне кажется, должно делать тебя счастливой. Что ещё я могу тебе предложить? Романтический ужин, цветы, вино, даже свечи — всё это тоже покупается. За деньги.

— Да, я знаю. Даже море и солнце. И чудесный вид из окна, как здесь, например.

— Мне невыносимо жаль, что у меня ничего не получается, — мечется он по комнате. — И я не хотел быть агрессивным, не хотел. Но у меня больше нет сил ждать, когда ты заметишь, что я рядом. Но получается, когда я отступаю — и ты отступаешь. Молчишь, не звонишь, не пишешь, ни о чём не спрашиваешь. Стоим на месте. Я напираю — ты пугаешься, начинаешь бояться меня, придумывать какие-то отговорки.

Он размахивает руками, а на меня от его слов нападает какой-то странный ступор, словно я смотрю на всё со стороны. Нет, словно я всё это уже видела. Словно мы давно женаты и всё это уже было. Когда-то давно. Может быть, в другой жизни. А может, в будущем. Может, я приняла его бороду и получила за это просветление?

Но я вижу, хорошо, отчётливо вижу его рядом с собой там, где довольные бабушки качают в колясках внуков, где мы просыпаемся на смятых простынях и не можем оторваться друг от друга. Где есть всё.

Всё: жизнь, счастье, семья, достаток, дети, любовь.

— Почему у меня такое чувство, что я знаю тебя тысячу лет? — останавливаю я его прицельное бомбометание.

— Потому что мы созданы друг для друга, — берёт он меня за плечи и заглядывает в глаза. — И я не знаю, как иначе объяснить тебе, поэтому просто скажу: я не предлагаю тебе постель, я предлагаю отношения. Полноценные, взрослые, настоящие отношения. И только когда ты захочешь, когда будешь готова — постель.

— Это похоже на трудовой договор, — усмехаюсь я.

— Просто похоже. Но это совсем не договор. Я правда схожу по тебе с ума. Ты мне снишься. Ты в моих мыслях с утра до вечера. Я просыпаюсь, чтобы услышать твой голос. Иду на работу, чтобы тебя увидеть. И ты последняя, кому я пишу вечером, потому что скучаю. Невыносимо по тебе скучаю. Вот почему ты получаешь мои сообщения, Лан.

— А это сейчас что было? Жалость или чувство вины? — обрываю я его признания. Он замирает, убирает руки.

— Это был твой страх заводить служебные романы, — отворачивается и тяжело вздыхает. — Так и знал, что это тоже вылезет мне боком. Теперь не будешь верить ни одному моему слову?

— А твоим словам можно верить?

— А ты не в курсе? — поворачивается он. — Мне казалось, ты знаешь меня лучше.

— А ты? Что ты знаешь обо мне? — так и стоим мы посреди гостиной.

— Слишком мало, чтобы понять о чём ты думаешь. И катастрофически мало, чтобы догадаться, что ты чувствуешь, — мягко улыбается он. — Но я знаю, что утром ты пьёшь единственную чашку кофе, а потом весь день только чай. Зелёный. Чёрный, когда устаёшь. Чёрный и сладкий, когда устаёшь очень сильно.

— Сладкий, когда ты нагружаешь меня работой, — усмехаюсь я, глядя на подсыхающее бордовое пятно на его груди.

Он молча улыбается в ответ, тоже опускает взгляд на рубашку, а потом снова поднимает его на меня.

— Ещё на работе ты всегда переобуваешься. И носишь туфли на каблуках. Изумительно, потрясающе идущие тебе туфли. Особенно одни.

— Какие?

— Не скажу. Должна же быть у меня хоть какая-то тайна. Про сладкое ты уже и так всё знаешь.

— Да ты просто одна большая тайна для меня, Артём.

— Слушай, пойдём куда-нибудь сходим, — смотрит он на часы. — В кафе. Послушаем живую музыку. Посидим на берегу. И я расскажу тебе всё, что ты только захочешь знать. Если только ты не заведёшь свою любимую песню, что это дорого и ты не можешь это принять.

— Не заведу. Только, Артём, давай не сегодня, — не могу я признаться ему, что мне тупо нечего надеть. — Сегодня такой бесконечный день. Меня Елизавета Марковна заждалась. И ты падаешь с ног от усталости.

— А ты так и не ответила, — вздыхает он и склоняет набок голову.

— Я отвечу. Обещаю. На все твои вопросы и предложения. На все до одного. И на тот, на который ты так ждёшь ответа. Но только не сегодня.

— Лан, — останавливает он меня в дверях и протягивает конверт. — Возьми. Ты можешь ехать или не ехать, твоё дело. Но честное слово, это от чистого сердца. Я просто хотел тебя порадовать.

— У тебя получилось, — беру я конверт. — Но я поеду только в одном случае: если ты поедешь со мной.

— Я поеду, обязательно, — опирается он плечом на стену. — Везде, где у меня получится. Кроме обзорной. Завтра я с самого утра буду занят.

— И даже расскажешь мне чем?

— Только когда ты ответишь на мой вопрос, — хитро улыбается он.

— Когда-нибудь. Обязательно.

Чёрт! Не могу, не хочу я с ним расставаться. Физически, ментально, мысленно, никак уже не хочу.

— Звучит обнадёживающе, — не хочет он меня отпускать, но вздохнув, открывает дверь. До завтра?

— До завтра! — решительно выхожу я.

— Лан, — догоняет он меня у лифта.

В открытую дверь кабины вручает несчастный букет.

— Спокойной ночи, моя непокорная, — нажимает на кнопку моего этажа. — Сообщение сегодня не пришлю, у меня телефон сел в ноль, поэтому озвучиваю.

— Спокойной ночи… — не идёт на ум ни одного приличного слова после уверенно просящегося на язык «мой».

— эМэС? — улыбаясь, подсказывает он. — Мужчина-Сказка? Мастер Соблазнения? Мачо Стопроцентное?

— Морда ты Самодовольная, мастер, — хмыкаю я в закрывающуюся дверь.

Наглая рыжая морда. Но посмотрим, как ещё замяукаешь. А то: «Я не кот! Не кот!»

Будешь кот! Пушистый, рыжий, урчащий у меня на коленях. Потому что мой! Сто процентов — мой.