Свободен

Глава 48

— Ты знаешь, я бы не злился, если бы ты не приехала сюда за мной.

— Ты несправедлив. Я приехала задолго до тебя, — она усмехается, но из-за его могучей фигуры, осторожно выглянув, я вижу только широкие поля шляпы и край длинного лёгкого платья в пол.

Женщины, что умеют носить шляпы — это всегда была моя личная боль. Высший пилотаж, фигуры которого мне никогда не исполнить. А эта ещё стройна, изысканно одета и судя по голосу, в возрасте. Но хуже всего не это, а то как нервно, тревожно оглядывается мой Опять Босс, словно боится того, что я сейчас вот-вот выйду.

Уж не знаю откуда во мне этот страх. Видимо, долгая роль любовницы, вечная привычка оборачиваться, бояться быть узнанной, застуканной, пойманной с поличным сформировала во мне этот рефлекс — бежать. Но это первое, что мне приходит в голову: искать пути к отступлению. Не создавать ему никаких сложностей и неприятностей. Не нарываться ни на какой конфликт. Я понятия не имею кто эта женщина. Я и знать не хочу почему он таким тоном с ней говорит. И не хочу в это лезть, если ему моё присутствие в этот момент неприятно.

— Ты прекрасно знала, когда приеду я. И даже не пытайся меня убедить, что это вышло случайно.

— Мальчик мой, — мне физически плохо от этого «мальчик». И от руки, что любя, заботливо поправляет на нём одежду. Я вижу в пяти шагах эскалатор — спуск вниз в супермаркет. Я знаю второй выход, где из магазина можно попасть прямо в гостиницу. — Мы так редко видимся в последнее время. Я просто не могла упустить такую возможность.

Я делаю первый шаг из пяти, пятясь как рак…

— Ланочка! — …и упираюсь в вездесущую Елизавету Марковну, ковыряющуюся в пакете. — А ты мангустины любишь? А то я что-то взять взяла и засомневалась. А ты чего здесь стоишь? — поднимает она голову, а потом выворачивает за проклятую секвойю… и охает. — Какие люди! Майечка, девочка моя! — кидается она обниматься с незнакомкой.

— Господи, ну наконец-то! — всплёскивает руками тот, что увидел меня. — Я уже стал волноваться. Где ты была? — подтянув к себе за шею, целует он меня в лоб и прижимается губами. А потом разворачивается, увлекая за руку. — Ма-ам! Это Лана.

«Ма-ам?» — моргаю я глазами, разглядывая красивую ухоженную женщину. И нахожу всё: его глаза, его крутой лоб. Да что там, теперь я даже знаю, как без бороды выглядит его подбородок. Возможно, он чуть потвёрже маминого, но улыбка у него точно её.

— Лана Танкова, — лыбится он, так меня и не отпуская.

— Что, серьёзно? — ползут на лоб мамины глаза, одновременно испуганно обшаривая наши руки в поисках колец.

— Ой, да не слушай ты его, — выводит её из ступора Елизавета Марковна. — Однофамильцы они, — и грозит пальцем. — Доведёшь ещё мать до инфаркта.

— Да она вроде бодрячком, — лыбится Артём и поворачивается ко мне, глупо и безнадёжно по-идиотски моргающей. — Чуть не забыл. Майя Витальевна.

— Очень приятно, — киваю я.

— Тёма, продукты у девушки забери, — улыбается она. — Взаимно, Ланочка. Взаимно.

Но тут снова вмешивается Елизавета Марковна, предлагая свои услуги по переноске тяжестей. И явно намеренно увлекает Тёмину маму в фойе, унося и кофе, и пирожные, провожаемые голодным Тёмкиным взглядом.

— Пойдём, пойдём, пусть они идут обедать, а я покажу тебе…

И я не слышу, что там она покажет. Но точно знаю о чём они буду сейчас говорить.

— Майя Витальевна? — стучу я пальцами по столу, пока он делает в кафе заказ, смирившись с тем, что кофе мы будем пить холодным. — Откуда я знаю это имя?

— Про неё всё время говорят Ирин Михална с Ингой. Она же владелица компании «Майя-Тур».

— Той самой, которой мы сюда прилетели? — видимо, навеки выпученные глаза — это именно то, что я точно привезу с Хайнаня.

— Неужели эта старая партизанка и этого тебе не рассказала?

— Она даже имя твоей мамы не назвала. И знаешь, — качаю я головой, — по- моему у вас это семейное. Чего ещё мне ждать, Артём Сергеевич? Сёстры, братья? Двоюродные, сводные? Может, Елизаров с женой? Или твоя бывшая невеста?

— Вот поэтому я и не хотел, чтобы она приезжала, — вздохнув, берёт он меня за руку. — И злился потому, что я попросил её не приезжать, объяснил, что я буду занят, но она сделала всё по-своему, а я ещё плохой, что не нахожу для неё время. И я её очень люблю. Она необыкновенная. Но её порой… слишком много.

— Как любой мамы взрослого ребёнка. Мне кажется, она просто скучает, Тём. Ты много работаешь, вы редко видитесь.

— Наверно, ты права, — виновато склоняет он голову. — И очень надеюсь, что вы подружитесь. С ней очень интересно, она так много всего знает.

— Уверена, любознательность это в тебе от неё, — непроизвольно замечаю я, что у него и в мыслях нет, что наши отношения временные и незначительные.

Но точно знаю, что бы этот Неугомонный сейчас ни предложил, я выберу: спать. После бессонной ночи, откисаний в термальной воде и сытного обеда — это единственное, чего я хочу: лечь и спать.

— Ты не проспишь свой массаж? — слышу я сквозь сон его шёпот.

— К чёрту это лечебный массаж, — и не пытаюсь я открывать глаза. — Я здорова.

— Могу предложить альтернативу, — улыбается он.

— Это же то, о чём я подумала?

— Угу, — скользит его борода по моей шее к плечу, а потом возвращается к губам.

— А можешь не будить?

— Я постараюсь.

— Тогда, будешь уходить, захлопни дверь, — открываю я один глаз. Но только для того, чтобы снова его закрыть и выгнуться ему навстречу.

А потом во всю силу ощутить могущество его неукротимого желания. Жар его сумасшедших объятий. И дрожь его сильного тела, мощной разрядкой закончившего этот красивый и яркий танец на двоих.

— Массаж был чудесен, — натягиваю я одеяло повыше.

— Деньги можешь оставить на тумбочке, — встаёт он, чтобы принести наш давно остывший кофе и пакет с пирожными.

— И что, даже не познакомимся? — откровенно разглядываю я его во всей красе. А потом заставляю остановиться возгласом: — Погоди, погоди! Я же, кажется, тебя уже где-то видела. Хм… — задумчиво потираю я подбородок.

— Точно? — хмурится он. И, если не озабочен, то явно удивлён.

— Ну, конечно! — словно осеняет меня. — Это же ты стоишь во Флоренции на площади Сеньории? Такой кучерявенький, хорошенький, мускулистый? — обрадовано оживляюсь, а потом раздосадовано выдыхаю. — А, нет. Это же Давид Микеланджело.

— Уверена? — улыбается он.

— Увы, там точно Давид. Но в Ватикане, перекинув плащ через плечо? — останавливаю я его, было сделавшего шаг к кровати. Снова оживляюсь… И снова сникаю, когда он замирает. — Нет, там, мать его, Аполлон. Этот… Бельведерский.

— Смотри внимательней, — поднимает он руки с кофе и кульком. И медленно переступает, поворачиваясь.

— Узнала! Узнала! — хлопаю я в ладоши, когда он завершает круг. — Со спины. Ты стоишь в музее Милана, опираясь на палицу и скучающе взираешь на посетителей. Зевс?!

— Не Милана, а Неаполя, — ставит он на кровать кофе, пакет с «плюшками» и забирается сам. — И не Зевс, а Геракл, вернее Геркулес.

— А ты откуда знаешь? — пришла моя очередь недоумевать.

— Я не знаю зачем это тебе, любознательная моя, но я видел все страницы, что ты просматривала в браузере на работе, а потом забывала почистить кэш, — хитро улыбается он, разрывая бумажный пакет и вдыхая запах выпечки.

— А, точно, — разочаровано опускаю я плечи. — Я тебя вспомнила. Ты же тот чувак в костюме из стеклянного кабинета, который каждое утро стоит у окна, взирая на бегущих на работу подчинённых. Артём Сергеич, так, кажется?

— Танкова, — укоризненно качает он головой. Бросает пирожные и тянет меня к себе. — Как я тебя люблю!

И мы пьём холодный кофе. Засыпаем постель крошками. Страхиваем крошки на пол. Смеёмся. Боремся. Целуемся. И снова пьём кофе.

А потом он вдруг спрашивает:

— Скажи, с ним было лучше, чем со мной?

— Тём, — давлюсь я от неожиданности и отставляю стакан. — К чему вдруг такие вопросы?

— Ты звала его. Во сне.

— О, господи! — откашливаюсь я. Хотя, кажется, понимаю в чём дело. — Я просто увидела тебя с женщиной, уж прости, «постарше», — показываю я пальцами кавычки, — и как ты нервно оглядывался и жёстко с ней говорил, и вдруг снова почувствовала себя любовницей. Вне закона. Неправильной. Лишней. Плохой. Прости, но в тот момент я хотела сбежать.

— Иди сюда, — прижимает он меня к себе. — Как ты могла такое подумать?

— Легко, Тём! Не знала, что говорю во сне. Он мне даже не снился.

— Я соврал.

— Зачем? — поднимаю я на него глаза.

— Не знаю, — качает он головой. — Наверное, что-то почувствовал в твоём взгляде. Увидел: ты всё ещё думаешь о нём.

— А ещё говорил: отпусти прошлое. Бла. Бла. Бла. А сам, — отстраняюсь я. — Никогда не ври мне. Слышишь? Даже по мелочам.

— Слышу, — покаянно склоняет он голову, а потом поднимает на меня глаза. — Обещаю: никогда.

— Но знаешь, — смотрю я в хвойную рождественскую зелень его взгляда, — он действительно кое в чём был лучше тебя. Да, весь пропахший домашним уютом, другой женщиной, дорогим табаком на продавленной кровати моей съемной квартиры он был лучше тебя. Лучше не притворялся влюблённым. Никогда не скрывал, что со мной ради секса. И главное, был занят. Ни радужных перспектив. Ни завышенных ожиданий. Ни надежд. А ты — свободен. И это худшее, что в тебе есть.

— Почему? — удивлённо приподнимает он брови.

— Даёшь слишком много простора для фантазий. Окрыляешь. Вдохновляешь. Пишешь письма. Великодушно позволяешь мечтать. Правда, это единственный твой недостаток, — усмехаюсь я.

Он молча встаёт и подаёт мне вещи.

— Всё, могу идти? — как-то невесело шутится мне.

— Кое-куда сходим. Здесь недалеко, — улыбается он.

И когда мы выходим на улицу, ловит такси, поясняя:

— Можно, конечно, дойти пешком, но доехать получится быстрее.

— И куда мы? — забираюсь я в салон остановленной им машины.

— В парк «Олень повернул голову».