Свободен

Глава 37

— … он с ней спит.

— Твой отец?! — отстраняюсь я, разрывая объятия.

— Угу, — подбирает он обувь и показывает на лестницу, по которой можно подняться с побережья обратно в город.

— Серьёзно? Нет, Артём, серьёзно? — никак не могу я поверить и пячусь, первой поднимаясь по ступенькам. Присаживаюсь, чтобы обуться.

— Совершенно серьёзно, — опускается он на колени, прямо на песок, чтобы помочь мне с туфлями, но на меня так и не смотрит. — Это только у тебя проблемы со служебными отношениями. Ни Елизарова, ни эту Светочку совершенно это не беспокоит. Ни у кого даже не возникает вопросов как эта дура движется по карьерной лестнице.

— И на хрен она нужна тебе в твоём отделе, — морщусь я, когда он щекочет ступню, стряхивая песок.

— Видишь, как приятно вместе работать, — тепло улыбается он, — тебе ничего не нужно объяснять. А ты говоришь, что это плохо, даже ужасно: служебный роман. Ещё и беспокоишься об этом. Говоришь об увольнении. Хотя я бы с радостью взял тебя, например, в замы.

— Значит, и в твой отдел её приказал поставить Елизаров?

— Да, думаю исключительной по просьбе этой шлю… — поднимает он на меня глаза и вдруг осекается.

— Да чего уж там, договаривай, — усмехаюсь я. Сама застёгиваю ремешок. — Да, Тём, я такая же. Я тоже была подстилкой боса. И с той поры, вижу, недалеко ушла.

— Лан, не из-за этого, — примиряюще кладёт он сверху свою ладонь на мою руку и качает головой.

— Никого не беспокоит, — передразниваю я. — Меня беспокоит, Артём. Светочке, с трудом запомнившей таблицу умножения, иначе, наверно, и не продвинуться. А для меня это унизительно, когда считают, что ты всего добилась через постель, а не умом, талантом и треклятым упорством. Когда всё, к чему идёшь адским трудом и усердием в один момент обесценивают до уровня «насосала». И особенно обидно, когда тот, из-за которого всё это и происходит, бросает небрежно-снисходительно: «Малыш, зачем тебе вообще работать?» или «Малыш, ты же и так красавица, тебе умной быть необязательно!»

— Малыш, ты не просто красавица, — прижимает он к щеке мою руку. — Ты порой умнее меня, и вот это точно никуда не годится, — улыбается он.

— Танков, — замахиваюсь я, чтобы его стукнуть, но куда там. Он уворачивается, правда падает задницей на песок и я, воспользовавшись моментом, заваливаю его на обе лопатки.

— Лежачего не бьют, — успевает он задержать меня всего на секунду, но ему этого хватает, чтобы схватить меня, сгруппироваться и уложить рядом.

— У нас всё будет по-другому, Лан, — нависает он сверху.

— Ты не очень торопишься с «у нас»?

— Тороплюсь? Точно нет, — качает он головой. — Если бы ты только знала, как долго я к этому шёл. И как боялся опоздать. Но «мы» уже есть. Есть. Клянусь, я просто не знал, что для тебя это настолько болезненно. Не мог даже предположить, что из-за такого же старого козла, как мой отец, ты будешь так страдать и бояться отношений.

— Не надо, — предупреждаю я, когда, подав руку, он рывком помогает мне сесть. — Своего отца ты можешь называть как угодно, а в моё, пожалуйста, не лезь.

— Это сильнее меня, — теперь он встаёт и помогает мне подняться. — Я просто пытаюсь защитить тебя даже от прошлого. От всего, что тебя расстраивает, — смотрит он прямо в глаза. — И, кстати, я даже не предлагал, эта Тополева сама напросилась подвести её до дома, поэтому я посадил её в машину.

— И как? Подвёз? — отряхиваю платье, поправляю сумку, перекинутую на тонком ремешке через плечо, причёску. Что я там говорила на счёт песка в волосах? Напротив этого пункта точно можно поставить жирный плюсик.

— Понятия не имею, — послушно разворачивается Танков, когда я начинаю и с него смахивать песок. — Я вышел из машины раньше. Куда они потом поехали с Захаром мне неведомо. Но, зная своего друга, могу предположить, что раньше утра она вряд ли от него выползла, — оглядывается он через плечо и тут же получает ладошкой по упругой деловой жопоньке. Исключительно в целях чистоты, конечно.

— Ай-яй-яй, Лана Валерьевна! — укоризненно качает он головой.

— Терпите, Артём Сергеевич! — напоследок с душой шлёпаю я, давая понять, что операция «Чистая попка» закончена. — А она знает, что ты это знаешь? Про неё с отцом? Про Захара?

«Захар, Захар», — снова тщетно пытаюсь вспомнить, где же с его другом могла познакомиться я, но мысли об аппетитной заднице, только что побывавшей у меня в руках, глушат эти слабые и ненужные импульсы мозга.

— Да мне как-то, — морщится он брезгливо, поднимая пиджак, свалившийся с моих плеч да так и лежавший всё это время на песке. — Елизаров знает, что я в курсе. А эта… — выразительно встряхивает он верхнюю часть своего костюма. — Мне нет до неё никакого дела.

Сев на ступеньку рядом, где он надевает туфли, а я убираю песок из своих босоножек, и сильно подозреваю, что Светочка и не догадывается, что он в курсе. Поэтому и был у неё такой шок, когда она узнала, что Танков сын Елизарова. А если она ещё и с его другом «того», то зря я сразу потянула повешенный ярлычок на себя. Тут случай, когда почётное звание «шлюха» получено заслуженно и является призванием. Я с таким успехом и рядом никогда не стояла.

— Скажи, а здесь есть где-нибудь туалет? — поднимаю я оставленный на ступеньках букет.

— Да, конечно. Везде, — оглядывается по сторонам Тёмушка и показывает. — Кажется, там.

Практически за руку доводит до скромной двери, которую я сама за аркой, увитой каким-то диким плющом, никогда бы не нашла.

И вот под этим плющом я и останавливаюсь на обратном пути, потому что Тот, Которого Я Уже Не Представляю Не Рядом с Собой говорит по телефону.

— Нет, я не приеду… Сегодня вечером точно нет… Занят… Какая разница, чем я занят?.. Нет, тебя это не касается… Просто не жди меня, я же сказал… Всё, ладно. Давай, пока! Я не могу говорить.

«Не жди меня? Занят? Я же сказал? — хлопаю я глазами. — Ох, чувствую, трудно мне с тобой будет, Рыженький мой».

Прямо Пещера Алладина, а не мужик. Столько загадок и тайн, что пока выстоишь очередь из сорока разбойников за сокровищами, все заклинания забудешь. Чи откройся, Сим-Сим. Чи закройся. Чи Галына. Чи Полына. Чипполина моя, бородатая.

До гостиницы идём молча. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что я не могу спросить про телефонный разговор, что подслушала, а кроме него, ничего теперь не идёт на ум. И хотя есть подозрение: Хитрая Борода знает, что я всё слышала, но ведь тоже коварно молчит, пока я пытаюсь найти хоть какое-то логическое объяснение его поведению.

Такое стойкое чувство, что он говорил с женой или с женщиной близкой, но настолько ему наскучившей, что он не удосуживается даже что-то объяснять. Бывшая, что увязалась за ним на Хайнань? Навязчивая поклонница? Или какая- нибудь местная, что тут сохнет по нему? Прознала, что он прилетел и… заманивает теперь, названивает.

И хоть с ним хорошо и молчать, этот Милый Друг, прервав затянувшую паузу, пытается что-то рассказывать. А я — сильно не хромать. Всё же новые туфли на влажную кожу, да щедро сдобренные песком — смерть ногам. Но я ещё недолго терплю, а потом останавливаюсь.

— Подожди, — жалею я свои несчастные конечности где-то посреди рассказа о финале конкурса «Мисс Мира», что проходит на Хайнане уже седьмой раз. Слегка выдернув ступню из туфли, с досадой разглядываю свежую мозоль.

— И ты молчишь? — присвистывает Танков.

— У меня есть с собой лейкопластырь. Сейчас, — лезу я в сумку.

— У тебя есть с собой я, — не давая опомниться, поднимает он меня на руки.

— Спасибо! — хватаюсь я за него как за спасательный круг.

А что мне ещё остаётся? Только обнять его за шею. И, пожалуй, я останусь здесь жить. Вот на этом могучем плече. Совью себе гнёздышко где-нибудь между кадыком и ключицей (в бороде) и повешу табличку «Посторонним В».

— Не за что. Два года хожу в спортзал. Наконец, пригодилось, — улыбается моё Лохматое Гнёздо.

И мужественно несёт меня до гостиницы.

И не спрашивает на какой этаж нажимать, даже в шутку.

Ставит на пол возле двери моего номера. И хотя вижу, что устал, но мне так эгоистично не хочется покидать его сильные руки.

«Чёрт! Надо, Лана, надо!»

— У меня к тебе большая просьба, — подпирает он плечом стену, пока я роюсь в сумке в поисках ключа. — В любой непонятной ситуации, пожалуйста, звони мне. Хорошо?

— Хорошо, — киваю я и достаю телефон, словно проверяю полученные сообщения, тут же полетевшие, учуяв бесплатный вай-фай.

И, не ожидая подвоха, Мой Заботливый удивлённо дёргается, когда в его кармане хриплым басом взрывается саксофон. Что-то пронзительное. Джазовое. Чувственное, сильное, редкое, глубокое.

«Так вот, значит, как я для тебя звучу, — улыбаюсь я. — Скажи мне, какой на меня рингтон, и я скажу, как ты ко мне относишься. Не скрою, за душу берёт».

А я, пожалуй, поставлю на него Тимати «У тебя есть борода? Я скажу тебе: «Да».

— Ла-а-ан? — не глядя на экран, а только на меня, отвечает моя Борода.

— Я не могу найти ключ от номера, — пожимаю я плечами.

— Ты держишь его в руке, — глазами показывает он.

«Вот дура», — качаю я головой, глядя на зажатую в руках карточку. Я достала её, зажала вместе с букетом и клапаном сумки, а потом стала рыться внутри.

Замок бодро пикает, зажигается зелёным и щёлкает.

— До завтра? — протягиваю ему руку.

— До завтра, — бордо пожимает он её, но не отпускает, придерживает, пока я её тяну. Вот в его руке ладонь. Только пальцы. Кончики пальцы.

А потом он мягко дёргает меня к себе. Прямо с ходу перехватывает за шею и… нет, не целует.

Закрыв глаза, обжигает своим дыханием. Немножко колет щетиной. Легонько, невесомо касается губами моих губ. И стоит, глубоко вдыхая, словно не может мной надышаться.

И время стоит вместе с ним. Тикает, как часы, в которых села батарейка, но стрелки только вздрагивают, но не идут. Ждут. Ждут, этого поцелуя.

— Ты же знаешь, что у китайцев всё своё? — шепчет он. — Так вот у них есть и свой поцелуй. Китайский. Нужно вдыхать дыхание друг друга.

И на мой выдох делает глубокий вдох. А я следом жадно вдыхаю выдохнутый им воздух. Он снова втягивает в себя мой, я — его. И так пока у меня не начинает кружиться голова.

— Спокойной ночи, моя долгожданная, — шепчет он, придержав меня, покачнувшуюся, за талию, и улыбается. — И знаешь, что мне сегодня всю ночь будет сниться? Девушка в красном кружевном белье. До завтра! На этом же месте в семь утра.