Таинство первой ночи (СИ)

33

К вечеру она вернулась домой. Губы все еще зудели от его щетины, от его жарких поцелуев. Но на этом все и закончилось.

Фотосессия. Поцелуи. Как и должно было быть.

Папка Глеба стала её библией, её кошмаром и её спасением.

Лилиана прятала её под матрас, завернув в полиэтиленовый пакет. Каждую ночь, когда дом затихал, она доставала её, включала слабый свет настольной лампы и погружалась в чужую боль, как в ледяную воду. Она искала и систематизировала. Завела себе тетрадь в синей обложке, куда аккуратным почерком выписывала даты, имена, детали.

Жертва один Анна Семёнова. Пропала после ссоры с матерью. Нашли платок у старой фабрики. Свидетель Смирнов. Отец? Ему тогда было тридцать пять. Он уже пил. Уже бил мать.

Жертва вторая Елена Тихонова, работала на фабрике. Ушла с ночной смены. Нашли туфлю в канаве у трассы. Отец в тот год устроился на временную работу в дорожную службу, ремонтировал обочины как раз в том районе.

Жертва три Катя Игнатьева. Любила читать на заброшенной детской площадке. Исчезла. Нашли книгу, засунутую в дупло дерева. В том году отец получил условный срок за драку в пьяном угаре, избил мужчину, который косо посмотрел на его дочерей.

С каждым сопоставлением в груди леденело. Эти ужасные совпадения. Ужасающие, невероятные, но всего лишь совпадения.

Лилиана пыталась вырвать эту мысль с корнем, но корни уже проросли слишком глубоко, опутали все её воспоминания.

Его пьяные шутки про разгулявшихся девок. Его ненависть к Марьяне, которая позорит семью.

Вечером отец пришёл особенно злым. Он врезал Генриху за разлитую водку, наорал на мать, швырнув в неё пустую бутылку. Потом его взгляд упал на Лилиану, которая стояла в дверях кухни.

- Чего уставилась, стерва? – прошипел он. – Морду нахмурила, будто тебя не тем кормят? Или тоже на панель собралась, как твои шлюхи-сестры? Может, уже стоишь, да я не знаю?

Лили не дрогнула.

Она смотрела на него, и в её взгляде не было страха. Она рассматривала его, как Ирина Викторовна рассматривала тело на брезенте: вздувшиеся вены на шее, дрожащие руки, мутные глаза, в которых плавала не просто злоба, а какая-то хищная ненависть ко всему живому и красивому.

- Нет, - тихо сказала она. – Не стою.

Он замер, будто не поняв. Потом дикий, животный рёв вырвался из его груди. Он рванулся к ней, но поскользнулся на луже водки и пива, грохнулся на пол. Лежал, ругаясь матом, брызгая слюной.

Лилиана развернулась и ушла в свою комнату. Она заперла дверь на щеколду, и прислонилась спиной к фанере. Она только что смотрела в глаза возможному монстру. И не отступила.

Это придало ей странной, извращённой уверенности.

Она решилась на отчаянный шаг.

Отец как часто бывало, ушёл в запой, она утром обыскала его угол за печкой, там, где он хранил свой охотничий нож, старые сапоги и прочий хлам. Она рылась в вонючей груде тряпок, старой одежды, пустых пачек от сигарет. И нашла старый, потрёпанный блокнот вроде тех, что дают в сельсовете. На первой странице корявым почерком было выведено: Расходы.

И далее списком: водка, хлеб, папиросы, рыболовные крючки. Но в середине блокнота, среди этих бытовых записей, её взгляд зацепился за странные, отрывистые фразы, вписанные тем же почерком, но более нервно, с сильным нажимом, протыкающим бумагу.

Сидела, плакала. Дура.

Сама предложила. Гадюка.

На фабрике. Боялась. Пришлось.

Лили выронила блокнот. Её стошнило прямо в кучу отцовского тряпья. Она упала на колени, давясь желчью и ужасом.

Её отец. Неужели он и был тем самым мраком, который пожирал этот край годами. Он убивал их, а потом возвращался в этот дом, садился за этот стол, смотрел на своих дочерей…

Мысли о Марьяне ударили с новой силой. Он её… Нет. Нет, он не мог. Не свою же…

Но блокнот лежал перед ней, и его строки кричали, что мог. Что для него не было своих и чужих. Были «дуры», «гадюки» и те, кого «пришлось» заставить молчать навсегда.

Она сползла по стене на пол, обхватив голову руками.

Что делать? Сжечь блокнот? Отнести Макару?

Но он не поверит.

Или поверит, отца арестуют. И что? Марьяну это не вернёт. Ульяну не воскресит. Только мать добьёт окончательно. А она сама станет дочерью серийного убийцы. На ней, на Генрихе, на матери клеймо. Их сожрут.

Паника сжимала горло. Она не могла дышать. Она была в ловушке. Ловушке правды, которую она так отчаянно искала.

И тогда, сквозь туман ужаса, пробилась холодная, ясная мысль.

Она не пойдёт в полицию. Не сейчас. У неё нет железных доказательств, только этот блокнот. Но она может сделать кое-что другое. Она может его остановить. Навсегда.

Она поднялась, вытерла рот рукавом. Подобрала блокнот, аккуратно стёрла следы своей рвоты тряпкой. Положила блокнот точно на то же место. Выйдя из-за печки, она выглядела спокойной.

Она знала, где маньяк охотится. У болот, у старой фабрики, у трассы. Она знала его почерк. Она знала, что он, возможно, уже следит и за ней, за последней гадюкой в собственном доме.

Лилиана подошла к своему тайнику, достала несколько сотен рублей. Завтра она поедет в районный центр. Купит себе два простых, дешёвых, но очень надёжных предмета: крепкий складной нож и маленький, мощный фонарик.