Таинство первой ночи (СИ)

34

Нож и фонарик лежали на дне старой сумки, под потрёпанными учебниками. Они были тяжёлыми. Каждый раз, засовывая руку в сумку, Лилиана чувствовала холодную рукоять ножа, и её сердце сжималось от неправильности, от чужеродности этого предмета в её жизни. Девушка, которая мечтала о романах и первом поцелуе, теперь прятала оружие.

Но это был не роман. Это была её жизнь. И поцелуи в ней оказались горькими, а объятия ловушками.

Она пошла к болоту, где нашли Олеську, чтобы побыть рядом с последним местом, где, как она думала, могла быть Марьяна. Чтобы почувствовать то, что чувствовали они все — девушки из папки, Ульяна, Марьяна.

Шепот камышей был похож на шёпот сплетен, а тёмная вода отражала такое же тёмное, бескрайнее небо.

Лилиана села на корточки, обхватив колени руками.

Внезапно позади хрустнула ветка.

Лилиана вздрогнула, инстинктивно сжав сумку.

Из тени старых берёз вышел Генрих. Он был трезв, что было странно. Смотрел на неё мутными, непонимающими глазами.

- Чего тут шляешься? – буркнул он. – Мать орёт, тебя ищет. Кашу там некому сварить.

Обычная, бытовая претензия. Но в его взгляде скользнуло отражение её собственного ужаса?

- Воздуха глотнула, - тихо сказала Лили, поднимаясь. Ноги затекли. – Пойдём.

Они шли обратно молча. Генрих ковырял палкой грязь на дороге.

- Отец опять сбежал, - вдруг произнёс он, ни к кому не обращаясь. – На трое суток, наверное. Сказал, на заработки. – Он фыркнул. – Какие у него заработки? Украсть что ли пошёл?

Лили молчала, прислушиваясь к каждому слову.

- Он… - Генрих запнулся, потом выплюнул: - Он странный стал. Не то что раньше. Раньше просто пил и буянил. А теперь молчит. И смотрит. На всех смотрит. Будто всех насквозь видит. И ненавидит.

- Так горе у нас, сестры…

- Нет, это другое.

Лили остановилась.

- А на тебя как смотрит?

Генрих передёрнул плечами.

- Да как… будто я не сын ему, а помеха какая-то. Говорил как-то: Вы все, мразь, на моей шее сидите. Особенно бабы. – Генрих посмотрел на сестру, и в его туповатых глазах мелькнула редкая искра похожая на понимание. – Он бабов не любит. Вообще. Мать, вас… всех.

Это было подтверждение. Косвенное, из уст брата-алкоголика, но оно вгоняло последний гвоздь в крышку гроба её последних сомнений. Отец ненавидел женщин. А ненависть, смешанная с животной силой и полной безнаказанностью в этой глуши, рождала монстра.

Дома царил привычный хаос.

Мать, всклокоченная, пыталась накормить младшего брата чем-то невнятным, что варилось в кастрюле. Увидев Лили, она не обрадовалась.

- Картошку почисть, - сказала она и отвернулась.

Лилиана чистила картошку у раковины, глядя в окно на темнеющий двор.

Руки делали привычную работу, а в голове крутились обрывки: записи из блокнота, слова Генриха, холодная рукоять ножа в сумке, тёплые, чужие губы Глеба в заброшенном доме…

Всё это сплелось в один тугой узел отчаяния и решимости.

Она поняла, что не сможет его остановить в одиночку. Она не убийца. И даже если бы могла, что это изменит? Марьяна не вернётся. Ульяна не воскреснет. А она сама станет таким же монстром, как он.

Нет. Её оружие не нож. Её оружие побег в другую жизнь.

Это было по-женски мудро и жестоко практично. Сохранить себя, чтобы бороться завтра. А сегодня выжить.

Вечером, лёжа в темноте и слушая, как за стеной мать бессвязно бормочет во сне, Лилиана достала телефон. Набрала номер, который ни разу не набирала, но знала наизусть.

Он ответил на третьем гудке.

- Алло?

Его голос прозвучал так близко, будто он был в соседней комнате. От этого сжалось сердце.

- Это я, Лилиана, - прошептала она, накрывшись с головой одеялом, чтобы не слышно было в доме.

На той стороне наступила пауза. Потом:

- Лили, что случилось?

- Ничего. Всё то же самое. – Она закусила губу. – Ты говорил… насчёт Москвы. Это предложение… оно ещё в силе?

Теперь пауза затянулась. Она слышала его ровное дыхание.

- В силе, - наконец сказал он. – Ты учишься. Я помогаю с жильём, с деньгами на первых порах. Почему сейчас?

Потому что я боюсь, что он убьёт и меня. Потому что я не могу больше дышать этим воздухом. Потому что я хочу жить, чтобы однажды вернуться и всё изменить.

Но она сказала другое:

- Потому что я хочу учиться. И здесь у меня нет шансов.

- Хорошо, - сказал Глеб. Голос его стал деловым, но в нём слышалась какая-то странная, торжественная грусть. – Я вернусь через две недели. Заберу тебя. Будь готова.

- Хорошо, - прошептала она и положила трубку.

Телефон выпал из её рук. Она лежала в темноте, и по щекам текли слёзы. Впервые за долгое время от облегчения. Она приняла решение. Подлое, эгоистичное, спасительное решение бежать. Оставить мать, брата, этот дом с его страшной тайной. Спасти себя, чтобы когда-нибудь, может быть, иметь силы спасти других.

Она заснула под утро, и ей снилась не Москва и не Глеб.

Ей снилась она сама в белом халате, в холодном, чистом помещении. Она стояла над телом незнакомой женщины и тихо, профессионально, без дрожи в голосе, диктовала помощнику: Причина смерти …