Тайна летающей женщины или Исповедь старейшины Чая

ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ
ЧТОБЫ ОБЕЗВРЕДИТЬ РАЗБОЙНИЧЬЮ ШАЙКУ, НАДО СНАЧАЛА ПОЙМАТЬ ГЛАВАРЯ

Ярко раскрашенные и густо позолоченные уюрные свечи горели в брачной комнате. В нише на брачном ложе сидела Бао с распущенными волосами в; платье из пурпурного шелка. Она гладила свой большой живот и просила маленького Ши подождать возвращения отца. Ши хотел подойти к ней и обнять ее, хотел пожать ее, но ноги не шли, а губы не шевелипись… От отчаяния Ши проснулся в холодном ноту. Сердце билось, как будто он только что бежал несколько часов кряду. Ясность, полная ясность мысли и осознания вернулась к нему.

Ши подошел к выходу из пещеры. Холодный фиолетовый свет дальних звезд встретил его -исцеляющий, возвращающий к жизни. ()н четко увидел свою цель – спасти сына, спасти Бао от нападения Темурджина, если это возможно, увезти их подальше, может быть, в горы, чтобы никто не видел. Спасти им жизнь тобой ценой, даже ценой своей жизни, ведь зачем ему быть императором, если не будет империи, а будет пустыня, как та, из которой пришло это огромное войско! У него появилась цель, он ожил, наполнился энергией, проснулся и бросился домой, чтобы поскорее увидеть спою жену и присутствовать при родах. Как там его жена, может быть, ее обижают, может быть, его позор лег на ее плечи? Он должен вернуться быстрее. Он правитель, он защитник своей жены и своего сына. Скорее домой…

Ши пробирался по незнакомой местности, унося с собой вновь обретенную способность ясновидения, ориентируясь по звездам, но все еще помня холод страха, который держал ясной голову. Приближался рассвет. Ши выбрал пещеру и решил в ней провести световой день, все еще не решаясь открыто в одиночку возвращаться домой. Тем более что глаза после длительного нахождения в темноте не могли так быстро адаптироваться к солнечному свету. Однако как только Ши устроился на отдых, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернувшись, он увидел монаха, сидящего в позе лотоса за спиной. Монах вызвал в нем странное чувство любви и нежности, непонятностью своею насторожившее Ши.

Монах улыбнулся и жестом предложил Ши сесть напротив него. Ши сел. Конечно, это был не монах, это была я, которая пришла, чтобы помочь ему. Мой Воин обладал опасным для меня ясновидением, но я тоже была на высоте и старалась не выдавать себя. Я от лица монаха сказала, что он выбрал правильный путь, но что его вид не является безопасным, а лучше будет, если он переоденется в одежды монаха, чтобы никто не мог заподозрить, что он -действительный наследник империи. Ши согласился со мной и переоделся, больше радуясь кшу, что эта хлопковая и шерстяная одежда была теплая, чистая и удобная.

Заварив круглый чай, именуемый также чаем «Дракона и Феникса», я попросила его рассказать, что он намеревается делать дальше. На что Ши ответил:

– Я хочу победить Темурджина.

Тогда я спросила, что значит для него побе- Он ответил, что победа -это возможность жить дома с семьей и не думать о том, что кто-то захочет прийти и убить его.

Будь по-твоему, – ответила я и предложила совершить ритуал победы над Темурджином.

Ши согласился, и мы совершили этот ритуал, который мог быть только слиянием с его сущностью и с ним. Победить Темурджина пониманием и вхождением в его сущность – съесть его мясо, выпить его воду и его вино – чтобы проникнуть во власть его духов-помощников. Благо, все это оставалось до сих пор нетронутым в походной сумке Ши. Когда он стал доставать все это из своей сумки, на землю легла маленькая сухая веточка ивы. Ши захотел се поднять, но она, как пепел, рассыпалась у него между пальцев.

Ши серьезно отнесся к ритуалу, в точности U выполнив все мои предписания. После ритуала, устав от похода в долину духов и чувствуя тошноту после мяса, из-за того что он практически ничего не ел несколько недель, он лежал в пещере на толстом монгольском одеяле из грубой верблюжьей шерсти, которое я принесла специально для него. Глоток вина, который ему необходимо было сделать согласно ритуалу, вызвал у него сонливость. Он тяжело возвращался в действительность. Я попросила его не беспокоиться, и сказала, что побуду с ним до тех пор, пока он не придет в себя. Он заснул беспокойным сном, но постепенно тревоги и воспоминания стали покидать его, и на лице появилась улыбка. Я знала, что во сне он видит свой дом и то, как они с Бао палочками пытаются отобрать друг у друга кусочки фруктов.

Когда Ши проснулся, в пещере на золотом блюде возвышались мелко нарезанные фрукты, а рядом лежала пара золотых палочек. Он приподнялся, сел по-турецки и, продолжая улыбаться, медленно стал выбирать по одному кусочку и класть в рот, смакуя и наслаждаясь каждым вкусом. Я была рада его улыбке – первой за эти несколько недель. Холод страха покинул его почки, и нежность, теплая и улыбчивая, заполнила эти маленькие голубые ушки.

В это время я приготовила отвар трав, чтобы совершить то последнее, что должно было сде-ло Ши похожим на простого монаха, – сбрить его роскошные косы. Он принял это как необходимость и не выразил никаких эмоций по этому поводу. Но мое сердце билось, как беличье, когда я касалась его кожи и когда мягкие косы пали к моим ногам. Казалось, я растворялась в нем при каждом прикосновении. Когда я закончила, он обернулся ко мне, сияя лучезарной улыбкой, как будто пелена спала с его глаз, как оуд ю он проснулся от долгого сна. К нему вернулось настоящее и будущее. Теперь в его мозгу звучала только одна мысль -скорее домой.

«Доблесть не в том, чтобы победить Темурджина, это невозможно (великий Дух Воина явился на землю, чтобы быть многократно усиленным, Дух, а не душа, нашел свое чистое воплощение), а в том, чтобы остаться в живых после встречи с ним», -эта мысль билась в его мозгу, как маленький зверек, посаженный в клетку. Именно осознание этого и дало ему шанс провести впоследствии переговоры с Темурджином и откупиться от него на время (почти на 69 лет), пока один из наследников Темурджина по имени Хубилай в 1253 г. не за-нял южные города.

Как только солнце коснулось вершины горы и на долину опустились сумерки, Ши вышел из пещеры. Ему предстояло под видом простого монаха пробираться более тысячи ли* через непонятно чьи территории домой в Ханчжоу – Линъян.

[* 1000 ли равна примерно 500 км.]

Я смотрела на маленькую фигурку удаляющегося монаха в желтой сутане оттенка, говорящего о принадлежности монаха к храму Линъ-юнь, который был известен тем, что в 713 г. монах Хайтун из этого храма собрал множество мастеров по всей округе и начал вырубать Большого Будду высотою в 22,(2) чжана**. Число 2, многократно повторенное, должно было гармонизировать, по замыслу монаха, нрав трех бурных рек – Миньцзян, Дадухэ и Цинъ-ицзян, -которые ныне покорно сливаются перед этим исполином, восседающим в горе Линъюнь-шань. Однако раньше эти три реки были бурными потоками и приносили всем много бедствий. Сохранение точной высоты статуи Большого Будды было очень важным, так как она материализовала магическое число -двадцать два и два в периоде, поэтому над ним построили тринадцатиярусный деревянный терем «Дасянге», чтобы защитить статую от дождя и снега.

[** Около 71м.]

Ши уже дошел до конца долины. Мне так хотелось взять на руки этого юного монаха и унести его домой! Но это его путь, и этот путь он должен пройти сам. Воин, мужчина, он шел, повинуясь своей звезде, среди безлюдной пустыни, и никто не должен помогать ему, даже я. Все, что я могла сделать для него, я сделана. В горах темнеет быстро, и вот уже далекий Дух света звезд протянул к нему свои руки с раскрытыми навстречу ладонями и принял его в свой храм. Чуть более месяца оставалось до гою момента, как маленький Ши должен был появиться на свет, и его отец спешил навстречу к своему сыну.

Я с благоговейным трепетом и любовью собрала роскошные косы Ши, лежавшие на камнях в пещере, и спрятала их в маленькой сумочке у себя на поясе, убрала следы нашего пребывания в пещере и улетела домой, к Бао.

В это время во дворце царило тревожное ожидание и отчаяние. Дело в том, что уже два месяца не было никаких вестей от Ши. Однако вечером в столицу вошел торговый караван из Бухары и принес известие, что китайская армия разбита союзом племен и никого не остаюсь в живых.

Тяжелое молчание нависло над всем дворцом. Наисветлейший, отец Ши, пришел в покои к Бао и долго сидел, глядя, как слуги купа-ал ее в яшмовой ванне и готовили ко сну. Она тижна была скоро родить. Ей все говорили, что с Ши все в порядке и он скоро вернется. Наисветлейший всегда улыбался, он и сейчас улыбался, однако глаза его тронуло облако пе-Г. чали тягучей сердечной болью.

Ши шел, замерзая в горах, продуваемых промозглым, влажным ветром, срываясь с ледников, с окровавленными пальцами ног и рук, пробираясь через дебри холодного ада. Безлюдные долины, закрытые от ледяных ветров горами, были более благосклонны к нему, несмотря на время Зимнего Солнцестояния, температура там была выше нуля даже ночью. Хотя Ши и выглядел как обычный монах, он стремился поменьше контактировать с людьми и побольше двигаться вперед по направлению к Линъяну, даже в ночное время, сведя к минимуму время на сон. Однако обходные пути сильно удлиняли дорогу. Один, лишившись слуг, охранников и друга, он шел, движимый и поддерживаемый только одной целью -увидеть жену, сына и спасти их от той немыслимой силы, которая, вероятно, скоро докатится и до его дома.

Слишком много времени было потеряно в пещере.

На закате одного из дней, после обильного дождя перед заходом солнца, чуть правее отвесной скалы он увидел тень монаха, вокруг которой было радужное свечение. Прямо по контуру тени оно было золотистым, далее не-иесно-голубым, с синими и фиолетовыми переливами, и шириной в полтора размера от роста самого монаха, далее голубой цвет заканчивался тонкой зеленой полоской и переходил в желтый широкий полукруг и еще более широкий оранжевый, заканчивающийся еле видимым красным, переходящим в туманную дымку. Слева от монаха скала была видна ясно и отчетливо, а сам монах, казалось, был в неком цветном туманном облаке.

Смутное чувство овладело Ши. Монах, казалось, протягивал к нему свои руки и подзывал ее к себе, одновременно выполняя упражнения кун-фу. Свет вокруг него становился то ярко-бирюзовым, то вновь небесно-голубым, причем было ощущение, что даже тонкая полоска земли вокруг монаха вспыхивала ярко-бирюзовым светом. Ши застыл в оцепенении, наблюдая за танцем монаха. «Может быть, -подумал Ши, – это сам Будда занимается здесь кун-фу на закате, а может быть, это мой Учитель зовет меня к себе, но нет, еще слишком рано, я должен спасти сына здесь, в этом мире». Ши не мог оторвать глаз от Нимба Будды, ко-юрый произвел на него судьбоносное впечатление. Он понимал, что соприкасался не просто с Учителем, а с самым святым Бессмертным из всех Бессмертных Учителей, видя в этом для себя святое и благое предзнаменование. Уверовав, что даже Будда посылает ему свое благословение, Ши поклонился ему и неподвижно ждал, когда последние лучи уходящего солнца покинут этот мир. Отдохнув два часа, он вновь отправился в путь уже при свете луны.

Приближалось утро, когда Ши, двигаясь на юго-восток, вышел на равнину, покрытую незнакомыми ему травами и огромными прекрасными дикими цветами под сенью великолепных деревьев, небольшими группами стоящих на равнине повсюду, куда только мог проникнуть взгляд одинокого путника. Вдали он увидел прекрасную беседку и водопад, видимо, рядом был монастырь. Вдруг из-за деревьев вышла грациозная белая лошадь и тихо заржала, протянув к нему свою морду.

Ши принял решение затаиться и понаблюдать за местностью. Было время последней стражи (начало пятого). Протяжные звуки труб возвестили начало утренней службы в монастыре. Ши никогда ранее не слышал такой службы. Монахи исполняли гимны в неизвестной ему специальной тональности, которая заставляла его сердце завороженно биться в такт пению, а самого его сидеть неподвижно в укрытии, ощущая, как мурашки священного трепета пробегают по спине.

Из своего укрытия он увидел, что лошадь была не одна – молодой, такой же белый жере-бец пытался заигрывать с ней. Они то бегали друг за другом, то долго неподвижно стояли, прижавшись мордами друг к другу.

Тем временем служба закончилась, и надо всей равниной вновь воцарилась тишина. Солнце вот-вот должно было показаться из-за горы с пологими склонами. Ши заметил, что но направлению к нему, удаляясь от беседки, идут два монаха в бордовых платьях с желтыми накидками. Он почувствовал теплоту и доверие к ним. Когда они поравнялись с ним, он иышел из своего укрытия.

Монахи проводили Ши к Настоятелю, который побеседовал с ним, объяснив, что Ши нидел Нимб Будды, и это является хорошим таком. Однако Ши не рассказал полностью о себе, хотя, может быть, Настоятель и сам все увидел, ведь, по мнению Ши, он также обладал даром ясновидения. Но Ши не говорил неправды, он просто не говорил всего, пытаясь даже не думать, чтобы Настоятель не мог догадаться о том, кто в действительности перед ним стоит. Однако такие детали не волновали Настоятеля, он мыслил в категориях -святой, посвященный, совершенномудрый, бессмертный, воплощение, -поэтому его не волновало н-мное положение стоящего перед ним монаха.

Это было кстати для Ши, но от Настоятеля он узнал о себе много нового, особенно его поразило то, что он, оказывается, рожден, чтобы стать бессмертным. Даже Будда явился к нему, чтобы позвать к себе. Еще на этой земле, совсем скоро его также ждет большое будущее.

Братья из монастыря помогли ему, дали двух лошадей, написали сопроводительное письмо, рассказали, как добраться до берега реки Янцзы и дальше, по реке -до Ханчжоу, что займет у него не так много времени, как если бы он продолжал двигаться пешком, да еще и без лошади.

Познакомившись немного с жизнью монастыря, осмотрев уникальную и довольно большую библиотеку с редчайшими древними фолиантами, приняв участие в дневной и вечерней молитве, Ши отправился в путь, нагруженный подарками. Молодой монах должен был проводить Ши до берегов реки Янцзы, где Ши сможет продолжить свой путь уже на лодке. Ши умел плавать и не боялся холодной воды, а посему решил, что река не представляет для него никакой опасности, поэтому принял план, предложенный монахами.

Плыть по течению реки было действительно довольно просто и безопасно, так как лодка была китайской, с водонепроницаемыми переборками. Ши чувствовал себя спокойно, и все путешествие проходило в разговорах о дальних диковинных странах, потому как попутчики оказались купцами из Индии, которые везли на рынки Ханчжоу пряности, благовонные масла, ткани, самоцветы и ювелирные изделия.

Вскоре он достиг места, от которого до Ханчжоу был только день пешего перехода. Можно было, конечно, еще воспользоваться каналами, благо, что Ханчжоу был окружен цепью озер Сиху, но по прямой пешком было ближе. Сердце его сжалось, в голове была только одна мысль -скорей! Скорей -чтобы увидеть свою жену, чтобы спасти их от грядущей опасности. Ноги бежали сами, усталость последних дней сняло как рукой, наоборот, казалось, что ноги хотели размяться после долгого плавания в лодке по реке.

Едва заступила вторая стража, а Ши уже был и Ханчжоу. Он шел по своему городу, и слезы накатывались сами при виде знакомых с детства домов и лавочек, библиотеки, музыкальной школы… Вот и дорога, ведущая к дворцу. Узнают ли его дома? Может быть, Бао уже спит. Хорошо, тогда пусть это будет сюрпризом для нее.

В кабаке около дворца он решил передохнуть и, пользуясь своей неузнаваемостью, проведать о разговорах, которые шли вокруг дворца. Никто не обращал внимания на бродячего монаха в грязном желтом платье. Ши услышал, что его считают погибшим, а его душу просили найти правильный путь, чтобы она не сбилась со своего пути. Наисветлейший убит горем, потеряв любимого сына, и по этому случаю отменены на время государственные экзамены… Никто не знал о грозящей опасности, они обсуждали смерть молодого императора, как обсуждают вкус вчерашней утки, съеденной по-

Ши, однако, узнал, что молодая вдова на сносях в добром здравии и скоро должна родить. Уже ничто не могло остановить его. Не притронувшись к кабацкой еде, даже не выпив воды, он встал и твердым шагом, сдерживая себя, чтобы не броситься бежать, не привлекая внимания прохожих, направился к дворцу. Стража не пустила его, но это его только позабавило, ведь он знал столько всяких потайных ходов и, конечно же, без труда проник во дворец.

Жизнь во дворце шла своим чередом. Становилось довольно темно, челядь и прислуга расходились по комнатам, чтобы лечь спать. Он легко проник в комнату Бао. Она лежала на подушках и, улыбаясь, разговаривала с маленьким Ши:

– Совсем скоро ты выйдешь, приедет твой отец, и мы вместе пойдем смотреть праздник фонарей.

Ши сел напротив нее и наблюдал за ней. Она, почувствовав на себе чей-то взгляд, стала искать по комнате глазами, однако я стала невидимой и, затаившись, наблюдала за этой сценой, а Ши сидел неподвижно и улыбался, будто еще одно изваяние Будды, только очень молодого, появилось в комнате Бао. Слабый свет фонарей под потолком не позволял хорошо рассмотреть его. Бао легла на подушки и закрыла глаза. Ее дыхание стало спокойным и ровным. В этот момент Ши подошел к Бао и начал ее целовать.

Ей снилось, как они с Ши гуляют по лунному саду, поэтому она только улыбалась, когда Ши начал ее целовать, воспринимая поцелуи как продолжение своего сна. Ее руки привычно обнимали его, ведь каждый раз во сне она делала одно и то же, обнимая и лаская своего повелителя.

И в этот раз она делала то же самое.

Это длилось довольно долго, однако вдруг в комнату со всех выходов ворвались стражники с яркими фонарями, готовые к нападению.

Ши громко крикнул:

– Фансоо!!! – Улыбка играла на его лице, обезумевшие стражники, узнав голос Наисветлейшего, не понимая, кто перед ними, живой император или его дух, застыли в ужасе.

Бао открыла глаза, и торжественная улыбка счастья воссияла на ее лице. Она единственная среди всех присутствующих не знала известия торговцев из Бухары и была счастлива, что Ши вернулся. Для нее это было естественно.

Однако божественный страх на лицах стражников заставил ее пристальнее всмотреться в своего супруга. Много изменений произошло с ним. Но он был все тот же улыбающийся и озорной мальчишка, влетевший с орхидеями к ней в комнату тогда, когда она узнала, что беременна.

Стражники упали на колени, и Ши приказал им удалиться. Они удалились, но не успели супруги поцеловаться после долгой разлуки, как в комнату вошел отец Ши, отталкивающий слуг с носилками.

– Ты вернулся, ты выполнил мой приказ, – только и смог произнести он, не зная, однако, что это вовсе не конец тревогам, а только начало.

Ши пришлось расстаться на время с женой и уделить время отцу.

Целую ночь они провели вместе, и Ши рассказал ему все о своем походе и о том, какая опасность надвигается на них. Эта опасность была новой для Наисветлейшего, о ней только говорили торговцы из Бухары, но невозможно было здесь, во дворце, представить, что этот мифический объединитель племен может совершать такие далекие переходы и что он имеет такую армию. Она, как голодная саранча, не знает границ и пределов, она не знает расстояний, трудностей пути и погодных условий. Сейчас зима, но она все же теплее и мягче, чем и северной пустыне, так что переход не страшит монгольское войско Темурджина. Они действительно могут прийти в те края, в которых никогда не бывали, но о которых так много слышали. Все вокруг, где бы они ни появлялись, превращалось в такую же пустыню, как та, из которой они пришли. Они и раньше заходили на территории, измотанные войной с чжурчжэнями, но даже эти разоренные и сожженные земли были для них плодородным и богатейшим раем по сравнению с бескрайней и безжизненной пустыней, где в поисках следующего источника воды приходилось идти целые месяцы. Огромный красивый город, где более полутора миллионов домов, с множеством водных каналов, расположенный, как жемчужина, среди озер Сиху, не мог не манить северного пустынного хана, который был воплощением Духа Воина.

Этим же утром был отдан приказ о сборе новой армии. Ши предложил устроить тайно теневой кабинет, чтобы в случае гибели высших чиновников при нападении на столицу управление остальными районами не было потеряно. Они также обсудили возможность переезда двора на юг, но горькие чувства утраты настолько овладели ими, что они решили не думать об этой возможности. Не давая шансов себе проиграть, но и не имея никакой возможности выиграть противостояние, отец и сын должны были действовать, и они действовали. Однако приготовления к защите города и сбор новой армии воспринимался всеми как ненужная истерика молодого императора, потерявшего в походе свое войско в результате слабого управления, и желание доказать всем, что он может повести за собой военных. Никто не мог даже вообразить, что такой огромный город может подвергаться какой-либо опасности: разве где-то может собраться в одном месте больше людей, чем в этом городе?

В столице было спокойно. Беспечно шумели васы-музыканты, певцы, сказители, танцоры и акробаты сменяли друг друга всю ночь напролет. В таких васах можно было увидеть даже целые спектакли, где было пение, драматические диалоги, танцы и настоящие представления мастеров ушу. Богатые чиновники считали делом чести иметь самую лучшую труппу в юроде и даже своих драматургов. Впрочем, хорошая труппа давала васу солидный доход, и это вовсе не было праздной прихотью хозяина. Жизнь была прекрасной и беззаботной в этом благословенном городе, на улицах которого можно было встретить купцов со всего мира, включая Индию, Европу, арабские страны и даже Восточную Африку. Они могли не только сниматься торговлей, но даже сдавать государственные экзамены «кэцзюй» и занимать должностные посты в правительстве. Множество частных школ давало им возможность подготовиться к таким экзаменам.

Торговцы и чиновники больше были озабочены построением новых судов и вопросами навигации, чем сбором новой армии для защиты города. В повседневный обиход начал входить компас с таинственными и магическими свойствами, покоривший сердца и умы горожан, который сразу же стал использоваться не только в навигации, но и в строительстве зданий, проявление отражающейся в них полной гармонии внутреннего ментального пространства. Людям, склонным к неврозам или неуверенным в себе, я бы рекомендовала ежедневные пятнадцатиминутные созерцания таких картин для исцеления.

Была зима, и ночи были длинными. Вечерний город представлял собой феерическое зрелище -разнообразные фонари, иногда в форме драконов или львов, превращали сумерки в ожившие мифы. Около особенно дорогих игорных васов стояли зазывалы с бамбуковыми коленцами, начиненными порохом. Эти своеобразные петарды производили целый переполох среди гуляющих, наверняка привлекая их внимание. Любители острых ощущений не могли пройти мимо. Город жил своей обычной жизнью.

И только молодой император в минуты короткого отдыха, как во сне, видел тучи коней, несущих тучи крепких воинов по бескрайним просторам, но по направлению к его городу. Он взывал ко всем воплощениям Будды, моля о помощи, он взывал ко всем мифическим зверям, родовым деревьям, ко всем мыслимым и немыслимым божествам, ко всем совершенно-мудрым бессмертным и ко всем простым смертным. Конский топот войска Темурджина сводил его с ума. Две тысячи ли, всего две тысячи ли… Двадцатидневный переход для хорошего войска.

Может быть, он все-таки двинется в Индию? Но он там уже был. Индийские самоцветы украшали его шапку. Темурджин стоял на Шелковом Пути, а значит, у него было только два направления, в одном из которых он уже совершал поход. Сомнений не было, была только надежда на чудо.

В это время Бао вышивала к Новому году картину, как мифический зверь «цилинь» приносит в дом младенца. Конечно же, младенец был вылитый Ши, отчего Бао лукаво улыбалась. Рядом она изобразила меня в одежде Хэ Ксиан Гу с новогодним фонарем в виде прекрасного розового лотоса, с красными вздернутыми кистями по обе стороны фонаря и с новогодним пожеланием счастья, очень похожим на смешное студенческое дацзыбао. Себя она начала уже вышивать по бумажной картинке, приложенной к шелку, но почему-то ей хотелось в первую очередь в деталях вышить фарфоровую вазу и цветы дикой сливы на изящно изогнутой веточке, рядом с которой красовались остролистные бамбуковые побеги.

Шел уже девятый лунный месяц жизни нашей маленькой вселенной. Он уже готов к приходу в этот мир, он просто еше набирается сил. Уже миновал месяц Урана, уже сформировано стремление к свободе и восприятие путешествий как бытия космического Странника, способность к пониманию вселенской природы вещей, центр ясновидения. Шел месяц Нептуна, дающий любовь ко всему живому и человеческую мудрость. Бао часто бывала на природе, любила играть с огромным дворцовым котом, в ее комнате всегда стояли свежие цветы из оранжереи. Она часто приходила к пруду к той иве, веточка которой спасла Ши, как думала Бао, и благодарила ее, глядя в бездонное небо, отраженное в темной неподвижности воды. Мысли ее были посвящены всеобщей любви и обращены к радости.

Между тем я стала замечать, что грудь у Бао не становится больше и не готова к кормлению ребенка. Конечно, найти кормилицу не было проблемой, но я была обеспокоена другим. Что-то вызывало во мне тревогу. Поэтому я попросила сестру Фу приехать как можно скорее.

Еще одно небольшое событие произошло во дворце. Приехали Чжоу из рода Хай-Лин и Хо из рода Шао-Цзюнь, чтобы бракосочетаться с Ши. Ши никак не был настроен на эту церемонию, но он выполнил все ритуалы, и Чжоу поселились в специально отведенных для каждой павильонах. Однако все мысли Ши были о Бао, с ней он проводил каждую свободную минуту, постоянно разговаривая с малышом, который отвечал ему легкими толчками в стенку живота. Глаза Ши светились, когда он чувствовал своей рукой такой ответ на свои слова. Наступал праздник – первое число первого лунного месяца, начало Нового года. Праздник Весны -самый важный для каждого в Поднебесной, от ребенка до седого старца, когда молятся о ниспослании в новом году благополучия и удачи, когда изгоняют нечистую силу, когда радуются по поводу хорошего урожая. Во всех домах шла предпраздничная суета, генеральная уборка, выбрасывались старые вещи. По обеим сторонам дверей вывешивались парные надписи, выполненные на длинных красных листах бумаги, которые содержали пожелания счастья и благополучия, хорошего урожая. В домах торговцев надписи выражали пожелание процветающей торговли и обогащения. Кое-где на створках дверей вывешивали изображение бога дверей, который, по поверью, способен уберечь дом от нечистой силы и бедствий. На стенах внутри домов вывешивались картины, посвященные надеждам на мир и благополучие.

В этой праздничной суматохе никто не заметил, как в дом вошла сестра Фу, хотя, впрочем, она могла это сделать и безо всякой суматохи. Бао, увидев ее, была очень обрадована, однако слезы радости были смешаны с воспоминаниями о родительском доме. Сестра Фу была явно чем-то озабочена, однако, видимо, было не время рассказывать о том, что ее беспокоило. Наступало время, когда вся семья должна была собраться за праздничным столом.

В большом зале для праздничных церемоний было много народу. Мыс Бао вошли в зал последними, когда все уже были готовы начать праздничную трапезу и ждали только нас. Место рядом с Ши было свободным, однако по другую сторону от него сидели Чжоу и Хо и весело щебетали, уставшие от скуки в своих павильонах.

Бао и я сели за стол. Началась праздничная трапеза. Бао сидела и тихо улыбалась. Вдруг она увидела, как Чжоу поцеловала Ши. Кусочек сладкого рисового пирожка выпал из ее палочек. Она вопросительно посмотрела на меня, растерянно ища оправдания увиденному. Я объяснила ей, что у Ши должно быть несколько жен, и это те, кого выбрали для него астрологи. Она с улыбкой вернулась к трапезе, однако в уголках ее прекрасных глаз поселилась печаль.

Когда дети спрашивают, почему трава зеленая, иногда лучше всего ответить, что она действительно зеленая, а не рассказывать им о химии. Да, у Ши должно быть несколько жен. Это порядок, но как трудно это принять! Все июди знают, что они должны умереть, но иногда так не хочется умирать, а иногда, наоборот, не хочется просто заснуть и не проснуться. Желаений может быть много, поэтому придуман „ порядок. Есть жизнь, и есть смерть. Солнце 77 встает утром и заходит вечером. Трава зеленая. И Путь должен быть пройден.

После трапезы все собрались в дворике перед павильоном для официальных дворцовых приемов. В честь Нового года для семьи императора было устроено специальное красочное традиционное представление, напоминающее массовые уличные гулянья -танцы «драконов», танцы «львов», хороводы «янгэ», костюмированные шествия на ходулях и целое театральное представление, подготовленное частными труппами и учениками цзяофан с участием акробатов и мастеров ушу Барабаны, колокола «бянь-чжун», тарелки, гонги, многоствольные флейты пайсяо, цитры, гусли потрясали своей мощью и создавали праздничную атмосферу ликования.

Особенно понравился Бао фокусник с шелковым платком, который подошел к ней совсем близко и, видимо почувствовав грусть в ее взгляде, преподнес ей, одну за одной, целый букет хризантем, неизвестно как появлявшихся из его тончайшего шелкового платка. Прекрасная маленькая девушка, почти голая, с зонтиком в руке, весело прохаживавшаяся по канату, заставила Бао поволноваться, когда вдруг неожиданно сделала сальто и ловко опу- amp; стилась опять на тонкий канат. Бао от неожи- Jjfe данности ахнула и почувствовала тягучую боль в спине. В общем возгласе удивления никто не обратил внимания на Бао. Да она и сама не придала этому большого значения, однако я почувствовала какое-то беспокойство и подошла поближе к ней.

В это время представление подошло к концу, и воздух взорвался тысячами огней из специально изготовленных петард. Одна из них взорвалась неожиданно громко, когда другие уже все потухали. Эта неожиданность заставила многих вздрогнуть, и я увидела, как Бао стала падать. Белые хризантемы веером выскальзывали из ее рук…

Я поддержала Бао и подозвала сестру Фу. Бао на носилках быстро перенесли в ее покои. Она не приходила в себя. Ее сердце остановилось или почти остановилось. Нам ничего не оставалось, как спасать ребенка. Сестра Фу приготовила инструменты, в комнате остались только мы вдвоем.

Смолистый факел ярко горел, позволяя стерилизовать инструменты. Сделав обезболивание двумя серебряными иголками, сестра Фу начала операцию. Она рассекла кожу живота специальным острым ножом по надлобковой складке, каждый раз после очередного рассечения отводя в сторону жизненно важные органы и прося меня придерживать их специальными серебряными палочками. Вот и лотос.

Осторожно, по миллиметру, движется острый нож. Сделав надрез в длину чуть более фаланги пальца, сестра Фу раздвинула края раны и левой рукой вытолкнула головку малыша. Осторожно, двумя руками я захватила головку малыша и вывела плечевой пояс, и далее извлекла прекрасного большого мальчика, который сделал судорожный вдох, как будто просто учился плавать. Мы положили его на грудь Бао, а сами занялись ее раной.

Сестра Фу накладывала один за одним швы специальными нитками. Поверх раны она приложила шелковую ткань, пропитанную специальным травяным настоем. Малыш восторженно дышал, все было нормально. Оставалось только ждать.

Я попыталась выдавить из груди Бао капельки молока, но у меня ничего не выходило. В это время в комнату доставили кормилицу, которая была уже заранее подобрана по моей просьбе. Она ловко взяла ребенка и приложила к груди; разработанная грудь оказалась легкой и желанной для малыша. Он без труда принялся сосать, однако через несколько минут устал и заснул. Кормилице было приказано прилечь и не двигаться, пока ребенок спит у нее на груди, несмотря на то что мы пока не трогали пуповину. Мы накрыли кормилицу с малышом тонкой шел- Щ ковой простыней, чтобы прилетавшие на запах N крови мелкие мушки не беспокоили их. Я также зажгла благовония, изгоняющие всех злых духов и заодно всех вечерних насекомых из комнаты.

Сестра Фу достала серебряные иглы из точек обезболивания и поставила две специальные банки на запястье и на грудь Бао, так же, как она это делала и для матери Бао Фан, когда той становилось плохо из-за слабого сердца. Я убрала в комнате и простерилизовала инструменты. Состояние Бао было неопределенным. Сестра Фу молилась за Бао, уйдя глубоко в себя. Я не смела прерывать ее целительной молитвы. Более того, мне хотелось присоединиться к ней, но я всецело была сосредоточена на малыше, и тихая радость и восторг охватили меня. Мой малыш жив, он рядом, он со мной!!!

Мне не хватало воздуха от радости, улыбка сияла на моем лице. Мне хотелось прижать его к себе. У него были мои глаза. Моя принцесса и мой первенец уже давно ушли из жизни, и я встречалась с ними только во время своих путешествий в мир духов. Еще год назад я считала, но достаточным для себя, но теперь я помнила, что ничто не может сравниться с радостью смотреть на этот маленький живой комочек света с моими глазками. Рот же, напротив, был копией рта Ши. Во сне он очень серьезно поджал губы, совсем как его отец в последние дни. Да, как нам не хватало его улыбки в это время!

Я светилась от счастья. Наконец я осмелилась взять малыша и положила его на свою грудь, разрешив кормилице выйти и привести себя в порядок. О чудо, как только я прикоснулась к нему, у него на губах появилась улыбка. Я чуть не потеряла рассудок от накатившихся на меня радостных эмоций. Как будто мы всегда были вместе. Я назвала его «Пришедший прямо из рая».

Его райская улыбка покорила меня. Я поняла, что открытость, спонтанность, дружелюбие, чувство дома, творчество, умение играть и вовлекать в игру других будут свойственны ему от самого рождения, как нечто естественное.

Я наслаждалась своим счастьем, мне хотелось смеяться, плакать, прыгать от радости одновременно. Но я не могла даже пошевелиться, ведь малыш лежал у меня на груди и спал.

Через окно в комнату заглянул Ши. Он не знал, что произошло с Бао, но, увидев малыша, очень обрадовался. Я приложила палец к губам, давая ему понять, что надо соблюдать тишину. По моей радостной улыбке он понял, что все хорошо, подумав, что Бао просто отды-чает после родов. Он тихо зашел в комнату и погладил Бао по волосам, затем, наклонившись, поцеловал. И -о чудо, Бао открыла глаза и улыбнулась. Сестра Фу также вышла из своего состояния и дала знаками понять Ши, что все в порядке, но он должен выйти.

Счастливо улыбаясь, Ши почти выбежал из комнаты, однако сестра Фу сделала жест, означавший, что Ши должен подождать около двери. Убедившись, что с Бао все в порядке, она встала и, выйдя из комнаты, подошла к Ши. Он, ожидая новостей о рождении своего сына, был крайне удивлен, что беспокойство сестры Фу было связано не с рождением малыша, а совсем с другими событиями. Оказалось, что всего за час до отъезда из монастыря сестры Фу из соседнего монастыря пришло сообщение, что войска Темурджина двигаются в направлении к Ханчжоу. О том, чтобы увезти сейчас Бао из стопины вместе с малышом, не могло быть и речи, Так как ее состояние было очень тяжелым.

Наследник империи, которому астрологи пророчили долгие и счастливые годы правления, был в опасности. Ши верил предсказаниям, гак как все они сбывались, но только я зная, какой ценой. Поэтому я также была обеспо-на всерьез приближением Темурджина. Мгновенное, что меня действительно обнадеживало, что при путешествии в долину духов, которое мы предприняли вместе с Ши во время ритуала в пещере, я не встретила никаких угрожающих жизни Ши обстоятельств. Да и он, пройдя ритуал победы над Темурджином, сохранял внутреннее спокойствие. Однако все это наше спокойствие больше напоминало беспомощность и безответственность.

Армию, необходимую для защиты города, так и не удалось собрать. Увезти наследника тоже не было возможности. Бао лежала при смерти, в неизвестности. Только малыш, моя маленькая радость, моя огромная вселенная, лежал на моей груди, как будто говоря: все будет хорошо, я же пришел к тебе, я пришел к тебе прямо из рая.

Ши был вдохновлен рождением сына, даже X смертельная опасность не нарушила его внутреннего спокойствия. Он не верил в смерть, он не верил, что городу угрожает опасность. У не-iо не было армии Цинь-Шихуана, и, тем не менее, он чувствовал себя сильным и спокойным. Он вспомнил слова монаха-Учителя: «Я не буду учить тебя боевым приемам, пока ты не покажешь мне свое умение побеждать без боя».

В это же самое время Темурджин стоял в под земелье в гробнице самого Цинь-Шихуана, которую ему показал его Учитель. Слабый свет масляных фонарей играл на лицах двухметровых воинов, отчего они казались живыми, марширующими в полном боевом снаряжении. На ммювение Темурджину почудилось, что он слышит топот этого многочисленного подзем-ного войска. Его ноздри стали раздуваться, как у боевого коня перед схваткой.

Повышенный мистический страх овладел им. Соприкасаясь с духом Цинь-Шихуана, он хотел угадать тайну его силы. Он видел Великую Кшапскую стену длиною в десять тысяч ли, он пи к иi несметные богатства, спрятанные в гробнице Шин, Шихуана, он мысленно просил его научить управлять другими людьми так, чтобы ftr создавать такие богатства, осознавая, что разрушать завоеванные города -это не его цель. X Его истинная цель – создать великое государство, подобное тому, что создал этот первый император Цинь-Шихуан. Семь тысяч двухметровых воинов в униформе со всеми знаками воинских различий, выстроенные в безупречном порядке, и сотни боевых коней с ровно уложенными челками охраняли императора и после его смерти.

Темурджин увидел целый арсенал оружия и прекрасные боевые колесницы, которые заставили его сердце трепетно биться. Он невольно протянул руку, но Учитель крепко схватил его запястье, предостерегая от неверного движения. Осветив стену фонарем, Учитель перевел Темурджину записи, восхваляющие деяния императора Цинь-Шихуана. Из многих и слабых княжеств он создал единое государство с единой властью, принадлежащей самому императору, которая не ограничивалась ничем. Для простоты управления он разделил всю территорию на несколько административных районов, правители которых назначались лично императором. Цинь-Шихуан унифицировал письменность, деньги и метрическую систему Даже дороги стали строить с шириной колеи, точно установленной императором. Таким образом, он ввел впервые в мире понятие стандартов. Все это способствовало быстрому хозяйственному процветанию всех районов за счет межрайонного хозяйственного и культурного обмена.

Введя единый язык, он пытался ввести и единую идеологию. В частном пользовании разрешалось иметь только сельскохозяйственные справочники, медицинские трактаты и гада-кльные пособия. Огонь пожирал древние рукописи, навсегда унося тайны тысячелетий для смертных. Сам же Цинь-Шихуан, одержимый поисками бессмертия, послал морскую экспедицию на поиски «эликсира долголетия». Но никто из ныне живущих не знает, нашел ли Ин-ок, правитель царства Цинь, провозгласивший в 221 г. до нашей эры себя первым императором «Шихуаном», – эликсир долголетия за морями и стал ли он бессмертным. Он правил ею пятнадцать лет, видимо, его рецепт эликсир долголетия сгорел вместе с книгами на костре, которые он сам разжег. Однако именно Он и создал Китай как единое государство, сохранившее все то, что другие государства отдали к тому времени.

Что касается экспедиции, посланной за эликсиром бессмертия» к островам блаженным, то даосские монахи Лушэн и Сюй Фу, сопровождаемые несколькими тысячами девиц и отроков, подарили Японии свои знания и мудрость, которые с благодарностью затем хранили и использовали правители этой страны. X Многотысячная экспедиция разодетых в шелка юных красавиц и отроков, прибывшая на прекрасных кораблях и умело руководимая монахами, произвела на жителей японских островов в 220 г. до н.э. такое же впечатление, как пришествие инопланетян…

Глаза Темурджина трудно привыкали к свету. В глубоком раздумье он возвращался в свою юрту. Подъехав к расположению отряда разведки, он окинул взглядом своих воинов, больше напомнивших ему разноцветный табор цыган, чем то войско, которое он хотел иметь и которое он увидел в подземной усыпальнице «Первого Императора»*.

[* «Шихуан» по-китайски означает «Первый Император».]

– Учитель, – произнес Темурджин, – если таков их мертвый император, то каков же их живой император? Я хочу его видеть.

Но ответа не последовало. Темурджин резко остановил коня, рослый вороной десятилетний мерин длинных линий, около шести чжа-нов в высоту, от напряжения встал на дыбы. Темурджин обернулся, однако Учителя не было. Развернувшись, он поскакал назад. Недалеко от входа в усыпальницу стоял великолепный белый мерин Учителя, а сам он неподвижно лежал на песке. На теле Учителя не было никаких ран, но он был мертв. Соколиные глаза Темур-джина видели все, как при вспышке сильного света. Какое-то десятое чувство подсказало ему, что он должен уезжать отсюда, и чем скорое, тем лучше. Слышавший тысячи невероятных легенд об этой усыпальнице, Темурджин не осмелился подъехать к Учителю и с острой болью в сердце поскакал прочь.

Что значит быть одиноким среди стотысячного войска, которое подчиняется твоей воле? Ьогам тоже нужен отдых, и у богов тоже есть сердце. И сердце Темурджина болело. Однако картины его будущей империи стали возникать v него перед глазами, как будто яркие вспышки молнии выхватывали из пространства эти объемные видения. Он уже знал свой дальнейший путь. Он ясно видел свою цель. И самой первой картиной на его пути к его великой цели была картина прекрасного города, такого прекрасного, какого он никогда не видел, но который его воображение рисовало ему как ключ к овладению всем миром, как ключ его души.

Ханчжоу – жемчужина среди озер.

Утром следующего дня войско Темурджина выступило в Ханчжоу.

Взгляд Темурджина утопал в желтом терракотовом песке, а видения дарили ему картины драконообразных морских кораблей, стоящих X на рейде в раскинувшемся среди живописной гавани огромном порту, в котором сновали тысячи грузчиков, несущих на корабли тончайшие расписные шелка невероятных цветов и оттенков, которых никогда не мог видеть пустынный хан наяву. И только вода, вода до самого горизонта, где сине-зеленая полоска касается пронзительно-голубого неба…

В Ханчжоу тем временем было обычное утро. Дети мирно спали после встречи самого прекрасного в году праздника. В семьях царило праздничное блаженство. Многие планировали походы в дома к родственникам и близким, кто-то – навестить своих учителей. Уличные торговцы уже спешили разложить свой товар, придавая улицам особый праздничный колорит, то тут, то там разливая пятна красного цвета -то бумажных вырезок, то расписных шелковых свитков, -тысячи раз повторяя в тысячах узоров иероглиф «счастье».

Отовсюду с новогодних картинок розовощекий младенец, летящий на золотом карпе и держащий двумя лишь пальчиками стебелек лотоса, отставив свой маленький пухленький мизинчик, улыбался, как маленькое солнышко, даря всем свою первозданную радость.

Справа прядь волос была собрана в пучок и перевязана маленьким розово-фиолетовым цвет- pf ком лотоса, а прядь слева была заплетена в косичку и перевязана красными лентами, и еще X одна прядь волос, на темечке, была коротко выстрижена, видимо, для связи с космосом. Иероглиф «рыба» совпадает по произношению с иероглифом «достаток», поэтому образ рыбы используется в качестве символа богатства и достатка. По обычаю, к Новому году готовят блюда с золотым карпом, тем самым выражая пожелание богатства в новом году.

Есть притча об отважных карпах, которым удалось преодолеть Драконовый порог на реке Хуанхэ, отличающийся необыкновенной силой течения. Согласно притче, третьего месяца каждого года косяки карпов поднимаются против течения к верховью Хуанхэ. Большинство из них погибают в пути, и лишь немногим удается преодолеть Драконовый порог. Такие смельчаки сами превращаются в драконов. Эту притчу часто вспоминают, ког-Ж1 речь заходит о претендентах-участниках жзаменов «кэцзюй» на занятие казенной должности. Проводится параллель между содержанием притчи и трудностями, ожидающими экзаменующихся на пути к карьере. Зато человека, выдержавшего экзамен с хорошими регушпатами, приравнивают к «карпу, перепрыгнувшему Драконовый порог и превратившемуся в дракона».

Весь город постепенно превращался в рыночную площадь, ремесленники выходили просто пообщаться друг с другом, вынося все свои сокровища. Глаза разбегались от множества расписных слоников, глиняных кукол, нефритовых рыбок, черепашек, бронзовых фигурок журавлей. На нижние ветки сосен и каштанов, растущих во дворах, да и просто на улице, были вывешены жертвенные подношения в виде разноцветных нитей, флажков с написанными на них пожеланиями. Многие почитали каштан и сосну как предков рода и вместилище духа годов.

Бродячие актеры устраивали целые представления под открытым небом, пользуясь благодушием горожан и усталостью артистов из васов. Дети и взрослые останавливались около театра кукол-марионеток, очарованные мастерством создателей кукол и фантастической игрой актеров, гримом и костюмами повторяющих своих кукол. Утро было посвящено детям и семье, а вечером город готовился к костюмированным представлениям и праздничным фейерверкам. Впереди еще было две недели веселья, до самого праздника фонарей, когда 15-го числа первого лунного месяца по лунному календарю, в первое полнолуние Нового года, начинается праздник Юаньсяо, и семьи собираются вместе, устраивают семейную пирушку, готовят вареные клецки из рисовой клейкой муки со сладкой начинкой.

Этот праздник был назван праздником фонарей потому, что в этот день было принято развешивать бумажные разноцветные фонарики. Обычай этот зародился во время правления ханьского императора Мин-ди, проповедавшего буддизм, который отдал приказ: в ночь Юаньсяо во дворце и в больших монастырях зажигать ритуальные фонари в честь Будды.

Как только солнце поднялось над вершинами кипарисов, Ши уже был около покоев Бао. Но его приказанию вокруг комнаты Бао, выполненной из белого теплого камня, были поставлены вазы с пионами. Яркие, роскошные, пышно-махровые цветы всевозможных красно-розовых оттенков, олицетворявшие знатность и богатство, окружили комнату живым венком любви.

Я наблюдала за состоянием малыша, а сестра Фу не смыкала глаз, постоянно следя за пульсом Бао. С улыбкой на губах она жестом разрешила Ши приблизиться к малышу, который лежал у меня на груди, прикасаясь ко мне (коей нежной, шелковистой кожей.

Ши подошел ко мне, глядя на маленькое морщенное личико, прячущееся между моих грудей. Через шелковое легкое покрывало он прикоснулся к нашему сыну, отчего я почувствовала теплую мощную волну в моем теле. Мы все были вместе, впервые в этом мире. Это мгновение мы будем вспоминать всю свою долгую жизнь. Слезы радости затуманили мой взгляд.

Миллионы людей спрашивают тысячи Будд, что такое счастье. Что же, пожалуй, я смогу им ответить. Видимо, это состояние передалось и Ши. Он, однако, принял это на счет своего первого свидания с сыном. В порыве чувств он поцеловал меня и сжал мне руку, не решаясь более прикасаться к маленькому нежному комочку, так сильно отличающемуся от полных розовых младенцев, изображенных на уличных лубочных картинках.

Встав, он подошел к сестре Фу, чтобы спросить о состоянии Бао. Но вдруг неожиданно обернулся и взглянул на меня с недоумением, сжимая правой рукой маленький кожаный мешочек, висящий на шелковом шнурке на его мускулистой шее. Мое сердце тревожно забилось, однако внешне я оставалась спокойно-безучастной.

Сестра Фу сказала, что пришлось сделать операцию и сейчас положение Бао неопределенно. Она в руках богов, и только они могут решить ее судьбу. Ши положил около спящей Бао золотой браслет с камнями зеленого редчайшего оттенка кошачьего глаза и молча удалился.

Снова пришла кормилица, и я передала малыша ей, с ревностью глядя, как он чмокает своими губками. Сестра Фу подозвала меня и попросила помочь ей.

Грудь Бао почти окаменела, дыхание ее стало сухим и прерывистым, она то ли спала, то ли никак не могла прийти в сознание. Сестра Фу пыталась разбудить ее, но безуспешно. Вдвоем мы начали расцеживать ее груди. Молочные протоки были почти непроходимыми. Размассировав область вокруг груди, я стала по специальной методике «шести направлений» освобождать грудь от молока, а сестра Фу следила за пульсом, попеременно втыкая серебряную иголочку в разные точки в зависимости от изменения пульса.

Мы опасались, что после операции молоко может быть непригодно для малыша, потому что мы накладывали на рану травы для заживления, некоторые из них были слабо ядовитыми, чтобы охранить кровь от проникновения злых духов. Когда груди Бао опустели, ее дыхание стало ровным и веки перестали вздрагивать, однако пульс говорил, что состояние тяжелое и мы должны быть готовы ко всему.

Сестра Фу не спала ни минуты после своего приезда во дворец, она лишь уходила в недолгие медитации, находясь около Бао и прося богов о ее спасении. Милая маленькая девочка, %? так получилось, что это испытание и это счастье выпало тебе именно тогда, когда должна была зайти твоя звезда, и у тебя совсем нет сил, чтобы жить. Звезда Бао уходила в тень, слишком короткое время ее свет доходил до земли, ее последние лучи были так тонки и так слабы. Однако ее сердце, отважное, хотя и слабое, продолжало биться и верить в лучшее, оно ведь не знало пророчества астрологов.

А в это же время сердце Ши стучало в такт копытам скачущих за сотни ли от Ханчжоу коней, несущих на себе несметное и доселе невиданное в этих землях войско молодого, необычно белокожего монгола с пронзительно-синими глазами. Ши чувствовал этот шквал энергии, он слышал их дыхание через сотни ли. Время он делил не на повороты песочных часов и не на обороты солнечных теней, а на удары о землю копыт несущейся на восток конницы. Выходя к своим отрядам, одетым в красно-зелено-серую форму, видя их немногочисленность по сравнению с тучами пустынных кочевников, он судорожно искал решение, но решения не было.

Утро встретило Темурджина на коне. Не знающий устали монгол, казалось, был одержим своей мечтой увидеть прекрасные корабли и сказочный город, о котором он так много слышал во время своих победоносных походов от купцов, идущих по Шелковому Пути. На мгновение ему показалось, что в утренней дымке он увидел своего Учителя, скачущего рядом с ним. Горло перехватило. Темурджин вспомнил слова Учителя: «В древности жил Учитель по имени Сунь – Сунь-Цзы, -он учил тогдашнего правителя воевать, написал много книг. Когда тепе трудно, вспоминай его!» И Темурджин представил себе книгу, которая говорила ему голосом Учителя:

«Бывают дороги, по которым не идут, армии, на которые не нападают, крепости, из-за которых не борются, повеления государя, которые не выполняются!…» «Ведя войну, наилучшее -сохранить государство противника в целости, на втором месте -сокрушить его. Наилучшее – сохранить армию противника в целости, на втором месте – разорить ее. Сто раз сразиться и сто раз победить – и лучшее из лучшего; лучшее из лучшего – покорить чужую армию, не сражаясь…»

«Умеющий вести войну покоряет чужую армию, не сражаясь; берет чужие крепости, не каждая; сокрушает чужое государство, не затягивая время. Сохраняет все в целости и этим приривает власть в Поднебесной. Не притупляя оружия, добивается выгоды, ибо следует правилам стратегического нападения…»

У Пути нет имени. Следовать Пути означает возвращаться в Пустоту.

Люди теряют Путь, когда они пытаются его найти. Они смешивают существование и несуществование…»

Редколесье не замедляло движение конницы. Кони, осторожно перебирая ногами, спускались по пологому склону вниз, в долину. Лиственницы, сосны становились все реже и реже, и наконец взору Темурджина открылась спокойная гладь медленной реки, неторопливо несущей свои воды по зеленой равнине. Изумрудная зелень трав, пологие склоны с редкими лиственницами и белоснежные вершины гор на фоне ясно-синего неба с одинокими, пушистыми, причудливой формы облаками заставляли глубоко вдохнуть и расправить грудь, порождая мысли о могуществе и бессмертии. На границе теней облаков снежные вершины становились золотыми, как крыши монастырей. Казалось, сейчас забьют ритуальные барабаны, запоют колокола и сам Будда начнет утреннюю службу.

Темурджин подал знак сделать привал, не е силах оторваться от внезапно нахлынувших на него мыслей о собственном величии и одиночестве на этом, им выбранном Пути. Он хотел насладиться этим чувством легкости, простора и могущества, которое дарили ему горы. Взгляд его поймал двух уточек-мандаринок, спускающихся к реке. Вдоль реки росли желтые цветы, среди весеннего фейерверка которых не было видно даже зелени листьев. Кое-где разлились алые пятна диких тюльпанов. Белоснежные тончайшие цветки давидии в виде одинокого лепестка с черным пятнышком напоминали ему мандалу инь-ян, когда в белом лепестке ян содержится маленькое черное зернышко инь. Это была родина его Учителя, и все здесь напоминало Темурджину о нем. Гигантская саламандра, словно мифический дракон из рассказов Учителя, ловко увернулась от конского копыта.

Внезапно вся долина наполнилась жизнью. Он не замечал своего войска, но он слышал крики фазанов и даже увидел одного из них, с ярко-коричневым оперением в черную и белую крапинку, с черной головой и белым шарфиком, с синими перьями на затылке и красными вокруг глаз. Он смотрел на фазана, поймав се-оя на том, что у него нет желания спустить своею сокола на эту прекрасную птицу. Мелкие ракообразные цветы привлекли его внимание своими тонкими необычными линиями и нежными розовыми оттенками. Трава была наполнена жизнью. Мельчайшие насекомые издавали непонятные звуки, сливающиеся с шумом крови в венах самой земли.

Темурджину казалось, что в его груди бьется сердце мира, что вся эта долина это его тело, и он может управлять полетом птиц и течением реки только лишь силой своей мысли. Он почувствовал, что где-то совсем рядом есть небольшой город, вероятно, город, где родился его Учитель, потому что он видел его так же ясно, как траву под ногами своего коня. Он видел каждую его улочку и каждый дом, как будто сам всю жизнь ходил по этим каменным мостовым с выходящими на них уютными двухэтажными лавочками, наполненными немыслимыми безделушками, вдоль каналов с зеленой водой и ивами на берегу. Ноздри его стали раздуваться, как у тигра перед решающим броском, и он окинул взглядом свое войско, которое было всего лишь продолжением его мыслей.

Бурдюки были наполнены водой. Короткий отдых был очень кстати для лошадей, но абсолютно безразличен для воинов, которые, казалось, родились с упряжкой в руках, и более того, во всех своих прошлых жизнях были неразлучны с нею. Темурджин поднял руку. Войско мгновенно оказалось готово к бою. Всего через какое-то время, за которое даже птица не долетела бы до своего гнезда, стотысячное войско обступило прекрасный древний город, располагаясь плотным кольцом на склонах гор.

Город был заполнен праздничными толпами горожан. Мяосские девушки, с огромными серебряными украшениями на головах в форме полумесяцев, фантастических кораблей, с многочисленными серебряными пластинами на шее или просто в черных тюрбанах с золотыми и серебряными подвесками, поразили воображение кочевников. Преобладающий пронзительно-синий фон их платьев делал улицы города похожими на живые осколки горных озер. Гемурджин въехал в город практически один, он знал каждую улочку. Около одного из домов сердце его забилось, и он поймал взгляд древней старухи, казалось, узнавшей его и даже хотевшей было пойти за ним, если бы она не была, как оказалось, слепа. Она протянула к нему руки, как ребенок, неизвестно как определяя сто перемещения в пространстве. По его спине пробежал холодок, но сердце наполнилось нежностью и заботой. Он точно знал, что это был дом его Учителя.

Странное впечатление производил всадник в чужеземном одеянии на мощном, рослом мерине арабских кровей, медленно едущий по ровней, вымощенной цветным камнем улице и рассматривающий все вокруг с видом хозяина. Прохожие расступались и замолкали при киле его. Наконец Темурджин достиг центра юрода, где его ждал старейшина, совершавший жертвоприношения и другие религиозные обряды. Именно он и решал все важные вопросы в городе. Ожерелье из крупного жемчуга и цветных камней, красный, почти монгольского покроя халат и головной убор, похожий на корону, собранную из фигурных дощечек, расписанных образами божеств, говорили о его высоком положении. С возвышения, где проходили жертвоприношения, Старейшина прекрасно мог видеть войско Темурджина, однако вел себя спокойно и с достоинством.

Темурджин спрыгнул с лошади и поприветствовал старца, преклонив колено, чем вызвал вздох облегчения у всех горожан, наблюдавших за его появлением. Однако далее Темурджин резко встал и четко, почти без акцента -ведь это был язык его Учителя, -зычным голосом отрывисто произнес:

– Нам нужны лучшие кони и лучшие девушки. Ничего, если ваши овцы улучшат свою породу.

Старейшина поднял вверх правую руку.

– Город должен быть сохранен. Какие гарантии? -Старец понимал всю бессмысленность своих действий.

Однако Темурджин спокойно ответил:

– Гарантия-это я.

Старейшина подозвал к себе императорского чиновника и, обменявшись с ним несколькими словами, пообещал выплаты за коней из городской казны, призывая горожан к спокойствию и повиновению. Темурджин поднял правую руку, и его войско спустилось в город, присоединившись к празднику, царящему в нем. Монголы деловито выбирали коней, если те были лучше их собственных, выбирали женщин и направлялись к восточным воротам на выходе из города, где передовой отряд уже разбил ночной лагерь.