Технофеодализм

Глава 7. Побег из технофеодализма

Казалось, прошло несколько часов, прежде чем художник наконец появился. На сцене его ждал блестящий, огромный, похожий на робота металлический экзоскелет, подвешенный на длинном тросе к высокому потолку арт-пространства — переоборудованной бывшей электростанции недалеко от Сиднея. Я был среди зрителей в тускло освещенном турбинном зале, всё больше захваченный доносящимся саундтреком и завороженный элегантно сверкающей машиной. На календаре было 19 августа 2000 года — оставалось еще долгих четыре года до того, как Марк Цукерберг запустит Facebook*, шесть лет до первого твита, и прошел всего год с момента первого поиска в Google. Интернет находился в своей Эпохе Невинности, и мечта о нем как об открытом цифровом форуме, коллективно управляемом его суверенными участниками, была всё еще жива.

Наконец появился Стеларк, мастер перформанса[79]. Находясь внутри экзоскелета, Стеларк мог свободно двигать ногами по своему желанию, но его руки управлялись удаленно анонимной толпой, наблюдающей и участвующей через интернет. Стеларк забрался в машину, которую он назвал Моватар, и система начала загружаться. Вскоре она подключилась к интернету, где уже ждали невидимые незнакомцы. В отличие от танцора, который очаровывает легкостью своих движений, Моватар привлекал своей неловкостью. Его верхняя часть двигалась рывками, как будто находилась в антагонизме с ногами внизу. Неуклюжие движения были странно трогательными, исполненными выразительности, но что именно они выражали? Я почувствовал, как мне открывается понимание отношений между людьми и их технологиями, а также тех самых противоречий, которые вдохновили Гесиода.

Я помню, как после этого перформанса снова задумался над твоим вопросом: будет ли интернет другом или врагом капитализма? Был ли Моватар частью ответа? И что это означало для положения человека? Тогда у меня не было ответа, но сегодня я ясно вижу, что Моватар Стеларка предсказал, что должно было случиться с нами, когда традиционный капитал эволюционирует в облачный, из «произведенного средства производства» в произведенное средство модификации поведения. Стеларк просто экспериментировал с идеей постчеловека, но его Моватар уловил суть будущей реальности человечества. Как я вижу это сейчас, Моватар был существом, находящимся во власти сверхвзаимосвязанного, алгоритмически управляемого облачного капитала. Другое его название — Homo technofeudalis.

По сей день я завидую тому, как ты жил, папа. Ты был олицетворением свободной или либеральной личности. Конечно, чтобы зарабатывать на жизнь, тебе приходилось неохотно сдавать себя в аренду твоему боссу на сталелитейном заводе в Элефсисе. Но во время обеденного перерыва ты блаженно бродил по открытому заднему двору Элевсинского археологического музея, где наслаждался изучением древних камней, полных подсказок о том, что технологи античности были более продвинутыми, чем считалось ранее. Вернувшись домой чуть позже пяти, после поздней сиесты ты появлялся из своей комнаты готовый к участию в нашей семейной жизни, а в те вечера, когда мы не возились с различными металлами у камина, ты мог писать свои книги и статьи. Короче говоря, твоя жизнь на заводе была аккуратно отгорожена от твоей личной жизни.

Это было время, когда мы полагали, что капитализм по крайней мере предоставил нам суверенитет над собой, хотя бы в определенных ограниченных параметрах. Как бы тяжело ни приходилось работать, мы могли, по крайней мере, отгородить часть своей жизни, какой бы маленькой она ни была, непроницаемым забором и внутри этого забора оставаться автономным, самоопределяющимся, свободным. Левые, такие как мы с тобой, знали, что в действительности свободны в своем выборе только богатые, что бедные в основном свободны лишь проигрывать и что худшее рабство — это рабство тех, кто научился любить свои оковы[80]. И тем не менее даже мы, самые суровые критики капитализма, ценили ограниченную собственность на себя, которую он нам предоставил.

У молодых людей в современном мире отняли даже эту маленькую милость. Курирование своей идентичности в сети больше не является необязательным, и поэтому их личная жизнь стала одним из самых важных занятий. С того момента, как они делают свои первые шаги в сети, они страдают, как Моватар, от двух затруднительно противоречивых требований: их негласно учат рассматривать себя как бренд, который при этом будет оцениваться в соответствии с убедительностью его подлинности (это касается и потенциальных работодателей: «Никто не предложит мне работу, — сказал мне однажды старшекурсник, — пока я не найду свое истинное я»). И поэтому, прежде чем опубликовать любое изображение, загрузить видео, написать о своих впечатлениях о фильме, поделиться любой фотографией или сообщением, они должны постоянно анализировать, кого их выбор порадует, а кого оттолкнет. Они должны каким-то образом выяснить, какое из их потенциальных «истинных я» будет сочтено наиболее привлекательным, постоянно сверяя собственные мнения с тем, каково общепринятое мнение, сформированное влиятельными инфлюенсерами в сети[81]. Каждый опыт можно запечатлеть и поделиться им, и поэтому они постоянно поглощены вопросом, стоит ли это делать в данном случае. И даже если на самом деле у них нет возможности поделиться реальным опытом, такую возможность можно легко вообразить, и она появится. Каждый подобный выбор, сделанный публично или приватно, становится актом кураторства идентичности.

Не нужно быть радикальным критиком нашего общества, чтобы увидеть, что право на наличие небольшого количества персонального времени каждый день, которое ты не продаешь, практически исчезло. Ирония в том, что либеральную личность не уничтожили ни фашистские коричневорубашечники, ни сталинские лагерные надзиратели. Ее убили, когда новая форма капитала начала обучать молодежь заниматься самой либеральной из вещей: быть собой! (И преуспевать в этом!) Из всех поведенческих изменений, которые облачный капитал спроектировал и монетизировал, это, безусловно, является самым всеобъемлющим и может быть названо венцом его достижений.

Собственнический индивидуализм всегда был губителен для психического здоровья. Технофеодализм сделал всё бесконечно хуже, когда разрушил ограничения, которые раньше предоставляли либеральной личности убежище от рынка. Облачный капитал разбил личность на фрагменты данных, которыми его алгоритмы способны манипулировать, на идентичность, состоящую из массива сделанных выборов, представленных кликами мышки или тапами по экрану. Он породил людей, которые не столько владельцы, сколько владеемые, или, скорее, людей, неспособных владеть собой. Он уменьшил нашу способность сосредотачиваться, кооптировав наше внимание. Мы не стали слабовольными. Нет, наше внимание было украдено[82]. И поскольку алгоритмы технофеодализма, как известно, усиливают патриархат, стереотипы и уже существующие угнетения, те, кто наиболее уязвим — девочки, психически больные, маргинализированные и, да, бедные, — страдают больше всего.

Если фашизм чему-то нас и научил, так это нашей восприимчивости к демонизации стереотипов и уродливой притягательности таких эмоций, как чувство праведности, а также страх, зависть и отвращение, которые они в нас разжигают. В нашем технофеодальном мире интернет приближает вас вплотную к внушающему страх и отвращение «другому», сует его вам прямо в лицо. И поскольку онлайн-насилие кажется бескровным и безобидным, мы с большей вероятностью ответим этому «другому» в сети насмешками, обсценной лексикой и сарказмом. Фанатизм — это эмоциональная компенсация технофеодализма за разочарования и тревоги, которые мы испытываем в связи с утратой идентичности и способности фокусироваться. Модерация комментариев и запрещение использования языка ненависти не остановят это, потому что это неотъемлемая часть облачного капитала, алгоритмы которого оптимизируются для облачной ренты, которая течет обильнее из ненависти и недовольства.

Однажды ты сказал мне, что найти что-то вечно прекрасное, на чем можно сосредоточиться, как делаешь ты, бродя среди реликвий Древней Греции, — наша единственная защита от демонов, кружащих в нашей душе. Годами я по-своему пытался практиковать это, следуя твоему совету. Но перед лицом технофеодализма, действуя в одиночку, изолированно, мы не сможем уйти далеко как отдельные либеральные личности. Можно уйти из интернета, отключить мобильные, платить наличными вместо карт — это поможет на какое-то время, но это не решение. Если мы не объединимся, мы никогда не цивилизуем или не социализируем облачный капитал, и поэтому мы никогда не вырвем наши собственные разумы из его хватки.

И в этом заключается величайшее противоречие: чтобы спасти эту основополагающую либеральную идею — свободу как право собственности на себя, — потребуется всеобъемлющая реконфигурация прав собственности на средства производства, распределения, сотрудничества и коммуникации, всё больше уходящие в облако. Чтобы воскресить либеральную личность, нам нужно сделать то, что либералы ненавидят: спланировать новую революцию.

Почему технофеодализм не может быть обуздан политиками так же, по крайней мере на некоторое время, как в свое время социал-демократические правительства сдерживали капитализм?

Социал-демократы смогли изменить ситуацию в те времена, когда власть принадлежала старомодному промышленному капиталу. Они выступали в качестве арбитров между организованным трудом и лидерами обрабатывающей промышленности, метафорически (а иногда и буквально) усаживая их за стол переговоров, заставляя идти на компромисс. Результатом стал, с одной стороны, рост реальной заработной платы и улучшение условий труда для рабочих, а с другой стороны, перенаправление части прибыли промышленности на пенсии, больницы, школы, страхование по безработице и искусство. Но когда после смерти Бреттон-Вудской системы в 1971 году власть перешла от промышленности к финансам, европейские социал-демократы и американские демократы оказались вовлечены в фаустовскую сделку с банкирами Уолл-стрит, лондонского Сити, Франкфурта и Парижа. Условия сделки были просты. Социал-демократические правительства освободили банкиров от оков государственного регулирования. «Вы свободны! Регулируйте себя сами», — сказали они им. Взамен финансисты согласились отдавать крохи со своего обильного стола — в виде небольшой части гигантских прибылей от бешеной финансиализации всего и вся — на финансирование программ государства всеобщего благосостояния[83].

Выражаясь гомеровскими терминами, социал-демократы стали лотофагами нашей эпохи. По мере того как они насыщались плодами финансиализации, их интеллект размягчался, и они морально деградировали до роли соучастников ее практик. Ее медовый сок убаюкивал их, заставляя поверить, что бывшее некогда рискованным теперь стало безопасным, что эта волшебная курочка всегда будет нести золотые яйца, и если эти яйца можно будет использовать для финансирования государства всеобщего благосостояния, то всё, что она сделает, будет оправданно. И поэтому, когда в 2008-м финансовый капитал рухнул, у них не осталось ни умственных механизмов, ни моральных ценностей, чтобы сказать банкирам: «Хватит! Мы можем спасать банки, но не вашу шкуру». Отсюда и смертоносное сочетание социализма для банкиров и жесткой экономии для всех остальных, описанное в главе 4, которое затормозило экономику, одновременно финансируя рост облачного капитала.

В старые времена социал-демократы имели определенную степень власти над промышленниками, потому что они поддерживались профсоюзами и могли угрожать болезненным регулированием. Сегодня облачные капиталисты не боятся могущественных профсоюзов, потому что облачные пролетарии слишком слабы, чтобы их создать, а облачные крепостные даже не считают себя трудящимися. Что касается регулирования, то оно работало как ограничение цен или разделение картелей. В эпоху облачного капитала его владельцы чувствуют себя в безопасности, полагая, что ни то ни другое не имеет смысла. Регулирование цен не имеет значения, когда услуги, потребители которых должны быть защищены, либо бесплатны, либо уже являются самыми дешевыми на рынке[84]. Что касается разделения, как президент Теодор Рузвельт поступил с империей Рокфеллера, разделив Standard Oil и другие картели, это было возможно только в старые времена «земного» капитала. Standard Oil включала в себя заправочные станции, нефтеперерабатывающие заводы и нефтепроводы, разбросанные по всей Северной Америке. Разделить ее на региональные нефтяные компании и побудить их конкурировать друг с другом было политически сложно, но технически очень легко. Но как сегодня разделить Amazon, Facebook*, PayPal и, конечно, Tesla?

Облачные капиталисты знают, что могут уничтожить любого стороннего разработчика (то есть вассального капиталиста), зарабатывающего на жизнь в их облачном феоде, который осмелится напрямую связаться с одним из их пользователей (то есть облачным крепостным), не заплатив предварительно арендную плату за облако[85]. Они знают, что могут обращаться со своими пользователями так, как им заблагорассудится — когда кто-нибудь в последний раз отвечал «нет», не соглашаясь с условиями обновления программного обеспечения? — из-за того, что они держат в заложниках наши контакты, списки друзей, истории чатов, фотографии, музыку, видео, которые мы теряем, если переходим в конкурирующий облачный феод. И они знают, что правительство ничего не может сделать, чтобы запретить им так поступать. В отличие от национальных телефонных компаний, которые национальным правительствам удалось заставить установить одинаковые тарифы при звонках клиентам конкурирующих компаний, как они могут заставить Twitter поделиться накопившимися твитами, фотографиями и видео, скажем, с Mastodon?[86].

Хуже того, они видят, что идеологическая волна благоприятствует им. Когда ты был молод, политические левые верили в существование объективной истины и были привержены построению новых институтов для перераспределения доходов, богатства и власти ради высшей цели улучшения условий жизни человека. Марксисты, такие как ты, шли еще дальше, выступая за революцию, потому что они были убеждены в правильности своего этического кодекса и в том, что их социальная теория базируется на научной основе, не говоря уже о вере, что их деятельность ведет к достижению желанного конца истории — роскошного либерального коммунизма, в котором исчезнут системная эксплуатация и конфликты. Несмотря на то что социал-демократы всё больше дистанцировались от марксизма и даже очерняли его, многое из того, чего они достигли, черпало силу из этих марксистских убеждений. Социал-демократическая повестка представлялась способом достижения того же самого, за что выступали марксисты, вроде всеобщего бесплатного здравоохранения и образования, но без отказа от рынка, капитализма и, что важно, без серой уравниловки советского коммунизма, без тайной полиции КГБ и без ГУЛАГа.

С точки зрения сегодняшнего дня любопытно вспомнить, что для противодействия левым убеждениям именно правые тогда обратились к политическому релятивизму, предостерегая об опасности морального абсолютизма социал-демократов, демонстрантов против войны во Вьетнаме, борцов за гражданские права и феминисток и утверждая, что в жизни всё сложнее, всё менее черно-белое, чем предполагали немытые хиппи и их старые попутчики-коммунисты. Но как только в 1991-м над Кремлем был спущен красный флаг, ознаменовавший поражение глобальных левых, ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов. Внезапно именно правые оказались проповедниками абсолютных истин и защитниками не подлежащих обсуждению добродетелей: те же самые реакционеры, которые ставили под сомнение универсальное право всех народов на собственную государственность или демократию, стали яростными адептами их навязывания (хотя и выборочно) под дулом пистолета[87]. Правые представили свой новый взгляд на «конец истории»: не социализм, подразумевающий общественную собственность и радикальное равенство, а либеральная демократия, свободные рынки и собственнический индивидуализм. Тем временем левые уступили правым, отказавшись от всякой определенности и приняв релятивизм, от которого только что избавились правые: принцип, согласно которому мы все имеем право быть свободными от эксплуатации другими, трансформировался в принцип, согласно которому ни одна точка зрения не стоит больше, чем любая другая.

В основе этой трансформации левых, конечно, лежала деиндустриализация Запада, которая фрагментировала трудящиеся классы, процесс, который технофеодализм продолжает и по сей день. Когда рабочий класс был еще более или менее однородным, относительно прочное классовое сознание позволяло ему, по крайней мере, оказывать определенное давление на социал-демократические правительства. Сегодня классовая борьба заменена так называемой политикой идентичности. К сожалению, стремление защитить расовые, сексуальные, этнические и религиозные меньшинства и добиться для них репаративного правосудия вполне устраивает людей у власти, которым нравится казаться социально либеральными. Они с энтузиазмом встраивают эти термины в свой язык, пока от них не требуют поддерживать меньшинства иначе, чем только на словах, и мало что делают по существу для их защиты от системных причин угнетения. Более того, эта дискурсивная поддержка политики идентичности позволяет людям у власти ничего не делать с силами экономической и политической эксплуатации, которая всё больше переплетается с облачным капиталом. Что касается альт-райтов, то ничто не могло бы порадовать их больше. Они видят в политике идентичности бесценную возможность извлечь выгоду из внутригрупповых, оборонительных, племенных и расистских чувств, которые она пробуждает у белых избирателей.

На этой новой политической сцене социальная демократия невозможна. У нас больше нет противостояния труда и капитала, позволявшего социал-демократическому правительству играть роль арбитра и принуждать обе стороны к компромиссу. Вместо этого у нас есть центр и альт-райты, и те и другие на поводке у нового правящего класса, облачных капиталистов, чьему приходу к власти они способствовали, в то время как левые заняты гражданской войной по поводу определения понятия «женщина», иерархии угнетения и прочей бессмыслицы. Между тем никто не говорит от имени облачных пролетариев, облачных крепостных, вассальных капиталистов, того, что осталось от традиционного пролетариата — прекариата, жертв изменения климата, масс, которых душит технофеодализм и загоняет в свои облачные феоды.

Чтобы возродить изначальную идею социал-демократии и, конечно, либеральной личности, необходимы две вещи. Во-первых, мы должны отказаться от мифа о том, что исходное различие между левыми и правыми устарело. Пока мы живем в Империи капитала, которая правит и безжалостно эксплуатирует людей и планету, не может быть демократической политики, которая не укоренена в левой программе ее свержения. Во-вторых, мы должны фундаментально переосмыслить, что значит свержение и как его можно достичь в мире технофеодализма, где Империя построена на облачном капитале, со всеми новыми, дьявольски сложными классовыми структурами и конфликтами, которые он порождает.

Если это звучит сложно и запутанно, позвольте мне предложить более простую формулировку. После войны марксизм уверенно продвигал угрожающую Истину, охваченные тревогой правые стали релятивистами, а социал-демократия получила свой шанс. После великого поражения марксизма в 1991-м марксистская Истина погибла, вернулась Истина либералов, а социал-демократия умерла. После случившегося в 2008-м Ватерлоо капитализма и подъема технофеодализма либералы, социал-демократы и альтернативные правые борются между собой за любые объедки власти, которые им изволят бросить со своего стола облачные капиталисты. Сегодня наше будущее зависит от восстановления уверенности в том, что мы способны раскрыть Истину, соответствующую нашему технофеодальному состоянию. Одного этого будет недостаточно, но это необходимое условие.

Томас Мор написал свою «Утопию» в XVI веке в качестве мысленного эксперимента по излечению зла, приносимого феодальным правлением (в котором, надо сказать, он сам играл видную роль). Полвека спустя Томмазо Кампанелла опубликовал свою собственную утопию, «Город Солнца», как полемику против доминирующего аристотелевского убеждения, будто любой, кто занимается физическим трудом, должен быть лишен полного гражданства. Он утверждал, что именно ремесленники и строители, а не паразитические феодальные классы, должны иметь политическую власть. Крипто-евангелисты, адепты новых технологий — с их верой в то, что Уолл-стрит, облачные капиталисты, правительства, глубинное государство и весь технофеодальный порядок могут быть разрушены умным компьютерным кодом и невзламываемыми алгоритмами Proof of Work («доказательства работы»), — являются сегодняшними экономическими утопистами, а их вера в могущество криптотехнологий — такая же реакция на технофеодализм, как изначальная «Утопия» была реакцией на феодализм.

По правде говоря, когда я впервые наткнулся на оригинальный текст, возвещающий о появлении блокчейна — запись в блоге 2008 года, подписанную ныне всемирно известным и неуловимым Сатоси Накамото[88], я был заворожен. Она начиналась с предложения: «Интернет-коммерция в большинстве случаев опирается на финансовые учреждения, выступающие в роли доверенных посредников для проведения электронных платежей». Затем он излагал алгоритм, который позволил бы нам совершать трансакции непосредственно друг с другом в режиме онлайн, минуя все когда-либо созданные финансовые учреждения. Нетрудно было разглядеть амбициозность претензии и предполагаемый свет потенциального освобождения от паразитов финансового сектора — частного и государственного.

Чтобы оценить привлекательность идеи криптовалюты, давайте рассмотрим, что происходит, когда вы используете свою дебетовую карту для покупки билета на поезд из Лондона в Брайтон с помощью сервиса вроде trainline.com, который взимает с вас небольшую мзду за использование, скажем, семьдесят пять пенсов[89]. Куда они идут? Из приложения trainline ваши семьдесят пять пенсов загружаются в другую компанию, Trainline Holdings Limited, которая владеет приложением trainline. Но эта компания принадлежит другой, которая принадлежит еще одной, и еще одной, и еще одной. Когда ваши семьдесят пять пенсов переходят от одной подставной компании к другой, они путешествуют из Лондона в Джерси и Люксембург, они проверяются рядом центральных банков, пока не попадут в какую-нибудь тихую налоговую гавань. В конце концов они присоединяются к мировому потоку долларизированного финансового капитала, в котором ни правительство, ни парламент, ни народ, ни человеческий разум не смогут их отследить, не говоря уже о регулировании.

Теперь сравните это с криптотрансакцией того типа, который был описан в статье Накамото. Вы сидите перед своим компьютером. Вам не нужен ни банковский счет, ни пластиковая карта, ни номер социального страхования, чтобы идентифицировать себя, не нужна даже учетная запись электронной почты. Вам нужен только закрытый ключ в виде последовательности, казалось бы, случайных символов, которую вы сгенерировали ранее с помощью нескольких простых автоматизированных криптографических шагов. Этот закрытый ключ — всё, что вам нужно, чтобы сделать платеж, отправить деньги на благое дело, даже проголосовать в онлайн-опросе или референдуме[90]. По сути, ваш закрытый ключ — это ваш адрес, банковский счет, паспорт и номер социального страхования, объединенные в одну строку символов, которая существует только на вашем компьютере и известна исключительно вам. Однако в тот момент, когда вы используете его для совершения трансакции, он передается в глобальную сеть компьютеров, принадлежащих таким же людям, как вы. Чтобы трансакция сработала, ее необходимо проверить и записать — так же, как ваш банк проверяет, что у вас есть наличные и что, как только вы их потратили, вы не можете потратить их снова. Разница в том, что вместо того, чтобы доверять проверку вашей трансакции банку или какому-либо другому паразитическому капиталистическому учреждению, проверка выполняется автоматически, такими же компьютерами, как ваш, составляющими эту общую сеть. Эти машины работают совместно, чтобы проверить вашу трансакцию. Они делают это, соревнуясь друг с другом в решении произвольных математических головоломок, цель которых — предложить стимулы владельцам самых быстрых компьютеров, чтобы помочь проверить вашу трансакцию. Машина, которая выигрывает этот конкурс, выигрывает привилегию добавления или записи вашей трансакции в качестве «блока» в длинной записи — известной как блокчейн, — каждой трансакции, совершенной в этой сети. В обмен на эту привилегию победившая машина — и ее владелец — вознаграждаются токеном доказательства работы, небольшим платежом, который может быть использован в сети для будущих трансакций[91].

Привлекательность криптовалюты очевидна: в отличие от безумия, которое начинается в тот момент, когда вы платите за что-либо с помощью банковской карты, трансакция на основе блокчейна кажется демократией в действии. Никто не требует отдать ему его долю. Ни один банк или корпорация не принимают в ней участия. Ни одно государство не отслеживает вашу трансакцию. Ни один облачный капиталист не сохраняет записи о том, что вы купили, когда и у кого. Ваши деньги не проходят безумным маршрутом через десятки посредников, на каждом этапе способствуя накоплению капитала финансистами. Более того, никто не владеет сетью машин, которые помогли завершить вашу трансакцию, и, следовательно, никакие инвесторы не наблюдают за ней, судорожно проверяя, растет ли их пирог и доля облачной ренты вместе с ним, готовые мгновенно изъять свои средства в тот момент, когда доверие к предприятию начнет ослабевать, — не в последнюю очередь потому, что эта облачная сеть не генерирует облачную ренту.

Рождение криптовалюты в 2008 году едва ли могло быть более своевременным. В год, когда капиталистические финансы чуть не погибли от собственной спеси, биткойн стал вдохновением для широкого круга людей, ищущих альтернативы: убежденных либертарианцев, анархистов и социалистов, которые создали движение «Оккупай Уолл-стрит», так называемых киберпанков — адской смеси программистов и специалистов по криптографии, которые были помешаны на вопросах анонимности и конфиденциальности еще с 1980-х. Но вскоре между ними начали появляться трещины, и в конечном счете верх одержала либертарианская фракция криптодвижения. Для них врагом номер один всегда были центральные банки, которые они изображали как своего рода католическую церковь, настаивающую на том, чтобы выступать в качестве посредника между людьми и их священной прибылью, а себя они видели в роли современного Мартина Лютера, провозглашающего протестантскую Реформацию. Таким образом, криптодвижение, изначально привлекавшее и анархистов, и социалистов, превратилось в чрезвычайно нестабильный валютный рынок, на котором любой достаточно разбирающийся в новой технологии блокчейна выпускал свои собственные «монеты», пытаясь раздуть их долларовую стоимость, перед тем как обналичить. Их идеологическое презрение к фиатным или созданным государством деньгам оказалось уловкой для выпуска собственных фиатных денег. К тому времени, как в 2017 году один биткойн торговался более чем за двадцать тысяч долларов, ранний освободительный флер криптовалюты испарился.

Используя похожие методы блокчейна, модель Кейт Мосс продала свою цифровую фотографию в виде биткойн-подобной строки символов более чем за семнадцать тысяч долларов. Джек Дорси, тогдашний глава Twitter, поднял ставки, продав код, сгенерированный из изображения первого в истории твита, за 2,9 миллиона долларов. На пике всего этого безумия Майк Винкельманн, художник, известный под псевдонимом Бипл (Beeple), умудрился продать на аукционе Christie’s в Нью-Йорке «уникальные токены» (non-fungible token, NFT) — строчки кода, сгенерированные на основе фотоколлажей его ранних работ, за ошеломляющие 69,3 миллиона долларов. Передразнивая этот NFT-хайп, кинорежиссер из Бруклина получил восемьдесят пять долларов за блокчейн-код, сгенерированный из аудиофайла, на котором записано, как он пускает газы, надеюсь, из-за потрясения всей этой криптоглупостью.

Но иначе и быть не могло. Предательство исходного освободительного потенциала было заложено в самой природе криптовалюты. Амбиции Накамото состояли в том, чтобы биткойн стал параллельной валютой. Чтобы добиться успеха, люди должны были захотеть использовать биткойн для покупки билетов на поезд, напитков и даже домов. Но чтобы искусственно создать дефицит, который, по его мнению, был необходим для придания биткойну ценности, Накамото встроил в код фиксированный верхний предел общего количества биткойнов — двадцать один миллион, если быть точным. Ограниченное предложение означало, что как только спрос на биткойн вырастет, вырастет и его обменный курс по отношению к доллару. В какой-то момент, когда долларовая стоимость биткойна поднимается выше определенного порога, имеет смысл не тратить свой биткойн, а для покупки билетов на поезд, напитков и домов использовать доллары, и за доллары же покупать биткойны в надежде, что их стоимость вырастет еще больше. Так что было лишь вопросом времени, когда наступит момент, в который криптовалюта, начавшая успешно исполнять роль денег, перестанет работать как валюта и превратится в финансовую пирамиду, а ее ранние последователи будут становиться всё богаче по мере того, как всё больше и больше людей будут покупать ее.

Помимо этой криптоаристократии, единственными истинными бенефициарами криптотехнологий оказались те самые институты, которые криптоевангелисты якобы стремились свергнуть: Уолл-стрит и Большая цифра. Например, JPMorgan и Microsoft недавно объединили усилия для запуска «консорциума блокчейна» на основе центров обработки данных Microsoft, чтобы укрепить свое совместное доминирование в сфере финансовых услуг. Аналогичные проекты блокчейна были анонсированы Goldman Sachs и Центральным банком Гонконга, Всемирным банком, а также самими Mastercard и Visa![92] Вместо того чтобы постепенно привести нас к утопии, криптовалюта стала еще одним инструментом облачных финансов и двигателем накопления облачного капитала.

Блокчейн, без сомнения, увлекательный инструмент. Когда я впервые столкнулся с ним, я написал, что это блестящий ответ на вопрос, который мы еще не сформулировали. Но если вопрос в том, как исправить капитализм или свергнуть технофеодализм, то это не тот инструмент. Обе системы являются всеобъемлющими и эксплуататорскими и по своей природе обладают способностью кооптировать технические инновации в своих целях. При капитализме криптовалюта служит финансовому капиталу. При технофеодализме она еще и поощряет логику накопления облачного капитала и помогает в этом. Это не значит, что криптотехнологии в какой-то момент не окажутся полезными для прогрессистов. Если и когда нам удастся социализировать облачный капитал и демократизировать нашу экономику, технологии блокчейна пригодятся[93]. Но, прежде чем что-либо из этого станет хотя бы отдаленно возможным, нам нужно ответить на самый насущный вопрос: какова альтернатива технофеодализму? И если социал-демократия невозможна, а криптовалюта — ложное обещание, как нам строить эту альтернативу?

Одной из причин, по которой мы, левые, барахтаемся в болоте вечного поражения, является наша неспособность ответить на ключевой вопрос, который мне довелось однажды получить в пабе от самопровозглашенного «кокни-тори», услышавшего, что в помещении находится социалист: «Если тебе не нравится то, что у нас есть, чем бы ты это заменил? Как бы это работало? Я весь внимание. Убеди меня!» Я даже не пытался. Не только из-за шума в переполненном пабе, из-за которого я едва мог слышать собственные мысли, но в первую очередь потому, что у меня не было убедительного ответа.

Моим утешением было то, что я оказался в отличной компании. Карл Маркс, который отнюдь не был человеком, лишенным воображения или уверенности в себе, отказался идти дальше туманных ссылок на предсказанные им социализм и коммунизм, которыми он хотел заменить Империю капитала. Почему? Сам Маркс придумал умное оправдание тому, почему он не предложил подробного плана построения социалистического общества: это выходит за рамки возможностей интеллектуала среднего класса, работающего в читальном зале Британской библиотеки или дискутирующего с товарищами в богато обставленных гостиных. Скорее, пролетариат, преследующий свои коллективные интересы, должен будет создавать социализм по мере продвижения вперед — по крайней мере так сказал Маркс. Сегодня мы знаем из советского и западноевропейского опыта социал-демократии, что он выдавал желаемое за действительное: социалистический план снизу так нигде и не реализовался. Но что могло служить моим оправданием? Пытаться составить план реалистичной утопии чертовски сложно, не говоря уже о риске. Тем не менее без убедительного ответа на этот вопрос перспектива привлечения людей к делу возвращения нам права на наш разум, наши тела и нашу окружающую среду будет оставаться безнадежным предприятием.

Через несколько недель после той встречи в пабе мне попалась рецензия на мою книгу о том, как работает капитализм, адресованную твоей внучке[94]. Эта рецензия была написана моим политическим оппонентом, на тот момент министром финансов Ирландии. Он удивил меня тем, что нашел несколько добрых слов в адрес книги, но, как и ожидалось, был язвителен по отношению к моим призывам к смене системы: «Призыв к созданию „подлинной демократии“ и коллективной собственности на технологии и средства производства, — писал он, — очень плохо сочетается с его преклонением перед духом предпринимательства и индивидуальной инициативы». Упс, подумал я, этот человек прав. Пришло время перестать откладывать ответ в долгий ящик и разработать проект убедительной альтернативной системы — той, которая сочетает коллективную собственность на средства производства, личную свободу, пространство для инновационного мышления и технологического прогресса и, да, подлинную демократию.

Задача была и ясной, и сложной: мне нужно было объяснить, как производство, распределение, инновации, землепользование, жилье, деньги, цены и множество других вещей будут работать в обществе, которое социализировало землю и капитал, включая его алгоритмическую, основанную на искусственном интеллекте облачную разновидность. Мне нужно было объяснить, как будет работать международная торговля и денежные потоки. Что будет означать демократия, и как она будет функционировать. Между нами говоря, мое состояние ума, когда я сел писать книгу, которая казалась мне обязанностью, граничащей с чистилищем, лучше всего описывает слово «паника».

Мне потребовался всего один или два дня, чтобы упереться в стену. Все мои идеи о том, как будут управляться компании или как будут выпускаться деньги, немедленно разбились о скалы моих же возражений. Прогресс казался невозможен. Затем меня постигло озарение. Что делает автор, если он не согласен со всем, что пишет? Моя идея заключалась в том, чтобы написать роман, населенный персонажами, каждый из которых представлял бы одну из точек зрения, боровшихся за влияние в моем сознании.

В конце концов, мне удалось свести всё к трем персонажам: Ева, бывший банкир с Уолл-стрит, будет следить за моим проектом с либеральной, технократической точки зрения (той, которую должен был оценить вышеупомянутый ирландский министр финансов). Айрис, антрополог на пенсии, привнесет в роман марксистско-феминистскую точку зрения, которая тебе понравится. А Коста, блестящий технолог, разочарованный своим опытом работы в Большой цифре, прольет свет на роль облачного капитала. Но еще одна проблема всё еще требовала решения.

Парень из того паба хотел узнать, как выглядела бы его жизнь в моей системе здесь и сейчас, со всеми имеющимися у нас технологиями и с теми людьми, которые нас окружают, со всеми их человеческими недостатками. Другими словами, мне не разрешалось переносить мой проект в технологически более продвинутое будущее. И нельзя было заселять мою альтернативную систему новыми людьми, которые будут лучше, умнее или приятнее тех, кого мы встречаем в пабе вечером или перед зеркалом в ванной по утрам. Короче говоря, мой план должен был быть написан так, как будто он уже был реализован. Однако, поскольку история имеет значение, а всё, что мы делаем, зависит от пути, по которому мы следуем, было бы глупо описывать мою систему так, как будто она существовала в 2020 году — в год публикации книги, — не объясняя, как она возникла. Другими словами, мне нужна была правдоподобная альтернативная история политической и социальной революции, которая произошла в какой-то момент в прошлом. С этой целью я выбрал 2008-й как точку, когда эта альтернативная история расходится с нашей. В своей истории я представлял, что могло бы произойти, если бы протесты и восстания, возникшие в результате экономического кризиса — вроде движения «Оккупай Уолл-стрит», испанских indignados и протестов в Афинах на площади Синтагма, — в альтернативной реальности увенчались успехом.

И всё же мне казалось важным, чтобы три моих персонажа каким-то образом стояли одной ногой на той ветке истории, в которой живет читатель — нашей запутанной технофеодальной реальности, — и чтобы и с этой позиции можно было оценивать и критиковать альтернативную систему, которую я создавал. Как подобное могло бы работать? Те, кто с презрением относится к научной фантастике, могут счесть это нелепым, но, потратив — как тебе хорошо известно — часть своей юности на глубокое погружение в научную фантастику, где параллельные вселенные и червоточины являются обычным явлением, я решил, что форма будет такова: я буду описывать две параллельные реальности. Одна наша, в которой живет читатель, я, Ева, Айрис и Коста. И другая, в которой альтернативные версии нас самих обитают в мире, где технофеодализм был заменен основанным на технологических достижениях социализмом. (В книге это называется анархо-синдикализмом, но более простым термином было бы слово технодемократия.) Течение драмы ускоряется, когда изобретение Косты открывает портал для обмена письменными сообщениями между мирами, позволяя персонажам предлагать друг другу описания их альтернативных миров.

Мой ответ парню в пабе, ирландскому министру финансов, любому, кто хочет знать, какую альтернативу технофеодализму я предлагаю, можно найти на страницах книги, которая у меня получилась: «Другое Сейчас: Репортажи из альтернативного настоящего»[95]. Далее следует краткое изложение сути, без описания различных точек зрения, возражений и споров трех моих персонажей, упакованное в краткие тезисы моей альтернативы технофеодализму. Готов ли ты к путешествию в Другое Сейчас?

Представь себе корпорацию, в которой каждый сотрудник имеет одну акцию, которую он получает при приеме на работу, как студент получает библиотечную карточку при поступлении в университет. Эта акция, которую нельзя продать или сдать в аренду, дает каждому сотруднику один голос. Все решения — найм, продвижение по службе, исследования, разработка продукта, ценообразование, стратегия — принимаются коллективно, и каждый сотрудник использует свой голос через интранет-компании, который, таким образом, функционирует как постоянное собрание акционеров. При этом равное владение ни в коем случае не означает равную оплату.

Оплата определяется демократическим процессом, который делит доходы компании после уплаты налогов на четыре части: одна для покрытия постоянных расходов компании (таких как оборудование, лицензии, счета за коммунальные услуги, аренда и процентные платежи), вторая откладывается на НИОКР, из третьей части производится основная оплата труда персонала и, наконец, четвертая часть предназначена для выплаты премий и бонусов. Опять же, решение о распределении между этими четырьмя фондами принимается коллективно, по принципу один человек — один голос.

Любое предложение об увеличении одного из них должно сопровождаться предложением о сокращении расходов на один или несколько других. Конкурирующие предложения выносятся на голосование, где сотрудники-акционеры ранжируют каждое предложение в порядке предпочтения с помощью электронной формы голосования. Если ни один план не получает абсолютного большинства отданных ему первых предпочтений в первом туре, происходит процесс исключения. План с наименьшим количеством предпочтений выбывает, и отданные за него предпочтения перераспределяются по планам, которым было отдано второе предпочтение этих голосовавших. Этот простой алгоритмический процесс повторяется до тех пор, пока один бизнес-план не наберет более половины поданных голосов.

После определения суммы денег, которую компания потратит на каждую статью расходов, фонд базовой заработной платы делится поровну между всеми сотрудниками — от недавно принятых на должность секретарей или уборщиков до звездных дизайнеров или инженеров фирмы. Отсюда возникает один важный вопрос, который пока остается без ответа: как будет приниматься решение о распределении стимулирующего фонда оплаты? Ответ заключается в применении схемы голосования, ставшей знаменитой благодаря конкурсу песни «Евровидение», в которой каждой участвующей стране дается определенное количество баллов, которые она может распределить между песнями любой другой страны. В этом духе раз в год каждому сотруднику выдается сто цифровых токенов для вознаграждения своих коллег. Идея проста: вы распределяете эти токены между теми коллегами, которые, по вашему мнению, внесли наибольший вклад в предыдущем году. После распределения токенов общая премиальная часть распределяется пропорционально количеству токенов, которые получил каждый сотрудник.

Влияние законодательного закрепления такой системы корпоративного управления было бы эквивалентно попаданию большого метеорита прямо в главную несущую колонну фундамента технофеодализма. На самом поверхностном уровне это освободило бы сотрудников от тирании корыстных менеджеров, но на структурном уровне эффект был бы гораздо более существенным. Во-первых, это устранило бы различие между оплатой труда и прибылью; таким образом, мы имеем коллективную собственность и устраняем фундаментальное классовое разделение между теми, кто владеет и получает прибыль или ренту, и теми, кто сдает свое время в аренду за зарплату. Мы также отменяем рынок акций — только работник может владеть долей компании, и его единственная акция не может быть продана или сдана в аренду, — и тем самым перерезаем пуповину, которая связывает финансы и спекуляции на рынке акций. Одним ударом мы покончили с финансиализацией и уничтожили частный капитал. Мы также, скорее всего, устранили необходимость в регуляторах, чья работа заключается в принятии мер против крупных корпораций, вплоть до их разделения, чтобы они не превращались в монополии. Поскольку в компаниях, превышающих определенный размер — скажем, пятьсот человек, — коллективное принятие решений становится избыточно громоздким, представляется вполне вероятным, что работники-акционеры будут против дальнейшего укрупнения, а в случае уже сформированных конгломератов проголосуют за их разделение на более мелкие компании.

Большинство людей, которых я знаю, включая несколько поколений моих студентов, полагают, будто капитализм равен рынку, а социализм должен подразумевать ликвидацию функции цены как сигнала для производителей и потребителей. Это очень далеко от истины. Капиталистические фирмы — это зоны, свободные от рынка, в которых нерыночный процесс извлекает прибавочную стоимость из сотрудников, которая затем принимает форму ренты, прибыли и процентов. Чем крупнее фирма и чем больше облачного капитала она использует, тем большую ренту она извлекает из общества, рынки которого в результате этого дают сбой.

Напротив, демократизированные компании, которые я предлагаю в этой главе и в книге «Другое Сейчас», больше соответствуют хорошо функционирующим, конкурентным рынкам, на которых формируются цены, свободные от бремени ренты и концентрированной рыночной власти. Иными словами, устранение капиталистических фирм путем ликвидации рынков труда и акций прокладывает путь для действительно конкурентных рынков продуктов и процесса ценообразования, приводящего в действие великий двигатель предпринимательства и инноваций, который традиционное мышление ошибочно связывает с капитализмом[96].

Что всё это будет означать для облачных капиталистов? Различные Безосы, Цукерберги и Маски проснутся и обнаружат, что они владеют одной акцией в «своей» компании, что дает им один голос. По каждому пункту непрерывного процесса принятия решений в компаниях Amazon, Facebook*, Twitter или Tesla им придется склонять на свою сторону большинство коллег, наделенных равными полномочиями, сотрудников-акционеров. Контроль над облачным капиталом фирмы, включая всемогущие алгоритмы, на котором он основан, будет демократизирован, по крайней мере в пределах компании. Тем не менее потенциал облачного капитала никуда не исчезнет — его природа как средства производства поведенческой модификации останется неизменной, — и поэтому справедливому обществу понадобятся дополнительные меры защиты от него.

Одной из таких мер будет закон о социальной ответственности, предусматривающий, что каждая корпорация оценивается в соответствии с индексом социальной ценности, который составляется комитетами случайно выбранных граждан, так же как набирают присяжных в суде, из разнообразного пула заинтересованных сторон: клиентов компании, членов сообществ, на которые она влияет, и т. д. Если рейтинг компании на длительное время опускается ниже определенного порога, публичное расследование может привести к отмене регистрации компании. Вторым, даже более уместным способом социальной защиты будет прекращение предоставления «бесплатных» услуг.

Мы на собственном горьком опыте узнали, что происходит, когда услуги финансируются за счет продажи внимания пользователей третьим лицам. Это превращает пользователей в облачных крепостных, чей труд воспроизводит и наращивает облачный капитал, еще больше укрепляя его власть над нашим разумом и поведением. На замену иллюзии бесплатных услуг наша альтернативная реальность предлагает платформу микроплатежей, назовем ее «Пенни за ваши мысли». Это немного похоже на модель подписки Netflix, но в сочетании с принципом запрета отказа в обслуживании, как в Британской национальной службе здравоохранения. Разработчики приложений, которым нужны наши данные, должны заплатить, чтобы получить их у согласных поделиться ими пользователей, защищенных Биллем о цифровых правах, гарантирующим каждому право выбирать, какие из наших данных продавать и кому. Сочетание платформы микроплатежей и Билля о цифровых правах на практике ликвидирует текущую рыночную модель, основанную на принципе привлечения внимания. В то же время любой, кто использует приложение, платит разработчику за доступ к нему. Суммы, о которых идет речь, невелики для отдельного человека, но для приложения с большим количеством пользователей они будут составлять солидную выручку. Не отсечет ли такая модель доступ к необходимым цифровым услугам некоторым категориям людей, которые не могут позволить себе оплачивать их? Нет, этого не произойдет из-за того, как будут работать деньги в этой альтернативной системе.

Представь, что центральный банк предоставил каждому бесплатный цифровой кошелек, по сути, бесплатный банковский счет. Чтобы стимулировать людей использовать его, ежемесячно на каждый счет зачисляется стипендия (или базовый дивиденд), делая реальностью всеобщий базовый доход. На следующем шаге центральный банк выплачивает проценты тем, кто переводит свои сбережения со счетов в коммерческих банках на свой новый цифровой кошелек. Со временем последует массовый, если не полный исход из частных банков, поскольку люди переведут свои сбережения в эту новую государственную цифровую платежную и сберегательную систему. Не потребует ли это от центрального банка печатать огромные суммы необеспеченных денег?

Да, деньги на стипендии придется печатать, хотя и не с той скоростью и не в тех объемах, в которых центральные банки заливали рынок деньгами начиная с 2008-го, чтобы не допустить краха постоянно находящихся на грани банкротства частных банков[97]. Что касается остальных денег, то они уже были выпущены в оборот частными банками. Все, что при этом произойдет, это их перемещение из бухгалтерских записей (небезопасных) частных банков в бухгалтерские записи центрального банка. Когда люди и компании начинают рассчитываться друг с другом, используя эту систему, все деньги будут оставаться бухгалтерскими записями баланса центрального банка, перемещаясь из одной его части в другую с каждой трансакцией, и при этом не будут доступны банкам и их акционерам для использования в азартных играх.

Это превращает центральные банки из послушных слуг частных банкиров в нечто вроде общественных денежных касс. Для контроля над операциями, включая количество денег в системе и конфиденциальность трансакций каждого человека, центральный банк несет ответственность перед Монетарным надзорным жюри, состоящим из случайно выбранных граждан и привлеченных экспертов, представляющих широкий спектр профессиональных компетенций.

А как насчет инвестиций? В этой системе можно одолжить свои сбережения стартапу или уже существующей фирме, но нельзя купить часть какой-либо компании, поскольку акции распределяются исключительно по принципу один сотрудник — одна акция. Вместо этого одолжить сбережения можно напрямую, используя либо цифровой кошелек вашего центрального банка, либо через посредника, но с одним важным условием: посредник не может создавать деньги из воздуха, как это делают банки сегодня, когда выдают кредит, а должен оперировать существующими средствами от реально существующих вкладчиков.

А как насчет налогообложения? Вспомним, что существует три типа доходов. Во-первых, основные дивиденды (стипендии), зачисляемые на цифровые кошельки граждан центральным банком. Во-вторых, доходы от работы в демократизированных компаниях, включающие базовую зарплату плюс бонусы. В-третьих, проценты, выплачиваемые вкладчикам центральным банком или частными посредниками. Ни один из этих доходов не облагается налогом. Также нет никаких налогов с продаж, НДС или чего-либо подобного. Но кто же тогда финансирует государство? Это делает каждая компания через фиксированный налог на все ее доходы в размере, например, пяти процентов. Обратите внимание, что это фиксированная часть ее валового дохода, а не прибыли, что исключает возможность применения бесконечной череды бухгалтерских трюков, выдающих расходы за издержки, чтобы сократить налогооблагаемый доход. Кроме этого налога существуют только платежи за коммерческую землю и здания, которые обсуждаются ниже.

Когда дело доходит до торговли и платежей между странами, новая международная финансовая система гарантирует непрерывный переток благосостояния в сторону Глобального Юга, а также ограничивает торговые и финансовые дисбалансы того типа, которые раздувают пузыри и вызывают финансовые крахи. Идея заключается в том, что вся торговля и все движения денег между различными денежными юрисдикциями — такими как Великобритания, Германия, Китай и США — деноминированы в новой цифровой международной учетной единице, которую я назвал Kosmos. Если стоимость импорта страны в Kosmos превышает ее экспорт, со страны взимается плата за дисбаланс пропорционально ее торговому дефициту. Аналогично, если экспорт страны превышает ее импорт, с нее также взимается тот же налог пропорционально ее торговому профициту. Это устраняет меркантилистский мотив для одной страны настойчиво извлекать выгоды из слабости другой страны, продавая ей товары большей стоимости, чем те, которые она импортирует из нее, и впоследствии одалживая ей деньги, чтобы она могла продолжать покупать, — форма финансирования поставок, которая ввергает более слабую страну в постоянную долговую кабалу.

Между тем вводится еще один международный фискальный сбор: плата за пиковый рост. Он взимается со счета страны в Kosmos в том случае, если слишком много денег слишком быстро уходит из страны или, наоборот, поступает в нее. В течение десятилетий развивающиеся страны (например, Южная Корея, Таиланд, некоторые африканские страны) всякий раз страдали, когда «умные» инвесторы, обнаружив признаки будущего экономического роста, бросались покупать землю и компании до того, как их цена вырастет. Приток денег резко возрастал, цены на землю и компании взлетали, возникали ложные ожидания относительно уровня роста, тем самым раздувая необеспеченные пузыри. В тот момент, когда пузыри лопались, как это неизбежно происходит, «умные» деньги утекали из страны еще быстрее, чем они устремлялись в нее, не оставляя после себя ничего, кроме разрушенных жизней и экономик. Таким образом, цель платежа за пиковый рост заключается в том, чтобы, обложив налогом спекулятивные денежные потоки, остановить нанесение ущерба экономикам слабых стран[98]. Доходы от этих двух сборов используются для прямого финансирования зеленых инвестиций на Глобальном Юге.

Система «один работник — одна акция — один голос» оказывает революционное воздействие на экономику: она ликвидирует рынки акций и труда, вместе с которыми приходит конец и Империи капитала; она демократизирует рабочие места и органически уменьшает размер конгломератов. Реконфигурация бухгалтерских записей центральных банков, превращающая их в общественные платежно-сберегательные кассы, вызывает аналогичные революционные последствия: фактически не запрещая существование частных банков, она выбивает почву из-под их ног, поскольку мы можем больше не зависеть от них при совершении платежей и не обращаться к ним для хранения наших сбережений. Более того, положение о дивидендах — то есть безусловный базовый доход — революционизирует наше отношение к работе, времени и ценности, освобождая нас от необходимости постоянно решать гнетущее моральное уравнение баланса между оплачиваемой тяжелой работой и добродетелью (virtue). Наконец, система, основанная на международной расчетной единице Kosmos, уравновешивает международные приливы и отливы товаров и денег, предотвращая эксплуатацию более слабых экономик более сильными и финансируя зеленые инвестиции в тех частях мира, где они больше всего нужны.

Эти фундаментальные строительные блоки экономики, освобожденной от тирании капитала, лишают технофеодализм плацдарма, необходимого ему для того, чтобы захватить нас. Теперь возникает вопрос: как именно мы освободим наши общества от тирании ренты — новой разновидности древней земельной ренты, которая пережила победу капитализма над феодализмом, и от облачной ренты, на которую опирается технофеодализм?

Кофе почти готов. Твой ноутбук загружается. Вскоре, потягивая горячий кофе, ты начинаешь просматривать утреннюю новостную ленту с медиасайта, принадлежащего местной библиотеке. Первая новость касается предстоящего муниципального референдума, вторая транслируется из Бразилии, где идет политическая борьба (о выплатах компенсации коренным народам за десятилетия незаконной вырубки леса), третья — стенограмма дебатов между членами нынешнего состава Монетарного надзорного жюри о том, должен ли центральный банк снизить процентную ставку, которую получают вкладчики, или, в качестве альтернативы, увеличить базовые дивиденды для всех. Всё это на твой вкус немного скучновато, поэтому, стараясь не попасть на новости спорта, ты кликаешь на свой любимый раздел, посвященный археологии, который постоянно обновляется исследователями со всего мира. Ах, вот новости, которые заставят твой пульс учащенно биться!

Лента новостей и сопутствующие разделы составляются с помощью алгоритма, откалиброванного и поддерживаемого местным общественным медиацентром, который, в свою очередь, принадлежит муниципалитету, но контролируется местными жителями, выбранными с помощью комбинации лотереи и голосования. Иногда, когда составленная ими лента новостей надоедает, можно обратиться к цифровой карте мира, где полно точек, каждая из которых представляет другие местные общественные медиацентры, к новостным лентам которых можно получить доступ одним щелчком мыши.

Но каждый раз, когда ты посещаешь медиацентр за пределами своего муниципального района, с твоего счета в центральном банке списывается крошечный платеж, который помогает финансировать хороших людей, предлагающих вам заглянуть в мир через их окно. Никакой рекламы, никаких алгоритмов модификации поведения. Что касается этих крошечных платежей, то они незначительны по сравнению с базовыми дивидендами, ежемесячно начисляемыми вам центральным банком. Кроме того, поддерживая их, ты каждый раз чувствуешь удовлетворение. Эти деньги оплачивают тебе — и всем остальным — существование цивилизации. Они предлагают заглянуть в любой иллюминатор в мире через кооперативные медиацентры, разбросанные по всей планете, которые конкурируют между собой, стараясь предоставить «хорошую, разнообразную, захватывающую информацию, знания и немного мудрости» — как рекламирует свою информационную продукцию твое местное СМИ.

Кружка кофе пуста, пора на работу. Ты запускаешь на своем телефоне транспортное приложение, также предоставленное твоим муниципалитетом, а затем нажимаешь на пункт «работа». Появляется список тарифов, предлагаемых различными кооперативами водителей такси, а также информация о том, где и когда вы можете сесть на ближайший автобус или поезд. Ты с содроганием вспоминаешь дни Uber и Lyft, тех облачных феодалов, которые эксплуатировали труд водителей, превращая их в облачных пролетариев, и собирали данные пассажиров, превращая вас в облачных крепостных. Плохие воспоминания рассеиваются, когда ты напоминаешь себе, что в наши дни частные водители и сотрудники общественного транспорта контролируют алгоритмы, а не наоборот. И ты отправляешься в путь пружинящей походкой, поскольку теперь ты больше не работаешь в капиталистической фирме, принадлежащей непрозрачным компаниям-пустышкам, которые обращались с тобой как с чем-то средним между роботом и человеческим мясом. Жизнь по-прежнему состоит из минного поля забот, особенно с учетом того, что мы, возможно, непоправимо испортили климат, но, по крайней мере, работа не является систематическим разрушителем твоей души.

На работе у тебя есть приложение на телефоне, которое дает доступ ко всем видам голосований акционеров и сотрудников, в некоторых из которых ты участвуешь, а некоторые предпочитаешь пропускать. Если у тебя возникла идея нового способа сделать что-то или нового продукта, ты размещаешь ее на виртуальной доске объявлений компании и ждешь, кто из ваших коллег захочет помочь тебе в работе над ней. Если никто не захочет, ты всё равно можешь повторно опубликовать идею, когда она будет лучше проработана. Конечно, всё это работает далеко не идеально. Человеческая природа всегда найдет способ испортить даже самую лучшую из систем. Твои коллеги, если соберут большинство, могут, например, проголосовать за твое увольнение. Но теперь на работе тебя окружает атмосфера коллективной ответственности, что снижает стресс и создает среду, в которой взаимное уважение имеет больше шансов на процветание, чем интриги и заговоры.

По дороге домой, когда твое такси выезжает из коммерческой зоны, вы вспоминаете Печальные эпохи, когда, чтобы иметь крышу над головой, людям приходилось выбирать между кабалой ипотеки и оковами аренды; между жизнью в рабстве у банкира или арендодателя; между алчными ипотечными ставками и грабительской арендной платой. Теперь каждым регионом управляет Окружная ассоциация, которая контролирует раздел земли между коммерческой и социальной зонами, так что арендная плата, собранная с первой, финансирует предоставление социального жилья во второй. Как это теперь принято, люди, которые исполняют обязанности экспертов ассоциации, выбираются случайным образом — с помощью алгоритма, который гарантирует справедливое представительство различных групп и сообществ в округе. Дом больше не является постоянным источником переживаний и становится местом, где ты чувствуешь себя способным пустить корни на долгие годы.

Я оставлю тебе возможность вообразить себе остальные аспекты твоей жизни в этом альтернативном настоящем, а сам пока немного расскажу о наиболее важном из этих аспектов: о механизме владения землей и имуществом, который издревле был основой как феодальной, так и капиталистической систем и источником власти.

Ключом к системе взимания арендной платы в коммерческой зоне является Постоянная схема сдачи в субаренду на аукционе (Permanent Auction Subletting Scheme, PASS), специально разработанный механизм, гарантирующий, что сообщества могут извлекать максимальную арендную плату из своих коммерческих зон, с помощью которой они могут инвестировать в свои социальные зоны. PASS работает примерно по тому же принципу, как известный трюк, используемый для справедливого деления торта между двумя людьми: один человек режет, другой выбирает. В том же духе PASS проводит постоянный аукцион, на котором текущие арендаторы коммерческого помещения соревнуются с потенциальными.

Раз в год, как текущий арендатор в коммерческой зоне, ты должен предоставлять PASS оценку своей собственности, учитывая два правила. Во-первых, PASS рассчитает ежемесячную арендную плату, которую будет с тебя брать, как фиксированную часть твоей самостоятельно заявленной рыночной стоимости — без аудита, без бюрократии, без торга, без агентов по недвижимости. Отлично, правда? Но есть второе правило: в любой момент в будущем кто-нибудь может предложить PASS более высокую оценку, в этом случае ты в течение шести месяцев обязан освободить для них помещение. Это второе правило гарантирует, что у тебя есть стимул предлагать как можно более правдивую и точную оценку. Если ты завысишь свою оценку, то в конечном счете заплатишь более высокую арендную плату, чем стоит твое помещение. А если занизишь, ты увеличишь шансы на то, что об этом придется пожалеть — в тот момент, когда кто-то предложит более высокую стоимость, которая ближе к истинной оценке, и тем самым выселит тебя.

Прелесть PASS в том, что в задачи Окружной ассоциации не входит установление арендной платы в коммерческой зоне. Их первая задача заключается в том, чтобы решить, какую землю и какие здания отвести под коммерческие зоны, а какие — под социальные. Если они выделят слишком много земли под социальные зоны, у них будет меньше денег для их обслуживания и инвестиций. И наоборот, расширение коммерческих зон оставляет меньше места для социального жилья и социальных предприятий. Как только ассоциация найдет решение этого компромисса, их ждет вторая, более сложная задача: определение критериев, в соответствии с которыми распределяется социальное жилье — особенно наиболее востребованные дома. Это самый крепкий орешек. Поэтому решающее значение имеет то, кто будет работать в окружных ассоциациях.

Выборные ассоциации заменят тиранию землевладения тиранией электоральных систем, которые имеют врожденную склонность порождать мощные иерархии. Зная это, древние афинские демократы выступали против выборов и заменили их лотереями — идеей, на которой основана западная система присяжных. Если что-то и может возродить идею общинных земель в технологически развитом обществе, то это, безусловно, ваша Окружная ассоциация, состоящая из случайно выбранных местных жителей.

Тот же принцип распространяется за пределы районов и регионов — на управление вашей страной в целом, которое осуществляется с помощью общенациональной Гражданской ассамблеи. Состоящая из случайно выбранных граждан, представляющих все регионы страны, она функционирует как испытательный полигон для идей, политики и законодательства. Обсуждение этих тем ее членами-присяжными помогает формировать законопроекты, которые позже обсуждает и принимает парламент[99]. «Демос» наконец вернулся в «демократию».

В этой книге я описал систему, которая, согласно выработанному мной убеждению, заменяет, а во многих контекстах уже заменила капитализм: систему, которую я называю технофеодализмом. Всякий раз, когда я пытался аргументированно доказать это, мои слова неизменно вызывали смятение и даже гнев в левой среде. Мне понятна такая реакция: любой находящий утешение в предсказании Маркса, что капитализм обязательно будет заменен социализмом, как, например, ты, папа, будет чувствовать себя обескураженным и встревоженным, когда осознает, что посткапитализм наступил, а социализм — нет. И что на самом деле система, которая пришла ему на смену, еще хуже. Но есть и другая, более тревожная причина их реакции.

Как однажды великолепно сформулировал один марксист: «Янис, если окажется, что ты прав, и эксплуатация теперь происходит вне пределов капиталистического предприятия, — сказал он с обезоруживающей честностью, — тогда получится, что организованный пролетариат сам по себе теперь бесполезен!» Именно это я и имею в виду. Я не утверждаю, что организация фабричных рабочих, машинистов поездов, учителей и медсестер больше не нужна. Я говорю о том, что этого теперь недостаточно. В мире, где всё больше доминирует облачный капитал, который производится в основном бесплатным трудом неоплачиваемых облачных крепостных, организация пролетариата — и, конечно, прекариата — не решит проблему. Чтобы иметь хоть какой-то шанс свергнуть технофеодализм и вернуть демократию демосу, нам нужно собрать вместе не только традиционный пролетариат и облачных пролетариев, но и облачных крепостных, и, несомненно, вассальных капиталистов, или по крайней мере некоторых из них. Ни одна меньшая сила не сможет быть в достаточной степени мощной, чтобы выбить почву из-под технофеодализма, только такая большая коалиция, включающая всех.

Это может показаться неподъемной задачей — и это действительно так. Но сопротивление непомерной власти капитала всегда было сложной задачей. Когда я думаю о том, через что приходилось пройти организаторам профсоюзов в XIX веке, я содрогаюсь. Рабочих, шахтеров, докеров, стригальщиков и швей избивала конная полиция и нанятые капиталистами головорезы. Их выгоняли с работы в те времена, когда лишение дневной зарплаты означало голод для их семей. Даже если им удавалось организовать успешную забастовку, любое повышение заработной платы, которого они добивались, распространялось и на тех, кто не бастовал вместе с ними, что демотивировало колеблющихся, которые и так сильно мешали мобилизации трудящихся. И всё же они продолжали поднимать людей на борьбу. Они делали это вопреки всему, заранее смирившись с огромными личными потерями в обмен на небольшие и неопределенные общие выгоды.

Технофеодализм воздвигает новый высокий барьер на пути мобилизации, направленной против его власти. Но при этом он наделяет новой силой тех, кто осмеливается мечтать о коалиции, которая должна его свергнуть. Новый барьер — это физическая изоляция облачных крепостных и облачных пролетариев друг от друга. Мы взаимодействуем с облачным капиталом и подчиняемся ему через наши индивидуальные экраны, через наши персональные мобильные телефоны, через цифровые устройства, которые отслеживают и координируют работников склада Amazon. Коллективные действия усложняются, когда у людей меньше возможностей для физического объединения. Но в этом и заключается великая сила, которую облачный капитал представляет своим потенциальным могильщикам: они обретают способность создавать коалиции, организовываться и предпринимать действия посредством облака.

Вспомните, как в ранние дни Twitter это было одной из его многообещающих способностей: с его помощью можно обеспечить мобилизацию масс. Мы все видели, насколько это обещание оказалось реализовано во время революций Арабской весны и выступлений Black Lives Matter, и насколько нет. Но я говорю не только о физической мобилизации с помощью облака, но и об акциях, которые могли бы проводиться с использованием систем и технологий непосредственно самого облака. В «Другом Сейчас» я описал глобальные акции, одномоментно направленные на одну облачную компанию — начиная с Amazon. Представьте международную коалицию профсоюзов, призывающую работающих на складах Amazon по всему миру организовать забастовку, не выйдя на работу всего на один день[100]. Взятая сама по себе такая забастовка даст слишком незначительный эффект. Но представьте, что коалиция проведет более глобальную кампанию, убедив достаточное количество пользователей и клиентов по всему миру не посещать сайт Amazon в этот же день, чтобы выразить протест против своего статуса облачных крепостных и вассалов в течение этого короткого окна. Персональные неудобства, связанные с этим, будут незначительными, но их кумулятивный эффект будет огромным. Даже если подобная акция будет лишь умеренно успешной, вызвав, скажем, десятипроцентное падение обычных доходов Amazon, в то время как забастовка на складах Amazon остановит отгрузки на двадцать четыре часа, таких действий может оказаться достаточно, чтобы снизить цену акций Amazon так, как не смогли бы никакие традиционные трудовые действия. Так облачные пролетарии и облачные крепостные могут эффективно объединяться. Это то, что я называю «облачной мобилизацией».

Прелесть облачной мобилизации в том, что она ставит с ног на голову персональный баланс участия в коллективных действиях. Вместо максимальной личной жертвы ради минимальной коллективной выгоды мы имеем полную противоположность: минимальную личную жертву, приносящую большую коллективную и личную выгоду[101]. Этот переворот потенциально может проложить путь к созданию коалиции облачных крепостных и облачных пролетариев, которая будет достаточно большой, чтобы уничтожить контроль облачного капитала над миллиардами людей.

Естественно, что действий такого рода против одной или даже нескольких крупных облачных корпораций будет недостаточно. Облачная революция, которую я себе представляю, должна вовлечь в свою орбиту множество различных социальных групп — включая, например, тех, кто теряет сон, когда приходят счета за воду и электроэнергию. Грамотно рассчитанные, целенаправленные платежные забастовки могут быть использованы для того, чтобы вызвать эквивалентное падение цен на акции и деривативы частных коммунальных компаний. При правильном раскладе эти ненасильственные партизанские действия могут нанести большой ущерб политическому и экономическому влиянию конгломератов, судьбы которых всё больше переплетаются с судьбой облачных финансов. Акция также может получить международную поддержку, если она использует, скажем, целенаправленный потребительский бойкот компании из Соединенных Штатов, которая притесняет рабочих в Нигерии или хищнически эксплуатирует природные резервы в Конго.

Другим способом борьбы может быть приглашение участников со всего мира для атаки на компании, имеющие наибольшие доли «нулевых» контрактов[102], или с низкой заработной платой и большим углеродным следом, или с плохими условиями труда, или те, которые имеют привычку заниматься «даунсайзингом» для стимулирования роста акций, а затем организовать массовый временный отказ от перечисления пенсионных взносов в пенсионные фонды, владеющие акциями этих компаний. Широковещательного объявления о планирующейся акции против пенсионного фонда будет достаточно, чтобы привести к падению его акций и вызвать бегство обеспокоенных инвесторов из связанных с ним фондов взаимных инвестиций.

Вдохновленный Wikileaks, я описал в «Другом Сейчас» группу цифровых мятежников, пишущих компьютерные вирусы, целью которых было бы исключительно раскрытие информации: они отслеживают и вытаскивают на свет тайные цифровые связи между облачными капиталистами, правительственными агентствами и плохими игроками, такими как компании по добыче ископаемого топлива. Как это делать и возможно ли это вообще, я не знаю, но я убежден, что если бы каким-либо образом эти учреждения узнали, что за их действиями следят миллиарды глаз, они были бы парализованы; и по мере того как пелена спадала бы с миллиардов глаз, революционная коалиция приобретала бы всё больше дополнительных союзников и всё более массовую поддержку.

Делать всё описанное вовсе не просто, и такое развитие событий не неизбежно. Но разве описанное сложнее, чем то, для достижения чего шахтеры, швеи и докеры жертвовали своими жизнями в XIX веке, и разве реализация моих идей менее вероятна? Облачные технологии многое отбирают у нас, но они также многое дают в руки тем, кто хочет вернуть себе свободу и демократию. И им, то есть нам, предстоит решить, что делать, и доказать, кто из нас сильнее.

В молодости ты был на верном пути. Частный капитал, как ты и предполагал еще в 1940-х, может принадлежать лишь ограниченному числу людей. Находясь в частной собственности, он, следуя своей природе, концентрируется. Но концентрированный капитал означает концентрированную власть. А это, в свою очередь, означает, что, если общество не возьмет на себя управление капиталом, свобода, автономия, социальная демократия, либеральная демократия — всё это будет бесполезно, это будут пустые слова, предназначенные для обеления и украшения неизбежной тирании капитала.

Когда в 1981-м в Греции социалисты одержали сокрушительную победу на всеобщих выборах, ты был рад, что нам больше не нужно бояться тайной полиции. Тем не менее, пока все вокруг испытывали опьянение духом момента, ты продолжал оставаться демонстративно пессимистичным. Без демократизации труда, настаивал ты, социальная демократия невозможна, независимо от того, насколько благонамеренны или умны социал-демократы в правительстве. История оказалась на твоей стороне, но едва ли это тебя обрадовало.

Нашим величайшим поражением, конечно, был не провал социал-демократов в Греции или где-либо еще, а крах советского эксперимента, единственной крупномасштабной попытки взять капитал под контроль общества. Он привел к значительным инновациям как в науке, так и в технике, но советская система централизованного планирования не смогла поставить их на службу обществу. Советские ученые, за десятилетия до Google или Amazon, изобрели кибернетику, потенциально способную автоматически координировать предпочтения и усилия людей. Проблема была в том, что советская командная система не могла использовать их изобретение на благо общества, которому она должна была служить. И поэтому ужасающий авторитаризм элиты и ежедневное тяжелое и унылое существование масс привели к поражению социализма в 1991 году.

После этого у частного капитала оказались окончательно развязаны руки для глобального буйства, на пике которого его постиг крах 2008 года и началось возвышение самой грозной мутации — облачного капитала, обладающего чудовищной силой узурпации умов и рынков. Благодаря бесконечным деньгам центральных банков, за счет которых строили свои империи облачные капиталисты, мы все теперь, как Моватар Стеларка, включены в глобальную цифровую сеть технофеодализма.

Итак, вот ответ на твой вопрос, папа. Он содержит хорошую и плохую новости. Плохая новость состоит в том, что интернет породил форму капитала, которая убила капитализм, но заменила его чем-то гораздо худшим. Хорошая новость в том, что теперь в нашем распоряжении есть инструменты, которых никогда не было ни у Советов, ни у проводивших реформы социал-демократов, инструменты, с помощью которых мы можем восстановить институт общественной собственности. Короче говоря, мы живем в новой форме крепостного права, но у нас в руках доселе не существовавшая уникальная возможность реализовать твою мечту о максимально свободном коммунистическом обществе без эксплуатации, построенном снизу вверх.

Насколько вероятно, что мы сумеем воспользоваться этим? Я бы отдал всё за возможность ответить на этот вопрос. Но опять же, могли ли люди, такие как мы с тобой, скажем, в 1776 году представить себе всеобщее избирательное право или отмену рабства? Но что я знаю точно, так это то, чему научили меня ты и Гесиод: наша замечательная способность к технологическим революциям не позволяет нам стоять на месте. Она яростно толкает нас в объятия противоречий — и выбора, который им сопутствует. Мы быстро приближаемся к развилке, где нам предстоит выбрать дальнейший путь: либо к миру, похожему на «Звездный путь», где машины помогают нам совершенствоваться, либо к антиутопии вроде «Матрицы», в которой люди — всего лишь топливо, питающее империю машин.

Большинству людей, я уверен, поворот к варварству, климатическому Армагеддону и «Матрице» кажется гораздо более вероятным, чем любой хороший исход. Вместе с тем всякий раз, когда люди думали, что хороший исход гарантирован — я имею в виду твоих товарищей по заключению, которые верили, что искупительный коммунизм не за горами, — результатом был либо новый тип тирании, либо поражение. Опять же, ты вынес все тяготы этого лагерного заключения, несмотря на то что лелеял глубокие сомнения, не разделяя уверенности своих товарищей. Сегодня мы должны сделать то же самое. Пока есть хотя бы малейший шанс на успешную облачную революцию, наш единственный шанс достичь хорошей жизни — эвдемонии, или процветания, которое Аристотель считал главной целью, — это надеяться и действовать без малейших гарантий. В конце концов, у нас не меньше причин упорствовать, чем было у тебя в той адской лагерной дыре.

Маркс дал знаменитое определение нашему состоянию при капитализме как «отчуждению», возникающему из-за того, что мы не владеем продуктами нашего труда, не имеем права голоса в том, как всё делается. При технофеодализме мы больше не владеем своим разумом. Каждый пролетарий в рабочее время превращается в облачного пролетария, а в остальное время — в облачного крепостного. Каждый самозанятый предприниматель мутирует в облачного вассала, в то время как каждый самозанятый работник становится облачным крепостным. Пока приватизация и частный акционерный капитал выкачивают из нас всё физическое богатство, облачный капитал занимается изъятием активов из наших мозгов. Чтобы владеть собственным разумом индивидуально, мы должны владеть облачным капиталом коллективно. Это единственный способ превратить наши облачные артефакты из средства производства изменения поведения в средство производства человеческого сотрудничества и освобождения.

Облачные крепостные, облачные пролетарии и облачные вассалы всего мира, соединяйтесь! Нам нечего терять, кроме опутывающих наш разум оков!