Технофеодализм

Глава 6. Глобальное влияние технофеодализма: новая холодная война

Пятнадцатого мая 2019 года президент США Дональд Трамп издал указ, фактически запретивший Google лицензировать использование своей операционной системы Android на смартфонах, производимых китайским телекоммуникационным конгломератом Huawei. Трамп фактически изгонял Huawei из глобального облачного феода Google. Вашингтон также приказал европейским правительствам прекратить использование оборудования Huawei для планируемого развертывания мобильных сетей 5G на континенте. Это было гораздо больше, чем просто трампистская глупость. Когда Белый дом занял демократ Джо Байден, новая холодная война с Китаем, начатая Трампом, лишь набрала обороты — особенно в октябре 2022 года когда, как пишет New York Times, «Белый дом ввел масштабные ограничения на продажу Китаю полупроводников и оборудования для производства микросхем, пытаясь ограничить доступ страны к критически важным технологиям». По сути, Байден заявил Пекину: Соединенные Штаты разрушат ваши мечты о технологически развитой экономике[52].

Что это значит? Чтобы объяснить свои решения, и Трамп, и Байден ссылались на опасения по поводу угрозы национальной безопасности и разыгрывали карту многолетней напряженности вокруг независимости Тайваня и действий Китая в Южно-Китайском море. Но ни существование в Китае коммунистического режима, ни его позиция по Тайваню не были чем-то радикально новым, так же как и исходящая от Китая «угроза национальной безопасности Соединенных Штатов» не стала ни неотложной, ни неожиданной. Более того, где были эти «опасения», когда десанты менеджеров и инженеров Apple и многих других американских корпораций с середины 2000-х высаживались вдоль побережья коммунистического Китая и строили там свои заводы? Или когда Вашингтон изо всех сил пытался провести Китай во Всемирную торговую организацию в 1990-х? Или после 2008-го, когда Пекин нарастил долю внутренних инвестиций с примерно тридцати до более чем пятидесяти процентов ВВП, создав глобальный спрос на продукцию Европы и Америки и тем самым помогая спасти финансиализированный капитализм, лидерами которого являются США, от самого себя? Почему эти «опасения» внезапно и задолго до украинского конфликта привели к новой холодной войне?

Чтобы решить эту головоломку, мы должны ненадолго вернуться к притче о Минотавре.

Напомню, что до Шока Никсона 1971-го любой неамериканец с большим количеством долларов мог обменять их по своему желанию на золото, принадлежащее правительству США, по фиксированной цене тридцать пять долларов за унцию. Пока Америка экспортировала в Европу и Азию больше товаров, чем импортировала, как это было после окончания войны и вплоть до 1965 года, положительное сальдо торгового баланса означало, что каждый раз, когда Америка отправляла самолет или холодильник во Францию или Японию, иностранные доллары, которыми за них платили, возвращались домой, в США, а золотые запасы Америки оставались неприкосновенны. Однако к середине 1960-х торговый баланс Соединенных Штатов стал дефицитным, поскольку страна закупала за границей товары большей долларовой стоимости, чем продавала. Это привело к тому, что потоки долларов устремились из Америки в Европу и Азию и стали накапливаться там, не возвращаясь обратно. И чем больше был торговый дефицит США, тем больше у иностранцев было желания покупать американское золото. Со временем они стали беспокоиться, что у правительства США недостаточно золота, чтобы покрыть то количество долларов, которое оказалось у них на руках, и начался набег на подвалы ФРС. Чтобы не лишиться всего золотого запаса, 15 августа 1971 года Никсон объявил всему миру, что США больше не будут обменивать заграничные доллары на золото по этой фиксированной цене. Другими словами: больше никакого золота из наших хранилищ для иностранцев. Наши доллары теперь ваша проблема.

Неамериканские центральные банки внезапно оказались лишены иной альтернативы, кроме как использовать доллары вместо золота в качестве резервов для обеспечения стоимости своей валюты. Доллар начал напоминать… долговую расписку. После так называемого Шока Никсона мировая финансовая система фактически держалась на долговых расписках, выпущенных гегемоном, который мог указывать, что иностранные держатели долговых расписок могут с ними делать, а что им делать не разрешалось. Америка теперь была страной с дефицитом внешней торговли, но она не была похожа ни на одну другую страну с подобным дефицитом. «Обычные» страны, импортировавшие больше, чем экспортирующие, такие как Франция, Греция или Индия, должны были занимать доллары, чтобы укрепить свою валюту, и повышать процентные ставки внутри страны, чтобы остановить отток денег. Америке не нужно было делать ничего из этого. Другими словами, она нашла волшебную формулу, о которой каждая империя до тех пор только мечтала, — как убедить богатых иностранцев и иностранные центральные банки добровольно финансировать одновременно ее правительство и импорт!

Так возник Минотавр. Вместо того чтобы продавать миру свои товары, Америка предложила ему альтернативное использование своих долларов: инвестировать их в Уолл-стрит. Там был создан механизм, который мог перерабатывать азиатский и европейский профицит (в основном китайский и немецкий) в производственные инвестиции для США. И они платили эту дань Минотавру, и мир и процветание для всех продолжались — пока, конечно, всё это не рухнуло в 2008-м.

Как это связано с новой холодной войной между Америкой и Китаем? С 1971 года любой неамериканский капиталист, накопивший значительное богатство в долларах, сталкивался с одной и той же проблемой: что делать с долларами в стране, где невозможно ими платить? Единственным вариантом было вернуть их в Америку и инвестировать там. Однако иностранные капиталисты вскоре обнаружили, что правительство США не похоже на другие правительства. В Великобритании, Греции или Испании богатые иностранцы могли покупать всё, что им заблагорассудится. Вашингтон недвусмысленно дал понять немецким, японским и (позже) китайским капиталистам: в нашей стране, Соединенных Штатах Америки, вы можете покупать недвижимость. Вы можете покупать наши государственные долги. Вы можете покупать небольшие, незначительные компании, обанкротившиеся фабрики нашего «ржавого пояса» и, конечно, запутанные деривативы Уолл-стрит. Но держите свои грязные руки подальше от нашего Boeing, нашего General Electric, нашей Большой цифры, нашей Большой фармы и, конечно, наших банков.

Это возвращает нас к санкциям, наложенным Трампом на Huawei, и объявлению Байденом экономической войны китайским технологическим компаниям. Основная логика этих запретов была прямым продолжением того же мышления, адаптированного к технофеодальным реалиям после 2008 года: с облачным капиталом, доминирующим над «земным», поддержание гегемонии США требует больших усилий, чем просто мешать иностранным капиталистам скупать американские капиталистические конгломераты, такие как Boeing и General Electric. В мире, где глобальный облачный капитал не имеет границ и способен перекачивать облачную ренту из любой точки мира, поддержание гегемонии США требует прямой конфронтации с единственным классом облачных капиталистов, который стал угрозой, готовой бросить вызов их собственным, — с Китаем.

Истинные гегемоны побеждают не силой, а предлагая фаустовские сделки, от которых невозможно отказаться. Одной из таких была «Теневая сделка», как однажды описал мне ее китайский чиновник, которая лежала в основе экономических отношений США и Китая до начала новой холодной войны. По сути, это было неявное предложение правящего класса Америки правящему классу Китая — предложение, прямо эквивалентное предложению Минотавра: мы будем поддерживать высокий спрос на вашу продукцию, используя наш торговый дефицит. Мы также переместим наше промышленное производство на ваши заводы. Взамен вы добровольно инвестируете свою прибыль в наши финансовый сектор, страхование и недвижимость — любовно именуемые FIRE (Finance, Insurance and Real Estate).

Это был проверенный рецепт. С тех пор как Никсоновский шок превратил доллар в высоко востребованную долговую расписку, американцы скупали почти всё, что могли произвести японские заводы, расплачиваясь долларами, поэтому у японских капиталистов не было иного выбора, кроме как инвестировать в американский FIRE. После знаменитого визита Никсона в Пекин в 1972 году и установления дипломатических отношений с КНР после десятилетий отсутствия коммуникации и даже войны, визита, обозначившего стратегию Америки по вбиванию клина между Китаем и СССР, — американцы рассматривали Китай как еще одну Японию в широком смысле слова. Это видение Дэн Сяопин в конечном счете и воплотил в жизнь, открыв Китай для Запада.

Японская электроника, китайская одежда и корейские телевизоры заполнили полки в Walmart, в то время как прибыль, полученная капиталистами Японии, Китая и Кореи, вкладывалась в казначейские облигации США, поля для гольфа, небоскребы и деривативы Уолл-стрит. Начиная с 1970-х глобализированный капитализм был основан на увлекательной переработке производственной прибыли — в основном азиатской — в американскую ренту, которая, в свою очередь, поддерживала американский импорт, обеспечивавший азиатские фабрики достаточным спросом.

Почему китайцы называют это «Теневой сделкой»? Потому что к этому пакту, подписанному правящими классами Америки и Восточной Азии, была сноска мелким шрифтом, в которой оговаривались страдания рабочих по обе стороны Тихого океана. Американские рабочие столкнулись с эксплуатацией и обнищанием, которые стали результатом недоинвестирования и превращения их промышленных центров в «ржавый пояс», поскольку производство переехало в Азию и развивающиеся страны Глобального Юга. Тем временем в быстро индустриализирующихся прибрежных городах Китая рабочие страдали от бешеной эксплуатации, связанной с чрезмерными инвестициями, — как будто разжиревшие от чрезмерных инвестиций заводы Глобального Севера мигрировали в китайские города, где местная рабочая сила должна была выживать на зарплаты и социальные пособия, характерные для Глобального Юга. Разные страдания, один и тот же глобальный процесс рециркуляции[53].

Это был тот аспект глобализации, в котором Восток сходился с Западом. Но кроме Китая был и Глобальный Юг — страны Азии, Африки и Латинской Америки с вечным дефицитом внешней торговли и слабой экономикой, постоянно страдающие от нехватки долларов, которые им приходилось занимать на Уолл-стрит, чтобы импортировать лекарства, энергию и сырье, необходимые для производства собственного экспорта, который был нужен, чтобы заработать необходимые для погашения кредита доллары. Неизбежно время от времени доллары у них заканчивались, и они больше не могли платить по кредиту. В этот момент Запад посылал к ним своих судебных приставов — Международный валютный фонд, которые одалживали недостающие доллары при условии, что правительство-должник передаст воду, землю, порты, аэропорты, электросети и телефонные сети страны, даже ее школы и больницы, местным и международным олигархам, которые, получив контроль над этими компаниями и активами, не имеют иного выбора, кроме как направлять свои доходы на Уолл-стрит. Это был неоколониальный аспект того же глобального механизма рециркуляции доллара, который обеспечил гегемонию США или, если использовать мою любимую аналогию, царство Минотавра.

Затем случился финансовый кризис 2008 года. Он привел к двум событиям, которые совместно дали старт сегодняшней новой холодной войне: кризис укрепил позицию Китая в глобальном механизме рециркуляции прибыли и дал толчок наращиванию облачного капитала как в Соединенных Штатах, так и в Китае. Чтобы увидеть, как это привело к разделению мира на два новых блока или, если быть точнее, на два облачных суперфеода, полезно немного углубиться в гиперэволюцию Китая после 2008 года.

Как упоминалось в начале главы, когда финансовая пирамида Уолл-стрит рухнула, Китай стабилизировал мировой капитализм, увеличив внутренние инвестиции до уровня более чем половины национального дохода. Это сработало, поскольку китайские инвестиции компенсировали большую часть мирового спада, вызванного переходом Запада к политике жесткой экономии[54]. Международный статус Китая вырос, а его накапливающийся долларовый профицит позволил Пекину в дополнение к подпитке Уолл-стрит стать крупным инвестором в Африке, Азии и даже в Европе через свою знаменитую инициативу «Один пояс, один путь». (Разумеется, за эту сияющую новую роль пришлось заплатить свою цену: чтобы поднять инвестиции на такие высоты, доля пирога китайских рабочих должна была сократиться, в то время как китайские рантье, работающие в секторе FIRE самого Китая, серьезно разбогатели. Инвестиции росли, в частности за счет кредитов, в качестве залогов по которым выступала земля, предоставленная местными властями застройщикам. Таким образом, инвестиционный рывок после 2008 года шел рука об руку с ростом цен на жилье и землю по всему Китаю.)

Точно так же, как облачный капитал вырос в США за счет денег ФРС, облачный капитал в Китае образовался за счет инвестиционного рывка Пекина. Крупные технологические компании — Большая цифра Кремниевой долины — вскоре обнаружили сильного конкурента: Большую цифру Китая. Запад недооценивает эти компании. Мы думаем о Baidu как о китайской копии Google. Об Alibaba — как о подражателе Amazon. На самом деле они представляют собой нечто гораздо большее. Чтобы понять масштаб и природу пяти крупнейших китайских облачных конгломератов — Alibaba, Tencent, Baidu, Ping An и JD.com, — проведем следующий мысленный эксперимент.

Представь, что мы на Западе объединили бы в один портал Google, Facebook*, Twitter, Instagram* и версию китайского TikTok, которая всё еще доступна американским пользователям. Затем добавили туда приложения, которые играют бывшую роль телефонных компаний: Skype, WhatsApp*, Viber, Snapchat. Добавим к этому облачные сервисы электронной коммерции, такие как Amazon, Spotify, Netflix, Disney Plus, Airbnb, Uber и Orbitz. Наконец, приправим PayPal, Charles Schwab и собственными приложениями всех остальных банков Уолл-стрит. Мы уже почти у цели. Но есть еще кое-что…

В отличие от крупных технологических компаний Кремниевой долины, китайская Большая цифра напрямую связана с государственными учреждениями, которые используют эту всепроникающую облачную агломерацию: регулируют городскую жизнь, оказывают финансовые услуги гражданам, не имеющим банковских счетов, связывают людей с государственными учреждениями здравоохранения, ведут наблюдение с помощью систем распознавания лиц, управляют беспилотными автомобилями на улицах — и, за пределами своих границ, соединяют африканцев и азиатов, участвующих в китайской инициативе «Один пояс, один путь», с их облачным суперсюзереном.

Ключевым моментом здесь является неразрывная интеграция коммуникации, развлечений, электронной коммерции, иностранных инвестиций и многого другого с цифровыми финансовыми услугами: портал в облачную ренту. Когда я писал это предложение[55], WeChat, мобильное приложение для обмена сообщениями, принадлежащее Tencent, отправило тридцать восемь миллиардов сообщений за один день. Его пользователям не нужно было выходить из приложения WeChat, чтобы совершить платеж. Слушая музыку, прокручивая социальные сети, отправляя сообщения своим семьям, они могут использовать одно и то же приложение для отправки денег любому человеку в Китае, а также любому из миллионов людей за пределами Китая, которые загрузили WeChat и открыли счета в юанях в любом китайском банке.

Совершив этот огромный скачок в сфере финансовых услуг, китайские облачные феодалы получили доступ к всеохватывающему наблюдению за социальной и финансовой жизнью своих пользователей. Если облачный капитал — это средство производства изменения поведения, китайские облачные феодалы накопили облачный капитал, превосходящий самые смелые мечты их конкурентов из Кремниевой долины, которые, по сравнению с ними, обладают гораздо меньшей мощностью на душу населения для накопления облачной ренты. Американская Большая цифра делает всё возможное, чтобы наверстать упущенное[56] . Но для правителей Америки становится пугающе очевидным, что китайские облачные феодалы уже обрели власть, которой американские облачные феодалы пока лишь пытаются подражать: власть, вытекающую из успешного слияния облачного капитала и финансов — или облачных финансов.

Это технофеодализм с китайским лицом. С момента его возникновения было лишь вопросом времени, когда геополитическая борьба за гегемонию между США и Китаем разделит мир на два конфликтующих облачных суперфеода.

Люди часто спрашивают, когда закончится господство доллара — и не заменит ли его китайский юань в качестве мировой резервной валюты. Но этот вопрос игнорирует важный факт: господство доллара вполне устраивало большинство стран, включая Китай.

Оно позволяло странам с большим торговым профицитом, таким как Китай и Германия, конвертировать свое избыточное производство — чистый экспорт — в собственность и ренту в Соединенных Штатах: недвижимость, государственные облигации США и любые компании, которыми Вашингтон разрешал им владеть. Без глобальной роли доллара китайские, японские, корейские или немецкие капиталисты никогда бы не смогли извлечь такую колоссальную прибавочную стоимость из своих рабочих, а затем спрятать ее в надежном месте. Как блестяще сформулировал профессор Майкл Петтис, американский экономист, много лет работающий и преподающий в Пекине:

Поэтому ошибочно полагать, будто единственным защитником доллара являются США. Любой, кто попытается положить конец гегемонии доллара, в равной степени встретит сопротивление со стороны немецких промышленников, саудовских шейхов и европейских банкиров. Последнее, что хотели бы видеть французские и голландские экспортеры, — это возвышение евро и занятие им трона доллара. Если кто-то когда-либо действительно желал падения доллара, это те, кому попытки Вашингтона сменить режим угрожали напрямую[58]. Что касается не государств, а людей, то единственные, кто может больше всего выиграть от отмены глобальной роли доллара, — это американские рабочие и средний класс.

Тот факт, что «Теневая сделка» между США и Китаем не имела бы смысла в отрыве от текущего статуса доллара, означает, что у Вашингтона не было причин чувствовать угрозу со стороны экономического роста Китая. Если уж на то пошло, американские чиновники считали это функциональным для гегемонии США. Пока китайским капиталистам был нужен доллар для извлечения прибавочной стоимости из китайских рабочих, даже Коммунистическая партия Китая считалась союзником, хотя и ненадежным. Однако всё изменилось с ростом облачного капитала.

Сравним тонну алюминия, доставленного из Шанхая в Лос-Анджелес, с таргетированной рекламой, которую видят американцы в принадлежащей китайцам социальной сети TikTok. И то и другое приносит доллары китайским компаниям. Разница в том, что первая пачка долларов зависит от куска металла, произведенного в Китае, который физически перемещается в Америку, тогда как доллары, заработанные TikTok на территории США, не требуют такой физической миграции. Давайте разберемся, почему это так и как эта разница демонстрирует суть геостратегического значения облачного капитала.

Чтобы произвести дополнительную тонну китайского алюминия для экспорта в Америку, китайским капиталистам нужно, чтобы американский клиент был готов заплатить сумму в долларах, которая покроет стоимость добычи необходимой энергии и бокситов плюс прибыль. Учитывая ограниченные продажи американских товаров в Китае, этот американский клиент не был бы готов платить в долларах, если бы у США не было торгового дефицита с Китаем. Кроме того, Америка не смогла бы поддерживать этот торговый дефицит без мирового доминирования доллара. Короче говоря, для того чтобы указанная тонна алюминия из Китая прибыла в какой-нибудь порт на западном побережье Америки, необходимы две вещи: бесспорная гегемония доллара и отрицательные числа на торговом балансе Америки с Китаем.

TikTok, напротив, не нуждается в поступлении долларов от американских клиентов для производства новых продуктов для рынка США. Его серверы уже установлены, оптоволоконные кабели проложены, алгоритмы написаны, и всё это было сделано и продолжает совершенствоваться и обслуживаться за счет внутренних китайских денег. Демонстрация еще одного вирусного видео его американской клиентской базе не требует дополнительных (или добавочных) затрат. Именно это имеет решающее значение: TikTok может, таким образом, перекачивать облачную ренту с рынка США в Китай, не полагаясь ни на торговый дефицит Америки, ни на превосходство доллара над юанем. Не нуждаясь в долларах для создания своего облачного капитала, TikTok использует их, чтобы напрямую, беспрепятственно и со скоростью света загребать свою облачную ренту, деноминированную в долларах. Фокус власти, таким образом, смещается в сторону Китая, что снижает ценность «Теневой сделки» для американского правящего класса и государства.

По мере того как китайский облачный капитал растет по отношению к «земному», богатые и могущественные люди Китая оказываются всё менее и менее подверженными влиянию властей США на регулирование потоков китайских товаров, проходящих через их порты. Поэтому было лишь вопросом времени, когда Вашингтон сделает попытку восстановить условия «Теневой сделки» и вытекающих из нее преимуществ для бизнеса и правительства США. Администрация Трампа перешла Рубикон, наложив на технологические компании Huawei и ZTE санкции, которые должны были почти полностью их уничтожить, а также предприняв шаги по американизации TikTok, запретив его загрузку из любых американских магазинов приложений[59]. Несмотря на обычную риторику по поводу «угрозы национальной безопасности», причины этих действий скрываются под весьма условной маской. Поскрести их, и выявится настоящая мотивация: серьезная — и вполне логичная — обеспокоенность угрозой для Уолл-стрит и Кремниевой долины, создаваемой ростом китайских облачных финансов, которые сдвигают баланс сравнительных преимуществ «Теневой сделки» от Америки в сторону правящего класса Китая. По сравнению с первой холодной войной, под новой почти нет политической подоплеки, только голые классовые интересы технофеодалов.

Тем не менее «Теневая сделка» не подвергалась непосредственной опасности, пока для всего мира доллар оставался незаменимой долговой распиской, позволяющей богатым неамериканцам получать доступ к американской собственности и ренте. В конце концов, что еще могут сделать китайские облачные капиталисты со всеми этими долларами, которые они получают в виде облачной ренты в Соединенных Штатах, Европе и остальном мире? Их зависимость от доступа к рынкам США давала администрации Трампа уверенность, что китайцы без особого сопротивления примут ограничения, наложенные на власть и влияние своего облачного капитала.

В некотором смысле Трамп пытался сделать с Китаем то, что Рейган сделал с Японией в 1985 году в рамках так называемого соглашения «Плаза», которое заставило японское правительство значительно ревальвировать иену и, таким образом, ограничить возможности японских экспортеров получать прибыль от американских продаж и, в более широком смысле, от торгового дефицита США. Добиться согласия японского правительства удалось быстро и без особого шума, в результате японская экономика впала в перманентную стагнацию, от которой японский капитализм так до сих пор и не оправился[60]. Но как отреагировал Китай?

К огромному удивлению Трампа, выяснилось, что Китай — это не Япония. Находясь вне зоны действия оборонного зонтика Америки, не обязанный содержать на своей территории гигантские военные базы США, вроде той, что расположена на Окинаве, Пекин не видел необходимости подчиняться Вашингтону, как это сделал Токио в 1985 году. Что особенно важно, у Китая также была собственная Большая цифра, при этом обладающая впечатляющими возможностями облачного финансирования, которая подкрепляла его независимую позицию. Неудивительно, что, столкнувшись с агрессивными действиями Трампа, Китай не стал уступать своей позиции в рамках «Теневой сделки» и продолжил перерабатывать китайские прибыли в американские активы. Пекин не только не поддался давлению и не стал ревальвировать юань (как согласилась сделать с иеной Япония), но и помог своей Большой цифре, такой как Huawei и ZET, зализать нанесенные ей тяжелые раны и приступить к созданию собственных операционных систем и программных платформ. Несмотря на огромные затраты, правители Китая понимали, что их будущее зависит от того, не заставят ли их сдать своих облачных капиталистов и, конечно же, свои облачные финансы на растерзание Америке. И поэтому в течение первого года пребывания Байдена в Белом доме «Теневая сделка» между китайскими капиталистами и американскими рантье продолжала худо-бедно исполняться.

Затем Владимир Путин отдал приказ о вводе войск на Украину, и в ответ Америка сделала нечто, радикально изменившее весь этот хрупкий баланс. В ответ на решение Путина Федеральная резервная система заморозила сотни миллиардов долларов, которые принадлежали российскому Центральному банку, но оставались в долларовой платежной системе, которую полностью контролируют США. Это был первый случай в истории капитализма, когда деньги крупного центрального банка были фактически конфискованы другим центральным банком[61]. Даже во время Крымской войны 1853–1856 годов, когда русские и британские солдаты убивали друг друга, Банк Англии продолжал выполнять финансовые обязательства перед царским центральным банком, а российские должники продолжали выплачивать кредиты английским банкирам.

Попробуйте поставить себя на место министра финансов Китая или китайских капиталистов, чьи сбережения находятся в форме долларовых активов стоимостью в триллионы: казначейские векселя США (то есть кредиты американскому правительству), недвижимость в Калифорнии, акции и деривативы на денежных рынках Нью-Йорка. Все знали, что правительство США может конфисковать всё это в любой момент, но никто не верил, что Вашингтон когдалибо осмелится это сделать, потому что такой шаг приведет к тому, что никто и никогда больше не захочет хранить свое богатство в контролируемой США долларовой платежной системе. Затем невообразимое случилось: через четыре дня после начала украинского конфликта Вашингтон конфисковал более трехсот миллиардов долларов, принадлежащих российскому Центральному банку, и отключил всех, кто проводил трансакции через российский Центральный банк, от всех международных платежных систем[62]. После этого вы бы всё еще чувствовали себя комфортно, если бы ваши активы на триллионы долларов находились в руках США? Но что можно было сделать?

Если вы Россия, или даже Германия, то вы ничего не сможете сделать, если Вашингтон решит отобрать ваши резервы и выкинуть вас из всех международных платежных систем. Как насчет продажи вашего экспорта в собственной валюте, в подражание Путину, который потребовал, чтобы оплата за российскую нефть и газ производилась в рублях? Это может выглядеть вариантом решения проблемы, но это не работает. Никто не захочет продавать свои компьютеры или автомобили россиянам за рубли, кроме очень маленькой горстки иностранных капиталистов, которые почему-то положили глаз на какой-то российский актив (например, дачу, завод или местный банк)? Даже немецкие экспортеры, которые зарабатывают огромные суммы в евро, продавая свою продукцию в Испании, Франции или Италии, испытывают проблемы с поиском активов, деноминированных в евро, которыми они хотели бы владеть.

Но что если вы Китай? Опять же, даже несмотря на то что размер и глубина вашей экономики означают, что многие иностранные капиталисты будут жаждать заполучить некоторые из ваших активов, поэтому согласятся принимать юани, у вас всё еще остается проблема: если вы китайский капиталист, отрезанный от доллара, вы не сможете извлечь выгоду из торгового дефицита Америки; использовать ее как пылесос, который всасывает на американские рынки ваш алюминий, цемент, электромобили и шикарную одежду. Однако, как вы помните, это проблема для китайских «земных» капиталистов, но не такая уж проблема для облачных (вроде TikTok), которые уже превратили облачные финансы в альтернативную глобальную платежную систему. При таком подходе то, что является серьезной проблемой для китайских «земных» капиталистов, а именно возможный конец царствия доллара, не представляет никакой угрозы для китайских капиталистов облачных.

Однако не одни лишь китайские облачные капиталисты готовили подкоп под «Теневую сделку». Четырнадцатого августа 2020 года в стенах Народного банка Китая произошла революция. После шести лет кропотливых исследований центральный банк Пекина выпустил цифровой юань — в экспериментальной форме, но с серьезными намерениями. Впервые в мире государство выпустило полностью цифровую валюту. «Ну и что? — слышу я от тебя. — Мы все постоянно пользуемся цифровыми деньгами». Конечно, но это было нечто совсем другое.

Когда вы платите за кофе или билет на поезд с помощью приложения для смартфона или дебетовой карты с микрочипом, эти обычные цифровые платежи проходят через инфраструктуру частных банков. Китай же создал цифровые деньги, выпущенные напрямую центральным банком, исключив посредников, частных банкиров. Чтобы понять глобальное значение этого, рассмотрим, к примеру, Юргена, владельца фабрики из Гамбурга, который использует сырье, поставляемое фабрикой Сю, находящейся в Гуанчжоу, для производства корабельных гребных винтов, которые Юрген затем продает на верфь, принадлежащую Аю недалеко от Шанхая.

Чтобы перевести оплату за сырье, Юрген заходит на сайт своего немецкого банка, заполняет необходимую цифровую форму и нажимает Enter. Указанное количество евро уходит из отделения банка в Гамбурге на корреспондентский счет в Бундесбанке, центральном банке Германии, прежде чем попасть в Европейский центральный банк во Франкфурте. Затем Европейский центральный банк конвертирует евро Юргена в доллары США, которые затем перечисляет в Народный банк Китая через контролируемую США международную сеть. Попавшие в Народный банк Китая доллары конвертируют в юани и перечисляют в банк Сю в Гуанчжоу. Наконец, банк Сю зачисляет юани на его счет.

Точно такой же долгий и неуклюжий процесс запускается в обратную сторону, когда Ай платит Юргену за винты, которые закупает в Германии его верфь. Есть ли причина, по которой такой громоздкий процесс почти без изменений пережил все чудеса цифровой эпохи? Конечно, есть: его неуклюжесть и ошеломляющая неэффективность являются источником ренты, поскольку каждый частный банкир и посредник, участвующий в таких переводах, получает небольшую долю. В совокупности эти небольшие доли составляют целое состояние.

Сравните это с тем, что произошло бы, если бы Юрген, Сю и Ай получили новые цифровые кошельки, которые сейчас предлагает Народный банк Китая: Юрген взял бы свой смартфон, открыл приложение цифрового юаня и отправил необходимое количество цифровых юаней Сю, который получил бы их мгновенно и без каких-либо затрат. Конец истории! Подумайте обо всех посредниках, которых исключает цифровой юань: немецкий банк Юргена, Бундесбанк, Европейский центральный банк и, что особенно важно, международные каналы денежных переводов, которые находятся под контролем властей США. Это не что иное, как худший кошмар Вашингтона и частных банкиров[63].

До 2022 года китайские облачные финансы и цифровой юань напоминали совершенно новую дорогу, по которой почти никто не ездит. Зачем сверхбогатым направлять свои деньги по дороге, вымощенной юанями, которую контролирует Народный банк Китая, когда они могут использовать существующую, хотя и ухабистую, построенную за доллары супермагистраль? Веская причина появилась вскоре после первых взрывов в Киеве, Харькове и Мариуполе: вышеупомянутый захват Америкой сотен миллиардов долларов, принадлежащих российскому Центральному банку.

Российские деньги, которым заблокировали въезд на долларовую супермагистраль, свернули на новую и блестящую, но малоиспользуемую китайскую альтернативу. Но этот новый маршрут стали выбирать не только российские деньги. Многие богатые граждане других стран также начали чувствовать опасения по поводу продолжения циркуляции их денег по долларовым автострадам. Они начали сомневаться в целесообразности полной зависимости от доброты вашингтонских финансовых «дорожных патрулей», которые, оказывается, могли в любой момент остановить их деньги. Мало-помалу они начали диверсифицировать свои финансовые потоки, как транспортные компании, перенаправляющие часть своих грузовиков со старого шоссе на новое. Таким образом, китайские облачные финансы начали мало-помалу утверждаться в качестве жизнеспособной альтернативы международной платежной системе на основе доллара.

Умные люди в администрации Байдена и их советники из финансового сектора разглядели зловещие предзнаменования. Впервые с 1971 года «Теневая сделка» перестала выглядеть надежной. Ни богатые мира сего, ни американские политики больше не могли воспринимать превосходство доллара как данность. Многие в Вашингтоне считали, что, если им не удастся быстро подрезать крылья китайской Большой цифре, прежде чем их облачные финансы и цифровые государственные деньги достигнут критической массы, власть американской ренты окажется под угрозой.

Поэтому седьмого октября 2022 года — под предлогом «угрозы национальной безопасности» из-за разработки Китаем передового оружия — президент Байден объявил полный запрет на экспорт всего, что может помочь Китаю разрабатывать современные микрочипы. Поскольку микрочипы являются строительными блоками любой развитой экономики, а запрет на продажу чипов Китаю, подкрепленный угрозой вторичных санкций, распространялся и на неамериканские компании, которые хотели продолжать вести бизнес с американскими, запрет Байдена был равносилен объявлению тотальной экономической войны.

Намерение было предельно ясным: доктрина «Шок и Трепет», внезапный массированный удар по китайским облачным финансам в надежде нанести им критический урон, прежде чем они успеют вырасти во взрослое чудовище, способное противостоять или даже победить объединенные силы Кремниевой долины и Уолл-стрит. Сработает ли это? В краткосрочной перспективе санкции администрации Байдена замедлят технологический прогресс Китая и помешают накоплению китайского облачного капитала. Однако у них также будут два непреднамеренных последствия, работающих в противоположном направлении, которые способны в долгосрочной перспективе укрепить китайский облачный капитал.

Первым непреднамеренным последствием санкций стало побуждение китайских чиновников полностью переориентировать экономику на китайский облачный финансовый сектор — то, чего они раньше делать не хотели. Почему? Потому что они делали ставку на экспортно ориентированный рост Китая, который опирался на прибыль, извлекаемую китайскими капиталистами из американского торгового дефицита в рамках «Теневой сделки». Всё, что угрожало этим прибылям, включая внутреннюю облачную ренту, вызывало подозрение. До тех пор, конечно, пока Байден бесцеремонно не поставил Пекин перед суровым выбором: отказаться от «Теневой сделки» или навсегда остаться в технологических Темных веках. Тут всё очевидно: чиновникам придется отказаться от «Теневой сделки», переключить свою поддержку с китайских капиталистов, зависящих от «сделки», на китайских облачных капиталистов, способных получать облачную ренту и без нее.

Вторым непреднамеренным последствием атаки Байдена стало то, что она вдохновила капиталистов и рантье со всего мира, включая Западную Европу, начать активно использовать китайские облачные финансы. Давайте снова вспомним Юргена, нашего друга из Гамбурга, чей бизнес неразрывно связан с китайским рынком. Он может быть лояльным гражданином Федеративной Республики, гордящимся союзом Берлина с Вашингтоном, и убежденным либералом, адептом свободного рынка, не испытывающим ни капли симпатии ни к Коммунистической партии Китая, ни к Народному банку. Тем не менее каждый раз, когда он читает в газетах об очередных санкциях Вашингтона и общем ужесточении позиции к Китаю, он всё больше склоняется к тому, чтобы открыть счет в цифровых юанях, на всякий случай, чтобы подготовиться к преодолению будущих препятствий при совершении и получении платежей, которые имеют решающее значение для его бизнеса по экспорту корабельных винтов.

Это не первый случай, когда военные конфликты не только ускоряли, но и изменяли исторические преобразования. Вторая мировая война проложила доллару путь к доминирующему положению в международных платежах, отобрав эту роль у британского фунта (например, арабская нефть была быстро деноминирована из фунтов в доллары). Украинский конфликт побудил Соединенные Штаты предпринять шаги, которые перенаправили значительные денежные потоки из долларовой платежной системы в юаневую, которой управляет китайский облачный капитал. Пока я пишу, китайская облачная рента накапливается, всё больше затмевая китайские капиталистические прибыли, ускоряет переход Китая к технофеодализму и, что особенно важно, ослабляет узы «Теневой сделки» между двумя мировыми сверхдержавами.

Последствия всего этого для войны и мира, международной напряженности и сотрудничества нельзя недооценивать. Если отвлечься на мгновение от нынешних обстоятельств, чтобы охватить более широкую картину, стоит вспомнить, как вскоре после своего рождения, несмотря на молодость и активность, капитализм продемонстрировал присущую ему неспособность создавать внутренние рынки, достаточно большие, чтобы поглотить все товары, которые производила местная капиталистическая промышленность[64]. Результатом стала агрессивная экспансия за рубеж — новый тип империализма, мотивированный стремлением не столько ограбить далекие земли, сколько захватить и монополизировать далекие рынки для товаров, произведенных внутри страны. Поскольку несколько капиталистических стран конкурировали за одну и ту же территорию в Африке, Азии и Америке, эти неоколониальные конфликты привели к отвратительным кровопролитным войнам конца XIX века в Европе и в конечном счете к двум мировым войнам в первой половине двадцатого. Короче говоря, подъем капитализма вызвал страшную бойню в планетарном масштабе.

Чего нам следует ожидать сегодня, на ранних этапах технофеодализма? У нас уже есть намеки на будущее. Под чарами украинского конфликта и Великой инфляции, которые усиливают бедность, изменения климата и атмосферу страха, мир разделяется на два взаимно антагонистических облачных суперфеода — один американский, другой китайский. Едва ли из этого разделения выйдет нечто хорошее и достойное.

Призрак технофеодализма над Европой, Глобальным Югом и всей планетой. Помните, как в 1971-м президент Никсон сказал своим европейским коллегам: «Наши доллары теперь ваша проблема»? История едва ли могла более убедительно доказать его правоту.

После 1971 года американский капитализм породил серию последовательных кризисов: нефтяные 1973 и 1979 годов, мировой долговой после того, как председатель ФРС Пол Волкер поднял процентные ставки в США выше двадцати процентов в 1981 году, кризис 1991 года, произошедший, когда лопнули несколько пузырей на финансовых рынках США, падение «доткомов» в 2001 году и, наконец, последний по счету, но не по масштабам — крах 2008 года[65]. Это в природе зверя — то есть Минотавра, который перенаправлял в Америку более семидесяти процентов прибылей европейских и азиатских капиталистов. Каждый такой кризис делал Европу более слабой, более разделенной, более реакционной.

Не то чтобы она не пыталась сопротивляться. В ответ на каждую ударную волну, пересекающую Атлантику, европейские лидеры делали всё возможное, чтобы защитить Европу от следующей. Их подход заключался в расширении европейских институтов и консолидации европейских ресурсов, что в конечном счете привело к созданию единой общей валюты[66] . Почему все эти проекты — направленные на освобождение Европы от уязвимости перед американской рентной экономикой, — в конечном счете потерпели неудачу? Ответ не такой уж сложный: причина в полной зависимости Европейского союза от его «Теневой сделки» с Америкой. Это та же причина, по которой самые умные из самых могущественных европейцев — немецкие, голландские и французские экспортеры — не заинтересованы в том, чтобы евро сбросил доллар с трона резервной валюты. Именно поэтому валютный союз Европы намеренно остается незавершенным[67]. Хотя они, возможно, были бы не прочь защитить себя от неожиданностей и потрясений, у них нет реального желания освободиться от пакта с США, который позволяет европейским капиталистам извлекать прибыль из спроса, создаваемого торговым дефицитом Америки, и превращать эту прибыль в долларовые активы.

Может ли поразить Европу, зависящую от «Теневой сделки», нечто худшее, чем ее крах? Да, есть кое-что еще хуже: постепенный всемирный переход денег и власти из капиталистической в облачную сферу. Если моя гипотеза о том, что облачный капитал побеждает «земной», высасывая, словно через трубочку, всё больше облачной ренты из глобальной цепочки создания стоимости, верна, то Европа в глубокой беде. Потому что Европа — не Китай. В ней нет собственной Большой цифры, ни одной крупной технологической компании, которая могла бы конкурировать с компаниями Кремниевой долины, а ее финансовые системы полностью зависят от Уолл-стрит. Отсутствие облачного капитала в Европе означает, что новая холодная война, наряду с энергетическим шоком из-за украинских событий[68], который уже нанес существенный ущерб ее производителям, сделала Европу геостратегически неактуальной[69].

Но Европа по крайней мере всё еще богата и теоретически способна сама позаботиться о своих наиболее слабых гражданах. Чего нельзя сказать о Шри-Ланке, Ливане, Пакистане, Индии, большей части Азии и всей Африке и Латинской Америке. Рост цен на продукты питания и топливо, вызванный Великой инфляцией, вверг Глобальный Юг в долговой кризис, такой же ужасный, как в 1970-х и 1980-х. Правительства Глобального Юга, которых десятилетиями поощряли занимать доллары для импорта сырья с целью производства товаров на экспорт (а также для содействия конвертации внутренних прибылей своих олигархов в активы США), теперь банкротятся из-за значительно возросшей стоимости обслуживания своих долларовых долгов[70].

Глобальный Юг сталкивается с ужасающим выбором: либо объявлять дефолт по своим долларовым долгам, что означает, что они не смогут покупать энергию, сырье и продовольствие, чтобы фабрики могли работать, поля — засеиваться, а люди — питаться, либо брать еще один долларовый кредит — например у Международного валютного фонда, с помощью которого они смогут делать вид, будто продолжают погашать существующие долларовые кредиты, но на двух бесчеловечных условиях: во-первых, передав контроль над ключевыми секторами экономики, такими как водо- и электроснабжение, олигархам, маскирующимся под «инвесторов»; во-вторых, повысив внутренние цены на топливо и продукты питания настолько, что их население будет голодать. В любом случае, эти так называемые развивающиеся страны будут вынуждены сдаться и еще глубже погрузиться в динамику отставания от остального мира.

Но это не единственный страшный выбор, который встает перед правительствами стран Глобального Юга. После разделения мира на два облачных суперфеода, один на основе доллара, а другой на основе юаня, они будут вынуждены выбирать, какому феодалу приносить вассальную присягу. Прошли те времена, когда их олигархи могли занимать у Китая или получать прибыль от продажи зерна в Шанхае и использовать эти деньги для покупки недвижимости в Калифорнии или деривативов на Уолл-стрит. Новый долговой кризис заставляет правящие классы Глобального Юга выбирать сторону. В какой облачный феод они будут вкладывать будущие доходы от продажи своих редкоземельных металлов и другого сырья? Будут ли они по-прежнему полагаться на Уолл-стрит? Или они будут направлять свою прибыль и ренту в облачные финансы Китая? В любом случае, Глобальный Юг разделится, что еще больше обострит новую холодную войну.

Это нечто гораздо большее, чем обычный неоколониальный ход событий. Китайский и американский капиталы противостоят друг другу уже много лет. За исключением того, что теперь это уже не ценовая конкуренция или переманивание покупателей различными предложениями по финансированию поставщиков[71]. Это титаническая битва за пока еще нетронутую технофеодализмом территорию, на которую в качестве сюзерена претендуют две враждующие системы извлечения облачной ренты. Потребуется чудо, чтобы этот недавно возникший вид империализма не привел к новым войнам и не преумножил количество несостоявшихся государств.

Кстати, о чудесах: учитывая присущую капитализму тенденцию паразитировать на общественном достоянии, нашему виду потребуется невиданное чудо, чтобы избежать климатической катастрофы. Становление технофеодализма делает это чудо еще более маловероятным. Эпоха облачного капитала воздвигает два препятствия на пути улучшения климата. Одно очевидное, на уровне политики. Важным условием для ограничения глобального потепления на уровне, соответствующем выживанию нашего вида, может быть только грандиозная сделка между Соединенными Штатами, Европейским союзом и Китаем (не говоря уже о необходимости участия Бразилии, России, Индии и ЮАР). В эпоху новой холодной войны лучшее, на что мы можем надеяться, — это два отдельных зеленых перехода, свой в каждом облачном суперфеоде — разделение глобальной зеленой повестки, что, я боюсь, сыграет на руку производителям ископаемого топлива, которые найдут способы натравить политиков друг на друга, что позволит им продолжать бурение.

Менее очевидным препятствием, которое технофеодализм ставит на пути любого зеленого перехода, являются так называемые рынки электроэнергии. Я говорю «так называемые», потому что они не являются и не могут быть реальными рынками. Просто посмотрите: в ваш дом или на фабрику подведен только один электрический кабель. Это по определению естественная монополия. Естественно, если бы правительства выступали за продажу таких монополий частным лицам, получающим таким образом монопольную власть над своими потребителями, люди бы восстали. Поэтому, следуя примеру Маргарет Тэтчер, правительства, намеревающиеся приватизировать энергетическую отрасль, пообещали волшебным образом создать конкурентные рынки электроэнергии вокруг единой сети и единственного кабеля, выходящего из вашей стены: горстка поставщиков энергии, как гласило обещание, будет ежедневно конкурировать на какой-то аукционной площадке за право поставлять вам максимально дешевую электроэнергию. Эти мнимые рыночные аукционы, на которых горстка фирм сговаривается, чтобы обирать потребителей и мелких капиталистов, представляют собой голубую мечту рентного капитала. (Пример тому их огромные прибыли во время энергетического кризиса после пандемии и начала украинского конфликта.) Но это еще не всё. Рантье, которые теперь владеют приватизированными электростанциями, ставят на кон в глобальном казино свои будущие прибыли, занимая под залог будущих доходов, чтобы хеджировать будущие потери[72]. Проще говоря, наши энергетические системы были переданы олигархам, имеющим корыстный интерес вплести энергетику в финансовую паутину. Поскольку эта сеть всё больше сливается с облачными финансами, мы теряем то, что осталось от нашей способности как демоса (сообщества, общества, вида) выбирать энергетические практики, которые могли бы предотвратить климатическую катастрофу.

Вот почему я стремлюсь донести, особенно до молодежи, тревожную новость, что чем больше власти получает класс облачных капиталистов и чем громче становится победный марш технофеодалов, тем меньше мы, демос, можем сделать для предотвращения климатической катастрофы. Молодежь, которая находится на переднем крае «забастовки за будущее», должна признать, что предотвращение перегрева нашей планеты идет рука об руку с сопротивлением технофеодализму.

В молодости ты надеялся, что, объединившись в планетарном масштабе, организованный труд победит капитализм. Став старше, ты стал свидетелем ровно противоположного процесса: беспрепятственной глобализации капитализма.

После 1991 года глобализировались две вещи: финансовый капитал, который мог пересекать океаны и континенты одним нажатием кнопки, и производственные цепочки, которые сделали возможным продажу в Филадельфии американских iPhone, спроектированных индийскими разработчиками в Сан-Франциско и собранных тайваньской компанией в Чжэнчжоу. Эти международные цепочки создания стоимости поглотили около двух с половиной миллиардов рабочих, в основном из Китая, Индии и бывших коммунистических стран, вытащив многих из них из нищеты. Но попадающий в заголовки газет рост регистрируемых доходов часто покупается ценой неизмеримых страданий[73]. Доходы китайских сезонных мигрантов, приезжающих из глухих деревень, чтобы по шестнадцать часов в душных потогонных цехах собирать iPhone, выросли вчетверо относительно того, что они могли заработать дома, но уровень самоубийств среди них не ниже, чем среди индийских фермеров, чьи возможности самостоятельно воспроизводить средства к существованию были уничтожены, когда их урожай стал зависеть от генетически модифицированных семян Bayer-Monsanto[74]. Даже в Америке, крупнейшем бенефициаре глобализации, миллионы людей от отчаяния выбрали смерть[75]. Эти противоречия были прямым следствием «Теневой сделки». Мобилизуя торговый дефицит Америки, чтобы превратить Китай в капиталистическую державу, обогащая капиталистов и рантье по всему миру, нищета, вызванная недоинвестированием, переместилась на Глобальный Север, в то время как богатство, вызванное чрезмерным инвестированием, — на Глобальный Юг.

Спустя два года после распада Советского Союза, когда глобализация набирала обороты, ты задал вопрос, выдающий твою упрямую надежду на то, что капитализм не сможет длиться вечно, который и побудил меня начать писать эту книгу. Как я и утверждал, примерно тридцать лет спустя твое желание оказалось исполнено — появление интернета действительно вызвало гибель капитализма, хотя и не так, как ты мог бы ожидать. Если я прав, то теперь вопрос формулируется так: кто победил, а кто проиграл от этой трансформации капиталистической глобализации в мировой технофеодализм?

На протяжении всей капиталистической эпохи, во времена, когда рантье преуспевали в снятии сливок с увеличивающейся доли прибыли капиталистов, ничего хорошего не происходило. Превращение прибыли в ренту всегда снижало динамику капитализма, создавало пузыри, которые лопались, и загоняло слабых людей и государства в токсичные долги. Рост технофеодализма вывел этот процесс, порождающий кризисы, на новую высоту — в состояние поликризиса, если заимствовать состоящий из двух греческих слов неологизм экономического историка Адама Туза.

Подумай о тех миллиардах облачных крепостных, которые в этот самый момент тратят свое время и энергию на создание чужого облачного капитала. Их неоплачиваемый труд производит власть по извлечению доходов и облачную ренту — те деньги, которые уже не вернутся в широкий оборот, порождая новый доход, — для очень немногих облачных капиталистов, при этом не принося им самим никакого дохода. Позволь мне описать это как сокращение глобальной базы стоимости. Добавь к этому сжатие заработной платы наемных работников, которое провоцирует облачный капитал, всё больше превращающий их в облачных пролетариев. Результатом является существенное сокращение доходов, которые массы могут мобилизовать для покупки товаров. Это постоянное падение эффективного или совокупного спроса означает бо́льшую частоту и глубину экономических кризисов. Используя экологическую метафору, капиталисты и рабочие испытывают нечто похожее на сокращение своей среды обитания, подвергающее исчезающие виды всё большей опасности вымирания, в то же время страдая от более частых экстремальных погодных явлений.

Таково было положение дел до украинского конфликта. Поскольку Вашингтон принял решение объявить войну китайской Большой цифре и облачным финансам, что положит конец «Теневой сделке» и разделит мир на облачные феоды, основанные на долларе и на юане, китайские и американские рабочие наверняка пострадают еще больше, но могут многое потерять также американские рантье и китайские капиталисты. Если китайский профицит больше не будет мигрировать в Соединенные Штаты с той же скоростью, у американских рантье возникнут проблемы. Затем их проблемы рикошетом ударят по китайским капиталистам, которые сильно зависят от объемов американского импорта, который, в свою очередь, поддерживается номинированной в долларах рентой. Что касается американских облачных капиталистов, пока неизвестно, чего им ожидать: хотя они и приобретают относительную власть над капиталистами и остальной частью американского общества, как на них отразятся последствия краха «Теневой сделки», пока предсказать невозможно.

Наверняка пострадают такие компании, как Apple и Tesla, которые балансируют между «земным» и облачным капиталом. В отличие, скажем, от Google, Apple инвестировала миллиарды в физический капитал в Китае, где она производит iPhone и iPad. Это не те инвестиции, которые можно легко репатриировать в Соединенные Штаты. Apple производит в Китае не из-за дешевой и квалифицированной рабочей силы, а потому, что с 2007 года она построила целую экосистему производственных процессов, которые объединяют человеческий, «земной» и облачный капитал способами, которые невозможно воспроизвести на американской земле. Для компаний, которые более интенсивно используют облачный капитал, таких как Amazon и Google, всё будет зависеть от того, как сокращение глобальной базы стоимости и нарушение потока китайских прибылей и ренты в долларовый облачный суперфеод повлияют на их продажи.

Одно мы знаем наверняка. Технологический прогресс поможет облачному капиталу набирать силу. После объединения с крупномасштабной универсальной передовой 3D-печатью и промышленной робототехникой на основе искусственного интеллекта облачный капитал уничтожит смысл существования традиционных капиталистических конгломератов, в основе конкурентного преимущества которых лежит экономия на масштабе. Между тем деглобализация физического капитала, вызванная решением Вашингтона начать экономическую войну против Китая, ускорится. При этом будет усиливаться антагонизм между двумя облачными суперфеодами из-за конкуренции за право разграбления ресурсов — редкоземельных металлов, лития и, конечно же, наших данных — во всех уголках мира.

Пик глобализации, пришедшийся на период между 2005 и 2020 годами, привел к появлению мощных линий разлома, проходящих через основные торговые блоки планеты. Одна такая линия разлома всё больше разделяла дефицитные страны на юге Европейского союза от стран с профицитом на севере. Другая — прибрежные экономики Америки от «ржавых поясов» в ее середине. Процветающие прибрежные регионы Китая были отделены от внутренней части материка экономической Берлинской стеной. Исчезают ли эти линии разлома сейчас, когда глобализация идет на убыль? Совсем наоборот. Прежние линии разлома остаются, в то время как возникают новые, например, между Востоком и Западом Европы и между американцами, работающими на власть облачных капиталистов, и остальными. И, как следствие более широкой технофеодальной бифуркации, мир разделяется на континентальные сверхгосударства, мало чем отличающиеся от тех, которые постоянно воюют между собой в «1984» Джорджа Оруэлла[76].

Мирное сосуществование — очевидная, но не единственная жертва этого процесса: учитывая масштабы и характер власти, которой обладает очень маленькая группа облачных капиталистов по обе стороны Тихого океана, всё, что напоминает настоящую демократию, становится маловероятным. Действительно, великая ирония с западной точки зрения заключается в том, что единственной политической силой, которая может сделать что-либо, чтобы удержать облачных капиталистов под контролем и, таким образом, сохранить надежду на выживание демократии, является Коммунистическая партия Китая. Именно президент[77] Си наложил строгие ограничения на китайских облачных спекулянтов, таких как Джек Ма, в явной попытке удержать китайские облачные финансы в рамках того, что партия считает приемлемыми границами — своими собственными[78].

Однако большой проблемой для Си является то, что устойчивость партии опирается на экономический рост, который так долго создавался за счет обогащения китайских капиталистов посредством «Теневой сделки». Теоретически и очень окольным путем Си объявил классовую войну от имени китайских рабочих не только облачным спекулянтам, но и китайским капиталистам. В августе 2021 года он объявил об ограничении «чрезмерных доходов» и, что особенно важно, о новой политике сокращения совокупных инвестиций с пятидесяти процентов национального дохода Китая до тридцати, что может произойти только в том случае, если прибыль китайских капиталистов от чистого экспорта в Соединенные Штаты будет значительно сокращена, а внутренние зарплаты вырастут. Но является ли это реальной кампанией или просто пропагандистским ходом, специфической китайской формой популизма? Способен ли и готов ли политический класс Китая к длительной борьбе как с облачными, так и с «земными» капиталистами? Пока это неизвестно. Действительно, даже если Си имеет в виду то, что говорит, и преуспеет в повышении доходов рабочего класса, мы не можем знать, укрепит ли рост доходов большинства силу китайского народа. Тем не менее бесконечно любопытным является то, что единственный проблеск надежды для любого народа во всём мире исходит от общества, живущего под игом тоталитаризма.

Либералы когда-то боялись таких, как ты и я, — левых, жаждущих социалистической трансформации. Когда левые потерпели поражение, либералы вздохнули с облегчением, но продолжали ругать власть государства: в их глазах могущественные государства, даже буржуазно-либеральные, — это то, что прокладывает дорогу к крепостному праву. Разве не восхитительным шоком для всех оказалось, что в конечном счете глобальная супермагистраль к крепостному праву была построена не потому, что западные государства были слишком могущественны, а потому, что они оказались слишком слабы? Слишком слабы, чтобы помешать порожденному ими облачному капиталу захватить власть, разрушить капитализм и способствовать развитию технофеодализма.