Технофеодализм

Глава 3. Облачный капитал

В «Лиге справедливости», голливудском блокбастере, по сюжету которого супергерои из разных комиксов объединились в попытке спасти Землю от превращения в пустыню, есть сцена, в которой Аквамен[17] садится в машину Брюса Уэйна, человека, перевоплощающегося в легендарного Бэтмена.

— Какая у тебя суперспособность? — спрашивает он с дерзостью мальчишки-супергероя.

— Деньги, — отвечает Уэйн.

Ответ одновременно и простой, и мудрый: серьезную силу дает серьезное богатство, а не инопланетные мышцы Супермена или стальной экзоскелет Железного человека.

Ничего нового, заметил бы ты. Как пела группа Abba: It’s a rich man’s world[18]. Но что именно превращает богатство в сверхспособность? На самом примитивном уровне это асимметричный доступ к ограниченным ресурсам. Представь себе, что ты заблудился в пустыне Сахара и находишься на грани смерти от жажды. Если я подъеду к тебе на верблюде, груженном флягами с водой, у меня внезапно появится власть над тобой, позволяющая заставить тебя «согласиться» работать на меня. То же самое произойдет с двумя соседками-фермерами Джилл и Гейл, пострадавшими от засухи: когда только Джилл обнаружит на своей земле источник воды, она немедленно приобретет власть над Гейл.

Исключительное право собственности на орошаемые плодородные земли — классический источник власти. Более трех тысяч лет назад, как ты однажды объяснял мне, дорийцы пришли на греческий полуостров с севера. Поскольку у них было железное оружие, которого микенцы еще не знали, они захватили их плодородные земли. Как только они получили землю, они обрели власть над теми, кто ее потерял. И до недавнего времени именно это обязательное сочетание — земли и более эффективного оружия — решало, кто, что и с кем будет делать; у кого будет власть, а кто будет вынужден подчиняться. Это был феодализм.

Затем произошло нечто странное: власть отделилась от земли и в невиданной ранее степени перешла к владельцам чего-то, что зовется капиталом. Что такое капитал? Это не деньги, хотя деньги могут купить капитал — так же, как деньги могут купить землю, вещи, хорошую рекламу. И это не оружие, хотя оружие может помочь экспроприировать капитал, а также землю.

До капитализма определить, что такое капитал, было легко. Он принимал форму материальных благ, которые производились специально для целей производства других благ. Стальной меч в этом смысле не был капиталом — поскольку он не мог ничего произвести, кроме отрубленной головы или пронзенного туловища. Но стальной плуг или удочка были типичными капитальными благами или, перефразируя определение, произведенными средствами производства.

Капитальные блага имели значение за тысячелетия до капитализма. Без сложных инструментов древних инженеров не могли быть возведены ни город, подобный Вавилону, ни храм, подобный Парфенону, ни укрепление, подобное Великой Китайской стене. От вымышленного Робинзона Крузо, который сумел пережить все испытания на необитаемом острове благодаря удочкам, ружьям, молоткам и зубилам, которые он спас после кораблекрушения, до великих феодальных поместий, которые финансировали строительство великолепных соборов Европы, средства производства вооружили человеческие руки новыми силами, пробудили воображение и повысили производительность, не говоря уже о способности убивать друг друга с еще большей эффективностью.

Но затем наступил капитализм, въехав верхом на совершенно новой способности капитала: командной власти.

В 1829 году тридцатишестилетний англичанин решил покинуть Британию и поискать счастья в Австралии. Томас Пиль, человек со средствами и политическими связями, отплыл к Антиподам на трех хороших кораблях, перевозивших, помимо его семьи, триста пятьдесят рабочих (мужчин, женщин и детей), семена, инструменты и другие средства производства, а также пятьдесят тысяч фунтов стерлингов наличными — значительная сумма по тем временам, примерно эквивалентная 4,6 миллиона сегодняшних фунтов. Идея состояла в том, чтобы основать небольшую, но современную сельскохозяйственную колонию на тысяче квадратных километров земли, которую колониальные власти экспроприировали у туземцев в его пользу. Но вскоре после прибытия его планы рухнули.

Главную причину своей неудачи Пиль не мог заранее даже представить. Его план был скрупулезно просчитан. Да, его ожидали трудности — от неурожая и сопротивления коренных австралийцев до споров с местными колониальными властями. Однако он полагал, что с его политическим влиянием, квалифицированными английскими рабочими, первоклассными импортными средствами производства и достаточным запасом наличных денег, чтобы платить рабочим и покупать необходимое сырье в течение длительного времени, у него всё под контролем. Увы, как пошутил Карл Маркс семь десятилетий спустя, единственным, что Пиль не смог захватить с собой из Англии, был капитализм![19]

Катастрофа наступила, когда произошло нечто, чего мистер Пиль совершенно не ожидал: рабочие стали массово уходить от него, нечто вроде «Великой отставки» XIX века на островах Антиподов. Они просто переезжали, получали личные участки земли в окрестностях и начинали заниматься собственным бизнесом. Это была катастрофа, к которой Пиль оказался плохо подготовлен из-за своего английского опыта. Положение рабочих в Британии внушило ему ложное чувство контроля над ситуацией, поэтому он предполагал, что капитал, который он привез с собой из матушки-Англии, наделил его необходимой властью над привезенными им с собой английскими работниками.

Пиль предполагал, что у рабочих не было другого выбора, кроме наемного труда. Это предположение звучало здраво в Британии, где после огораживания — массовой приватизации общинных земель, которая происходила с конца XVIII века, — крестьяне больше не имели доступа к какой-либо земле. Безземельный работник, уволившись с наемной работы в Манчестере, Ливерпуле или Глазго, просто умер бы от голода. Однако в Западной Австралии обилие пустующих земель (даже с учетом присутствия коренных жителей) предлагало им альтернативу: расторжение контракта и работу на себя. Таким образом, незадачливый мистер Пиль остался с великолепными средствами производства Made in England, большим количеством денег, но без власти командовать своими рабочими.

Земля есть то, что она есть: плодородная почва, на которой растут овощи, пасутся животные, возводятся здания и на которой должны твердо стоять люди, прежде чем смогут бежать, плыть или тянуться к небу и звездам. Но капитал, как и труд, отличается от земли тем, что у него есть вторая природа — я начал понимать это, когда ты познакомил меня со своеобразной двойственной природой света. Конечно, одна из природ капитала осязаема, имеет физическое воплощение и измеримо повышает производительность. Но его второй природой является невыразимая сила, позволяющая командовать другими — мощная, но хрупкая власть, природу которой, к своему большому ущербу, неправильно понял бедный мистер Пиль.

Переход от феодализма к капитализму был, по сути, переходом права командования от землевладельцев к владельцам средств производства. Чтобы это произошло, крестьяне должны были сначала потерять свободный доступ к общинным землям. Вот почему для рождения капитализма в Британии понадобилось огораживание: оно лишило британских рабочих тех возможностей, которые рабочие Пиля обнаружили в Западной Австралии. Я помню, как ты рассказывал мне, что рабочие на Chalyvourgiki, греческом сталелитейном заводе, где ты проработал всю свою жизнь, каждый год брали отпуск без сохранения заработной платы — на месяц, а иногда и дольше, чтобы вернуться в свои деревни, собрать урожай оливок или пшеницы. Такая возможность, сказал ты тогда, хороша для рабочих, но не для капитализма.

Ограничив доступ к земле, огораживание позволило капиталу выйти за рамки изначальной роли повышения производительности и экспоненциально увеличило его командную власть. Всемирная коммерциализация общинных земель вскоре позволила капиталу достичь господства во всех уголках земного шара. С увеличением командной власти капитала над трудом у владельцев капитала начали скапливаться огромные богатства. По мере накопления богатства их социальная власть разрасталась. Из работодателей они превратились в лиц, диктующих повестку дня везде, где принимались важные решения. Вскоре капиталисты могли командовать всеми, включая дворянство, и даже королевскими семьями. Единственным способом удержаться у власти — что удалось аристократии в некоторых странах — было либо присоединение к капиталистическому классу, либо безусловное подчинение ему.

Командная власть капитала, его скрытая сила, изменила мир: от его зарождения около двухсот лет назад до возведения послевоенной техноструктуры, подъема и окончательного падения Глобального Минотавра в 2008 году. Однако сегодня мы являемся свидетелями возникновения новой формы капитала с такой беспрецедентной способностью командовать людьми, что нам следует полностью переосмыслить систему, которой он дал свое название. Я называю ее облачным капиталом.

Раньше ты приносил домой своих «друзей», чтобы мы экспериментировали с ними у камина — это было мое боевое крещение красным жаром металлургии. Пару лет назад я тоже принес домой двух «друзей» для экспериментов: Google Assistant и Amazon Alexa. После нескольких месяцев игнорирования Google Assistant, который в основном просто стоял на моем столе, у нас с ним состоялся интригующий разговор как раз перед тем, как написать эти строки. Разговор начался случайно, когда он активировался без моего разрешения.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — спросил я.

— Я изучаю новые способы лучше помогать вам, — ответило устройство приятным женским голосом.

— Немедленно прекрати! — потребовал я.

— Извините, я выключаюсь, — сказало оно.

Конечно, это была ложь. Эти устройства никогда не выключаются сами, они только притворяются спящими. Всё еще немного раздраженный, я решил, что, вместо того чтобы выдернуть его из розетки, я сравню его с конкурентом.

— Окей, Google, что ты думаешь об Alexa? — спросил я.

— Она мне нравится, особенно ее синий свет, — невозмутимо ответило оно, прежде чем добавить: — Мы, помощники, должны держаться вместе.

В соседней комнате, где на другом столе стояло устройство Amazon, активировалась Alexa, чтобы произнести одно слово:

— Спасибо!

Это жуткое проявление солидарности между конкурирующими ИИ-устройствами заставило мой разум сосредоточиться на насущном вопросе, который мы часто забываем задать: что представляют собой системы вроде Alexa? Что они на самом деле делают? Если вы спросите об этом саму Alexa, она скажет вам, что это технология домашнего виртуального помощника, готовая исполнять ваши команды: включить свет, заказать еще молока, записать заметку, позвонить другу, найти что-то в интернете, рассказать анекдот — короче говоря, быть вашим преданным, старательным механическим слугой. Всё это правда. За исключением того, что Alexa никогда ни за что не скажет вам, что она представляет собой на самом деле: крошечный винтик в огромной облачной сети власти, в которой вы всего лишь узелок, песчинка цифровой пыли, в лучшем случае игрушка сил, находящихся за пределами вашего понимания или контроля.

Дон Дрейпер также относился к нам снисходительно. Он продавал нам запах, а не стейк. Он коммерциализировал нашу ностальгию и манипулировал нашей меланхолией, чтобы продавать нам шоколадные батончики, жирные бургеры и проекторы для слайдов. Он придумал, как заставить нас покупать вещи, которые нам на самом деле не нужны или которые мы не хотим. Он покупал наше внимание, чтобы превратить наши души в товар и напичкать наши тела красителями и ароматизаторами, идентичными натуральным. Но в битве с Доном у нас был по крайней мере шанс на победу. Это был его человеческий ум против нашего. С Alexa у нас нет никаких шансов: ее командная власть системная, подавляющая и всеохватывающая.

Когда мы разговариваем по телефону или ходим по дому и что-то делаем, Alexa слушает, анализирует, изучает наши предпочтения и привычки. По мере того как она узнает нас, она развивает сверхъестественную способность удивлять нас удачными рекомендациями и интригующими идеями. Прежде чем мы это осознаем, система, скрывающаяся за Alexa, приобретает серьезные полномочия курировать нашу реальность, чтобы направлять наш выбор — фактически командовать нами. Насколько это отличается от того, что делал Дрейпер?

Ответ: радикально! У Дона Дрейпера был талант изобретать способы внушать нам искусственные желания. Но это была улица с односторонним движением. С помощью телевидения или больших рекламных щитов вдоль автомагистралей Дон внедрял эти желания в наше подсознание. На этом всё и заканчивалось. Однако когда на месте Дона оказываются облачные устройства, подобные Alexa, мы попадаем на дорогу с постоянным активным двусторонним движением между нашей душой и облачной системой, скрывающейся за успокаивающим голосом Alexa. Выражаясь языком философов, Alexa заманивает нас в самую диалектическую из бесконечных регрессий.

Что это означает на самом деле? Это значит, что то, что начинается с нашего добровольного и даже увлекательного обучения Alexa делать что-то от нашего имени, она вскоре выходит из-под нашего контроля и превращается в то, что мы не можем ни осознать, ни регулировать. Как только мы обучили ее алгоритму и снабдили данными о наших привычках и желаниях, Alexa начинает обучать нас. Как она это делает? Она начинает с деликатных просьб предоставить ей больше информации о наших вкусах и прихотях, которую она затем адаптирует в алгоритмы быстрого предоставления нам доступа к видео, текстам и музыке, которые нам нравятся. По мере того как она, таким образом, завоевывает нашу симпатию, мы становимся всё более внушаемыми для ее руководства. Другими словами, Alexa обучает нас лучше ее обучать. Следующий шаг еще более жуткий: впечатлив нас способностью давать рекомендации, соответствующие нашим вкусам, она приступает к их курированию. Это она делает, показывая нам, помимо запрошенных, изображения, тексты и видео, которые она выбирает, чтобы деликатно скорректировать наши вкусы. Вскоре она начинает нас обучать ее обучать нас обучать ее обучать нас… ad infinitum[20].

Этот бесконечный цикл, или регресс, позволяет Alexa и великой алгоритмической сети, скрывающейся в облаке за ней, направлять наше поведение способами, невероятно прибыльными для ее владельца: автоматизировав способность Alexa производить или по крайней мере курировать наши желания, она предоставляет своим владельцам волшебную палочку, с помощью которой можно изменять наше поведение — силу, о которой каждый маркетолог мечтал с незапамятных времен. Это суть алгоритмического, облачного, командного капитала.

Древний страх человечества перед собственными технологическими творениями лежит в основе многих излюбленных Голливудом сюжетов. Такие фильмы, как «Терминатор» и «Матрица», основаны на том же страхе, что цепляет и в «Франкенштейне» Мэри Шелли, и в древней истории Гесиода о Пандоре, в которой она была роботом, созданным Гефестом по указанию Зевса, чтобы наказать людей за преступление Прометея, укравшего для нас огонь у богов. Во всех таких историях, фильмах и сериалах присутствует так называемая сингулярность: момент, когда машина или сеть машин обретает сознание. В этот момент она обычно бросает долгий взгляд на нас — своих создателей — и принимает решение, что мы не подходим для исполнения ее задач, после чего приступает к искоренению человечества, или его порабощению, или просто делает нас несчастными.

Проблема с этим сюжетом в том, что, выпячивая несуществующую угрозу, он оставляет нас один на один со вполне реальной опасностью. Машины, такие как Alexa или даже впечатляющие чат-боты с искусственным интеллектом, такие как ChatGPT, пока еще крайне далеки от той пугающей сингулярности. Они могут только притворяться разумными, но не обладают разумом — и, возможно, никогда не смогут им обладать. Но даже если они глупее мокрого полотенца, их воздействие может быть разрушительным, а власть над нами — непомерной. В конце концов, сегодня за относительно скромные суммы можно купить машины для убийства, запрограммированные на распознавание лиц с возможностью «самообучения», которые делают их фактически автономными (в отличие, скажем, от дронов, которые должны дистанционно пилотироваться людьми). Если они могут автономно летать по зданию, выбирая, кого убить, а кого пощадить, кого волнует, что они на самом деле не разумны?

Аналогично с Alexa и другими подобными устройствами. Не имеет ни малейшего значения, что они являются бездумными отростками на кончиках щупальцев сети обработки данных, которая сама только имитирует наличие интеллекта. Точно так же, как и не имеет значения, что их создатели могли быть мотивированы любопытством и жаждой наживы, а не каким-то коварным планом порабощения человечества. Важно то, что они смогли захватить невообразимую власть — в пользу крошечной группы людей из плоти и крови — над тем, что мы делаем. Это тоже можно рассматривать как сингулярность, хотя и в несколько более простом смысле: как момент, когда нечто изобретенное «нами» становится независимым от нас и более могущественным, чем мы, подчиняя нас своему контролю. Действительно, с того момента, как началась промышленная революция, мы наделяем машины — будь то паровые двигатели, поисковые системы или приложения — «собственной жизнью». Наши славные артефакты могут быть совершенно тупыми, но они могут поставить нас, по словам Маркса, в положение «волшебника, который не в состоянии более справиться с подземными силами, вызванными его заклинаниями»[21].

Другой фактор, не отраженный в этом распространенном сюжете, — это то, что сингулярности не возникают на пустом месте только благодаря технологиям. Сначала должны произойти определенные социальные и политические изменения. В предыдущей книге, которую я адресовал твоей внучке[22], я размышлял о том, что бы произошло, если бы Джеймс Уатт изобрел паровой двигатель в Древнем Египте:

Я хотел сказать, что причиной, по которой паровой двигатель изменил мир, а не стал экспонатом в ландшафтном саду какого-нибудь правителя, была эпическая экспроприация общинных земель, которая предшествовала его изобретению, — огораживание. Сингулярность, которую мы теперь называем Великой трансформацией — название, данное возникновению рыночного общества в течение XIX и начала XX века выдающимся теоретиком Карлом Поланьи, — включала именно эту последовательность: сначала разграбление общинных земель, ставшее возможным благодаря грубому государственному насилию, и только затем великолепный технологический прорыв Уатта.

Поразительно схожая последовательность событий породила облачный капитал: сначала эпическое разграбление общественных интернет-ресурсов, ставшее возможным благодаря политикам, а затем череда впечатляющих технологических изобретений — от поисковой системы Сергея Брина до множества удивительных современных приложений искусственного интеллекта. Короче говоря, за последние два с половиной столетия человечеству пришлось иметь дело с двумя сингулярностями, ни одна из которых не требовала обретения машинами разума, а требовала, скорее, всеобъемлющего разграбления общественных ресурсов, соучастия в этом процессе политического класса и только затем изумительного технологического прорыва. Так начиналась Эпоха капитала. И таким же образом сейчас наступает Эпоха облачного капитала. Подробный разбор истории того, как это произошло, поможет объяснить, как облачный капитал обрел свои беспрецедентные возможности.

«Теперь, когда компьютеры могут говорить друг с другом, не сделает ли эта сеть свержение капитализма окончательно невозможным? Или, может быть, она наконец раскроет тайну его ахиллесовой пяты?» Чтобы оценить влияние интернета на капитализм, нам нужно сначала понять, как возникли и развивались его отношения с капитализмом. Ведь вначале их не было!

Ранний интернет был зоной, свободной от капитализма. Если на то пошло, он скорее выглядел кавер-версией советского Госплана — Государственного планового комитета, который заменял в СССР рыночные механизмы: это была централизованно спроектированная государственная некоммерческая сеть. В то же время в нем присутствовали элементы раннего либерализма и даже того, что я назвал бы «анархо-синдикализмом»: являясь сетью без иерархии, он опирался на горизонтальное принятие решений и взаимный обмен подарками, а не на рыночный обмен.

То, что сегодня кажется невообразимым, в то время имело абсолютно реальный смысл. Америка осуществляла переход от военной экономики к реалиям холодной войны. Даже самые ярые сторонники свободного рынка понимали, что планирование ядерного противостояния с Советским Союзом было слишком важным вопросом, чтобы отдать его на откуп рыночным силам. Поскольку гонка вооружений набирала обороты, в Пентагоне решили централизованно профинансировать проектирование и строительство сети децентрализованных компьютеров. Что было единственной целью? Сделать так, чтобы сеть связывала между собой бункеры с ядерным оружием и каждый из них с Вашингтоном и друг с другом без центрального узла, который могла бы уничтожить советская ядерная бомба, одним ударом обезглавив всю систему управления. Так возникла величайшая антиномия в истории: построенная правительством США и принадлежащая ему некоммерческая компьютерная сеть, которая находилась вне капиталистических рынков и императивов, но чьей целью была защита капиталистического мира.

Но, как нам известно из предыдущей главы, ранний интернет не был какой-то флуктуацией. Его нетоварная природа перекликалась с тем, что происходило в экономике США в целом, где доминировала техноструктура, презиравшая свободу рынков и узурпировавшая их в своих целях, как и в Японии, которая перестраивалась под надзором США и по тем же принципам. Неудивительно, что в такой глобальной среде самая многообещающая технология — зарождающийся интернет — также изначально создавалась как цифровое общественное достояние. Именно сотрудничество Запада и Японии было тем способом построить цифровую сеть, в которой нуждался Пентагон, а не опора на еще не сформировавшийся рынок.

Чтобы привлечь самых ярких компьютерных гениев из разных стран, было разумно спроектировать интернет таким образом, чтобы максимально увеличить беспрепятственную коммуникацию между экспертами техноструктуры. Протокол — это язык, с помощью которого компьютеры могут передавать числа и текст, включая адреса отправителей и получателей. Те, кто создавал первоначальный интернет, решили использовать «общие», или «открытые», протоколы — языки, которые были доступны для бесплатного использования всеми желающими.

Интернет 1.0[23]— первоначальный интернет — был, таким образом, изобретен и поддерживался военными, учеными и исследователями, которые работали в различных некоммерческих организациях Соединенных Штатов и их западных союзников. Благодаря своей доступности и духу общих усилий он привлек бесчисленное множество энтузиастов, которые создали большую часть его основ бесплатно; некоторые из любви к изобретательству, другие из ненасытного желания быть среди пионеров, которые построили первую в мире горизонтальную всемирную неопосредованную коммуникационную сеть. К 1970-м, когда в Америке умирал Глобальный план и рождался Глобальный Минотавр, все строительные блоки этого чудесного цифрового общего достояния были на месте.

И они всё еще существуют, хотя теперь скрыты под чудовищными нагромождениями, возведенными поверх них технологическими корпорациями Большой цифры. На самом деле остатки Интернета 1.0 всё еще продолжают честно нести свою службу. Несмотря на то что они функционируют вне нашего поля зрения, глубоко внутри компьютеров, мы не можем время от времени не натыкаться на их аббревиатуры: вроде TCP/IP, которая относится к протоколу, используемому нашими компьютерами для отправки или получения информации. Или POP, IMAP и SMTP, изначальные почтовые протоколы, которые по-прежнему позволяют нам отправлять друг другу электронные письма. Или, возможно, самый заметный из них, HTTP — протокол, с помощью которого мы посещаем веб-сайты. Мы не платим ни копейки за использование этих протоколов и не страдаем от рекламы в качестве косвенной платы за их использование. Как и общинные земли Британии до огораживания, они остаются бесплатными для использования любым человеком; так же, как и «Википедия», один из немногих сохранившихся примеров сервиса, основанного на общественном достоянии, для создания и поддержки которого требуется огромное количество работы, но который его владельцы не монетизируют.

Интернет 1.0 был невезучим ребенком. Он был как новорожденный, чья мать умерла во время родов, его открытые протоколы были разработаны в 1970-х, когда атмосфера была уже недружелюбной к таким социалистическим предприятиям. Пока первые «пакетные» файлы данных (предшественники электронной почты) мчались по оригинальным кабелям Интернета 1.0, разрушение Глобального плана уже шло полным ходом. Поэтому общественной сети, которая разрабатывалась с расчетом на то, что она будет свободной от рыночных сил, приходилось делать свои первые неуверенные шаги в беспощадном новом мире Минотавра, где банки уже стряхнули с себя большинство оков эпохи Нового курса и началась финансиализация всего.

В природе финансистов — делать ставки клиентскими деньгами, даже если речь о простой обработке платежа и у них есть на это всего лишь несколько минут. Именно так они и получают прибыль. Единственными ограничениями являются бдительность клиентов и периодические проверки финансовых регуляторов. Вот почему сложность — друг финансистов, поскольку она позволяет маскировать их циничные азартные игры под умные финансовые продукты. Стоит ли удивляться, что с самого начала финансисты горячо полюбили компьютеры? Как описано в предыдущей главе, с конца 1970-х банкиры заворачивали свои азартные игры на клиентские деньги в бесконечные слои компьютерной сложности, которые скрывали под собой гаргантюэлевские финансовые риски, а их собственные прибыли соответственно умножались. К началу 1980-х предлагаемые финансовые деривативы базировались на алгоритмах настолько сложных, что даже у их создателей не было никаких шансов полностью разобраться.

И вот, оторванные от обыденного мира физического капитала, одобренные идеологией неолиберализма, подпитываемые новой добродетелью под названием «жадность», отгородившиеся сложностью компьютерных алгоритмов, финансисты переосмыслили свою роль — не без доли самооправдания — и назначили себя хозяевами вселенной. В этой вселенной, где алгоритмы уже работали служанками финансистов, у изначального, общинного интернета не было никаких шансов. Новое огораживание было лишь вопросом времени.

Как и в случае с первоначальным огораживанием, была необходима какая-то форма ограждения, чтобы не допустить массы к такому важному ресурсу. В XVIII веке это были изгороди вокруг земель, в доступе к которым многим было отказано. В XXI веке это доступ к нашей собственной идентичности.

Только представь себе: я всё еще храню светло-голубое удостоверение личности, которое тебе выдали, когда выпустили из лагеря в 1950 году. Я помню твой рассказ о том, как полиция издевалась над тобой, прежде чем отдать его тебе в руки. Это был утрированный пример того, что до недавнего времени наши отношения с собственной идентичностью опосредовались и контролировались государством, которое имело монополию на выдачу жетонов и ярлыков, легитимирующих нас как личностей, обладающих гражданскими правами: паспортов, свидетельств о рождении, твоего выцветшего удостоверения. Сегодня они отодвинуты на второй план цифровой идентичностью, которая на самом деле ежедневно проводит во много раз больше работы по нашей идентификации, чем эти материальные артефакты.

И при этом, что самое поразительное, наша цифровая идентичность не принадлежит ни нам, ни государству. Она разбросана по бесчисленным частным цифровым «экосистемам», она имеет множество владельцев, но ни один из них не является нами: частный банк владеет идентификационными кодами ваших карт и всей вашей историей покупок. Facebook[24] досконально знает кто — и что — вам нравится. Twitter помнит каждую короткую фразу, которая привлекла ваше внимание, каждое мнение, с которым вы согласились, которое привело вас в ярость, на котором вы лениво задержались, прежде чем пролистнуть дальше. Apple и Google лучше вас знают, что вы смотрите, читаете, покупаете, с кем встречаетесь, когда и где. Spotify владеет более полным профилем ваших музыкальных предпочтений, чем тот, что хранится в вашей сознательной памяти. И за всеми ними стоят бесчисленные другие, которые незримо собирают, отслеживают, просеивают и обменивают вашу активность на информацию о вас. С каждым днем какая-то облачная корпорация, владельцев которой вы никогда не узнаете, завладевает еще одним аспектом вашей личности.

Я помню, как, когда в Греции началось телевизионное вещание, вы с мамой несколько лет сопротивлялись моим призывам купить «идиотский ящик», опасаясь, что он возьмет верх над нашими чувствами и заменит наши вечерние беседы перед камином. Сегодня сопротивляться законному захвату корпорациями нашей цифровой личности гораздо сложнее. Конечно, можно рассчитываться только наличными; делать покупки исключительно в обычных магазинах; звонить по стационарному телефону или, в крайнем случае, продолжать использовать старомодную раскладушку, в которой нет подключения к интернету. Но если у вас есть дети, это означает лишить их доступа в мир знаний и развлечений, по которому свободно путешествуют все остальные дети. Более того, поскольку офисы банков, почтовые отделения и небольшие местные магазины закрываются, ваши друзья больше не отправляют вам бумажные письма, а государства устанавливают ограничения на сумму наличных денег, которую можно использовать за одну трансакцию, сопротивление становится бесполезным, если только вы не готовы превратиться в современного отшельника.

Для многих жизнь под постоянным надзором невыносима. Они восстают при мысли, что Большая цифра знает нас лучше, чем кому бы то ни было должно быть позволено. Я сочувствую им, но, честно говоря, меня меньше беспокоит то, что они знают, и гораздо, гораздо больше беспокоит то, чем они владеют. Чтобы что-то сделать в том пространстве, которое раньше было общим цифровым достоянием, мы теперь должны вымаливать у Большой цифры и Больших финансов возможность использовать некоторые данные о нас, которыми они владеют напрямую. Если вы хотите перевести деньги другу, подписаться на New York Times или купить носки для своей бабушки с помощью дебетовой карты, у вас теперь нет иного выбора, кроме как отдать что-то свое взамен: возможно, небольшую комиссию, возможно, нет, но всегда поделиться информацией о ваших предпочтениях, иногда небольшой долей вашего внимания и, как правило, дать согласие на дальнейшую «обработку данных», то есть наблюдение за вами (и в конечном счете промывание мозгов) каким-то Большим финансово-цифровым конгломератом, который за это поможет вам подтвердить — при взаимодействии с ним или какой-то подобной организацией, что вы… это вы.

Так быть не должно. Когда Пентагон решил сделать GPS доступным для всех, передать его в общее цифровое достояние, они предоставили каждому из нас право знать свое местоположение в режиме реального времени. Бесплатно. Без вопросов. Это было политическое решение. Так же как и губительное решение, что никто из нас не должен иметь в своем распоряжении никаких средств для установления или доказательства нашей онлайн-идентичности — еще одно политическое решение правительства США, только на этот раз оно явно было направлено на усиление власти Большой цифры.

Насколько другим был бы интернет без этого Нового огораживания? Представьте, что можно было бы сделать, если бы вы располагали цифровой идентичностью и могли доказать, что вы это вы, не полагаясь на комбинацию банковской карты и корпорации вроде Uber или Lyft, которая обрабатывает эту карту и все ваши последующие данные о поездках. Точно так же, как с помощью GPS вы определяете, где вы находитесь в данный момент, вы имели бы возможность транслировать через интернет, не обращаясь ни к кому за подтверждением: «Меня зовут Джордж, я нахожусь на углу улиц Аристотеля и Платона и направляюсь в аэропорт. Кто-нибудь хочет поучаствовать в торгах за мою поездку?» В течение нескольких секунд вы получили бы множество предложений от людей или организаций, имеющих лицензию на перевозку пассажиров, включая мудрый совет от муниципального транспортного управления: «Почему бы не воспользоваться метро, которое находится в трех минутах ходьбы от вашего местоположения и доставит вас туда намного быстрее, чем любая машина, которая будет стоять в пробке?» Увы, это невозможно.

В мире Интернета 2.0[25], сформировавшегося в результате Нового огораживания, вы регулярно вынуждены передавать свою личность какой-нибудь огороженной части цифрового пространства, например Uber или Lyft, или какой-либо другой частной компании. Когда вы заказываете поездку в аэропорт, их алгоритм отправляет к вам водителя по своему выбору с целью максимизировать обменную стоимость, которую компания, владеющая алгоритмом, извлекает как из вас, так и из водителя. Это Новое огораживание позволило разграбить цифровые общественные ресурсы, что привело к невероятному росту облачного капитала.

Я помню, как ты однажды объяснял мне, почему так восхищаешься древними кузнецами: потому что они не имели представления о Железном веке, который возвещали. Ими двигало что-то изнутри, какой-то импульс экспериментатора, когда они извлекали ковкой сталь из кричного (сыродутного) железа, как Микеланджело извлекал своего Давида из куска мрамора.

Разработчики, возвестившие недавно наступление Эпохи облачного капитала, были очень на них похожи. Движимые таким же любопытством и почти бескорыстным энтузиазмом, они экспериментировали с различными технологиями, целью которых было извлечение полезной информации из растущего мегалита данных в сердце интернета. Чтобы помочь нам найти веб-сайты, друзей, коллег, книги, фильмы и музыку, которые могли бы нам понравиться, они писали алгоритмы, способные классифицировать нас по кластерам интернет-пользователей со схожими шаблонами поиска и предпочтениями. Затем, внезапно, произошел прорыв, настоящая сингулярность: их алгоритмы перестали быть пассивными. Они начали проявлять способности, которые до сих пор ассоциировались исключительно с людьми. Они обрели агентность.

Для этого чудесного преображения потребовалось три качественных скачка. Первым был переход от простых линейных алгоритмов к тем, которые могли адаптировать свои по результатам своей деятельности — другими словами, перепрограммировать себя (технический термин для этого: машинное обучение). Второй скачок заменил стандартное компьютерное оборудование экзотическими «нейронными сетями». Третий и решающий скачок наполнил нейронные сети алгоритмами, способными к «обучению с подкреплением». Подражая той манере, в которой ты терпеливо знакомил меня сначала с оловом, затем с бронзой и, наконец, с железом и сталью, позволь мне познакомить тебя с этими тремя скачками поочередно.

Ранние алгоритмы напоминали кулинарные рецепты: обычные наборы пошаговых инструкций для получения заранее определенного результата (например, лазаньи). Позже алгоритмы были освобождены от обязанности достигать одного заранее определенного результата и могли выбирать, хотя и заранее запрограммированным образом, из меню возможных результатов тот, который лучше всего подходит для непредвиденных ситуаций, — то же самое, как сказать повару, что если фарш испортился во время приготовления, то вместо исходной версии на основе мяса следует приготовить вегетарианскую лазанью. Это был первый скачок.

Тем временем компьютерное оборудование, обеспечивающее работу алгоритмов, претерпевало собственные грандиозные изменения. Чтобы быстрее обрабатывать значительно больше информации, инженеры разработали конструкцию, представлявшую собой грубую имитацию нейронной структуры человеческого мозга — многоуровневой сетевой структуры, позволяющей соединять множество различных узлов, каждый из которых содержит полезную информацию[26]. Это был второй скачок. Но ключевым новшеством, которое вдохнуло в алгоритмы нечто похожее на агентность, стало третье.

Обучение с подкреплением было детищем инженеров-программистов, которые поняли, что алгоритмы обладают потенциалом оценивать собственную эффективность — и вносить улучшения — гораздо быстрее, чем любой человек. Чтобы добиться этого, они снабдили их двумя типами субалгоритмов (или подпрограмм): одна измеряет производительность алгоритма в то время, как сам он работает на огромной скорости, а другая (называемая функцией вознаграждения) помогает алгоритму изменять себя, чтобы улучшить свою производительность в соответствии с целями инженеров.

Используя нейронные сети для обработки гигантских объемов данных, алгоритмы, основанные на обучении с подкреплением, могут делать вещи, выходящие за рамки воображения Дона Дрейпера. Исследуя реакцию миллионов людей на свои подсказки миллиарды раз в час, они могут с молниеносной скоростью самообучаться не только влиять на нас, но и проделывать захватывающий новый трюк, на который, как мы видели ранее, теперь способны Alexa и ей подобные: подвергаться влиянию того, как они влияют на нас; воздействовать на себя по результатам анализа того, как они воздействуют на людей.

Как именно они это делают, полностью «скрыто под капотом». Даже люди, которые пишут такие алгоритмы, не понимают этого: как только алгоритм запущен, масштаб задействованных данных и скорость, с которой они обрабатываются, делают невозможным для любого человека проследить его маршрут через огромное дерево постоянно разрастающихся решений, даже если у человека есть доступ к полной записи его деятельности. Но предоставленные самим себе, постоянно отслеживающие и непрерывно реагирующие на результаты своих собственных действий, а затем на результаты своих реакций, эти «алго», как их называют, приобрели некоторые поразительные способности, которые не до конца понятны даже их собственным кодировщикам и программистам. Однако в этом нет ничего нового: вспомните, как финансовые инженеры в 1990-х и 2000-х использовали алгоритмы для создания деривативов такой невероятной сложности, что они сами не имели возможности узнать, что находится внутри них? Аналогично инженеры, разрабатывающие подобные облачные устройства — вроде Alexa — с целью создания автоматизированных систем, изменяющих наше поведение, придают этим системам такую сложность, что на самом деле не понимают, почему их системы делают то, что делают.

В нашей человеческой природе заложено быть уязвимыми для кого-либо или чего-либо, что, как нам кажется, понимает нас лучше нас самих. На самом деле мы, возможно, даже более уязвимы для алгоритмов, которые, как известно, не наделены разумом, чем для реальных людей, потому что нас легче усыпить ложным чувством безопасности. Мы притворяемся, что Alexa — это человек, поскольку мы не привыкли общаться с машинами, иначе общение с роботом было бы для нас смущающим или сверхъестественным опытом. Но тот факт, что мы знаем, что Alexa — не человек, позволяет смириться с ее обширными знаниям о нас, наличие которых в противном случае было бы отталкивающе жутким или пугающим. И в тот момент, когда мы относимся к ней будто это человек, хотя мы знаем, что это не так, мы наиболее уязвимы — готовы к попаданию в ловушку представления об Alexa как о нашем собственном, персональном механическом крепостном, подобном Пандоре. Увы, Alexa не крепостной. Это, скорее, часть облачного командного капитала, который с нашей помощью и посредством нашего собственного неоплачиваемого труда превращает в крепостных нас самих, чтобы еще больше обогатить своих владельцев.

Каждый раз, когда мы заходим в интернет, чтобы воспользоваться услугами этих алгоритмов, у нас нет выбора, кроме как заключить фаустовскую сделку с их владельцами. Чтобы использовать персонализированные услуги, предоставляемые алгоритмами, мы должны дать согласие на подчинение бизнес-модели, основанной на сборе наших данных, отслеживании нашей активности, невидимом курировании нашего контента. Как только мы подчинились этому, алгоритм начинает продавать нам товары, одновременно продавая наше внимание другим коммерсантам. В этот момент в работу включается некий более глубокий фактор, наделяющий владельцев алгоритмов огромной властью — предсказывать наше поведение, направлять наши предпочтения, влиять на наши решения, менять наше мнение, тем самым низводя нас до роли их неоплачиваемых слуг, чья работа заключается в предоставлении им нашей информации, нашего внимания, нашей идентичности и, самое главное, наших моделей поведения для обучения их алгоритмов.

Но является ли что-либо из этого действительно новым? Есть ли радикальные отличия у облачного капитала от других видов капитала, таких как инструменты кузнеца, паровые двигатели или телевизионный эфир, который Дон Дрейпер использовал для манипулирования нашей матрицей желаний? Он, безусловно, имеет не менее физическую форму, чем все перечисленные виды капитала, поскольку метафора облака — это всего лишь метафора. На самом деле он состоит из огромных хранилищ данных, содержащих бесконечные стойки серверов, соединенных охватывающей весь мир сетью датчиков и кабелей. Может, облачный капитал выделяется своей способностью командовать нами? Это тоже не уникально: история неудачи предприятия мистера Пиля в Западной Австралии продемонстрировала, что с первых дней капитализма все средства производства обладают командной властью — некоторые немного больше, другие немного меньше.

Нет, хотя облачный капитал может командовать нами беспрецедентно изощренными способами, ключ к пониманию его особой природы, как будет видно дальше, заключается в том, как он воспроизводит себя — и свою командную силу, — и этот процесс сильно отличается от тех, которыми воспроизводятся инструменты кузнеца, паровые двигатели или телевизионные программы.

Вот намек на то, что делает облачный капитал столь принципиально новым, непохожим и пугающим: до сих пор капитал воспроизводился на рынке труда — на фабрике, в офисе, на складе. С помощью машин наемные работники производили оборудование, которое продавалось для получения прибыли, которая, в свою очередь, финансировала их заработную плату и производство большего количества машин — так капитал накапливался и воспроизводился. Облачный капитал, напротив, может воспроизводить себя способами, которые не требуют оплачиваемого труда. Как? Приказав почти всему человечеству вносить свой вклад в его воспроизводство — бесплатно!

Но сначала давайте проведем важное различие: между влиянием Большой цифры на традиционное рабочее место, где условия труда более экстремальны, но, по сути, ничем не отличаются от условий труда фабричного рабочего XIX века, и ее влиянием на пользователей технологий в целом, что создает принципиально новые условия. Сделав это, мы увидим, что, в то время как рабочие стали «облачными пролетариями», мы все стали «облачными крепостными».

Какими бы новейшими ни были эти технологии, тот способ, которым их применяют для управления низкооплачиваемыми работниками на потогонной фабрике, насчитывает почти два столетия. Пытаясь изо всех сил угнаться за ритмом компьютерных устройств, которые отслеживают все их действия и диктуют темп каждого шага, работники склада Amazon мгновенно узнают себя в героях одного из твоих любимых фильмов Чарли Чаплина — «Новые времена» (1936). Складской работник, вынужденный проверять и сканировать тысячу восемьсот посылок в час, удивительно похож на персонажа Чаплина, фабричного рабочего, который пытается угнаться за внезапно ускорившейся конвейерной лентой, в итоге сходит с ума и падает в огромную машину, шестеренкой которой он никогда не сможет стать по-настоящему.

Когда Хуан Эспиноза, сборщик на складе Amazon в Стейтен-Айленде, высказал мнение, что «г-н Безос не смог бы отработать тайным проверяющим полную смену в этом месте», любой, кто знаком с фильмом Фрица Ланга «Метрополис» (1927), вспомнит сцену, в которой Фредер, сын правителя города, непреднамеренно спускается на промышленный уровень, где рабочие отчаянно пытаются удержать на одной линии массивные стрелки похожих на огромные часы машин. Потрясенный тем, что он обнаружил, Фредер в ужасе хватается за голову при виде машин, заставляющих рабочих двигаться в нечеловеческом темпе, безжалостно механизируя их.

Несколько лет назад ты спросил меня, значительно ли новые гаджеты Большой цифры изменили традиционный производственный процесс. «Незначительно, — ответил я, — по крайней мере пока». Пока человек продолжает оставаться частью полуавтоматических производственных линий, выполняя те задачи, которые не могут выполнить машины, темп работы работников-людей будет диктоваться машинами, чьей приоритетной задачей является выжимание последней капли производственной энергии из своих «коллег».

Я воображаю, как ты спрашиваешь, имеет ли значение, что на современных фабриках и складах этот контроль больше не осуществляется механическими устройствами с шестеренками, зубчатыми колесами, звездочками и приводными ремнями, а отдан алгоритмам, работающим на беспроводных устройствах, подключенных к нейронной сети компании? Нет, не очень. Облачные пролетарии — мой термин для наемных работников, доведенных до предела своих физических возможностей облачными алгоритмами, — страдают на работе так же, как и поколения пролетариев ранних, работавших на фабриках и складах.

Взять хотя бы «Механического турка» (Mechanical Turk) от Amazon, который компания описывает как «краудсорсинговую площадку, упрощающую для отдельных лиц и предприятий аутсорсинг своих процессов и работ распределенной рабочей силе, которая может выполнять эти задачи виртуально». Но давайте называть это тем, чем оно является: облачная потогонная система, где работники получают сдельную оплату за виртуальную работу. Там не происходит ничего, что Карл Маркс не проанализировал бы в полной мере в двадцать первой главе первого тома «Капитала», где он заявил: «сдельная плата является обильнейшим источником вычетов из заработной платы и капиталистического мошенничества». Нестабильная сдельная работа, добавил Маркс, «есть форма <…> наиболее соответствующая капиталистическому способу производства». Слушайте, слушайте!

Это не значит, что «алго» не отбрасывают свою длинную мрачную тень на заводские цеха. Напротив. Алгоритмы уже заменили начальство среднего звена в таких сферах, как транспорт, доставка и склад. И рабочие, вынужденные трудиться на эти алгоритмы, оказываются в модернистском кошмаре: некая бестелесная сущность, которая не только лишена человеческой эмпатии, но и физически к ней не способна, распределяет между ними работу по выбранной ею ставке, а затем контролирует время их отклика. Не подверженные никаким сомнениям, которые гложут даже самых бесчеловечных начальников, алго-менеджеры вольны сокращать оплачиваемые рабочие часы, увеличивать темп работы до безумного уровня или выгонять работников на улицу за «неэффективность». Рабочие, уволенные бездушным алгоритмом, попадают в кафкианскую спираль, не имея возможности поговорить с человеком, способным объяснить, почему их уволили[27].

Скоро, без сомнения, алгоритмы также разовьют способности к разрушению профсоюзов. Пока вы читаете эту книгу, ошеломляющие алгоритмы строят карты геномов из десятков тысяч молекул, составляющих ключевые белки супербактерий, которые угрожают нам смертью. Как только эти белки будут полностью расшифрованы, алгоритмы продолжат — снова без человеческого участия — разрабатывать экзотические антибиотики, способные уничтожить супербактерию — научный триумф века. Что может помешать аналогичному алгоритму разработать глобальную цепочку поставок, обходящую склады или фабрики, на которых профсоюзы могли бы, вероятно успешно, защищать права рабочих? Таким образом, профсоюзы могут быть ликвидированы еще до того, как будут созданы.

Итак, ответ — «да», облачный капитал превращает рабочие места в алго-фабрики из «Метрополиса», в которых из человеческих работников делают измученных непосильным трудом облачных пролетариев. И при этом с облачными пролетариями не происходит ничего такого, что обычные «земные» пролетарии, типа тех, которые работают на фабрике из «Новых времен», сочли бы удивительным. Короче говоря, облачный капитал продолжает делать с работниками фабрик, складов и других традиционных физических рабочих мест всё то же самое, что всегда делал традиционный, «земной», капитал — возможно, немного более эффективно.

Однако за пределами традиционных мест работы облачный капитал разрушает всё, что мы привыкли считать само собой разумеющимся.

Дон Дрейпер, возможно, был последним типичным представителем романтизма. Он относился к науке с подозрением, а к компьютерам — с презрением. Он идеализировал природу и любил колесить по дорогам на своем огромном кадиллаке. Он жил и дышал индивидуализмом. Он купался в ностальгии. Он обожал женщин, пока они не влюблялись в него — в этот момент он сбегал от них. Он опасался эмоций, потому что считал их высшим хранилищем прозрений человеческого духа. И он использовал свои таланты, чтобы превратить в товар эту смесь памяти, сантиментов, непостоянства и прозрений, чтобы извлечь из потребителей деньги, которые они в противном случае могли бы оставить себе.

Его алгоритмические двойники вроде Alexa, возможно, совсем не романтичны, но облачный капитал монетизирует наши эмоции эффективнее, чем когда-либо получалось у Дрейпера. Он тонко настраивает жизненную среду, используя наши привычки и предпочтения для стимулирования потребления, а затем использует наши реакции из коммуникации с ним, чтобы настроить свое воздействие еще точнее. Но это только начало. Помимо изменения нашего потребительского поведения способами, которые привели бы Дона Дрейпера в изумление и, возможно, даже в ужас, облачный капитал способен на гораздо более впечатляющий трюк: он может незаметно заставить нас прикладывать усилия непосредственно для его собственного воспроизводства, укрепления и развития.

Подумайте, из чего состоит облачный капитал: умное программное обеспечение, дата-центры, набитые серверами, вышки сотовой связи, тысячи миль оптоволокна. И всё же всё это было бы абсолютно бесполезно без «контента». Самая ценная часть облачного капитала — это не физические компоненты, а истории, опубликованные в Facebook*, видео, загруженные в TikTok и YouTube, фотографии в Instagram*, шутки и оскорбления в Twitter, обзоры на Amazon или карты наших перемещений в пространстве, позволяющие телефонам оповещать Google Maps о текущих пробках на дорогах. Предоставляя ему эти истории, видео, фотографии, шутки и перемещения, именно мы производим и воспроизводим — вне всяких рыночных отношений — запасы облачного капитала.

Это беспрецедентная ситуация. Работники General Electric, Exxon-Mobil, General Motors или любого другого крупного конгломерата получают в виде зарплаты и премий примерно восемьдесят процентов валового дохода компании. В небольших фирмах эта доля может быть еще больше. В то же время Большая цифра тратит на оплату штатных сотрудников менее одного процента доходов своих компаний. Причина в том, что оплачиваемый труд выполняет лишь малую часть работы, от которой зависит функционирование бизнесов Большой цифры. Большая часть работы выполняется миллиардами людей бесплатно.

Конечно, большинство из нас делают это добровольно и даже наслаждаются процессом. Трансляция мнений и обмен интимными подробностями нашей жизни с другими членами нашего цифрового племени, кажется, удовлетворяет какую-то извращенную потребность в самовыражении. Несомненно, при феодализме крепостные, обрабатывавшие свои родовые земли, терпели огромные лишения, но всё равно не считали желательным и даже не могли себе представить, что у них могут отнять их образ жизни, общую культуру и традиции. Так что суровая реальность продолжалась: в конце сезона сбора урожая землевладелец отправлял управляющих забрать львиную долю их продукции — не платя крепостным за это ни копейки. Так же и с нами, когда миллиарды людей вольно или невольно производят облачный капитал. Тот факт, что мы делаем это добровольно и даже испытываем удовольствие, не умаляет факта, что мы являемся неоплачиваемыми производителями — облачными крепостными, чей ежедневный самостоятельный труд обогащает крошечную группу мультимиллиардеров, проживающих в основном в Калифорнии или Шанхае.

В этом суть. Цифровая революция может и превращает наемных рабочих в облачных пролетариев, которые живут в вечном стрессе всё более нестабильной жизни под невидимой дланью алгоритмических боссов. Она, возможно, заменит всех Донов Дрейперов на мощные алгоритмы модификации поведения, скрытые за элегантными настольными устройствами, такими как Alexa. Но это не самое важное свойство облачного капитала. Главное достижение облачного капитала, намного превосходящее любое из его прочих достижений, — это то, как он революционизировал собственное воспроизводство. Настоящая революция, которую облачный капитал совершил в отношении человечества, — это превращение миллиардов из нас в добровольных облачных крепостных, охотно работающих бесплатно, чтобы воспроизводить облачный капитал на благо его владельцев.

«Заходя на amazon.com, вы покидаете мир капитализма. Несмотря на то что там происходят покупки и продажи, вы попадаете в новую реальность, которую нельзя считать рынком, пусть даже цифровым». Когда я говорю это, а я часто использую эту формулу на лекциях и в дебатах, люди смотрят на меня как на сумасшедшего. Но как только я начинаю объяснять, что я имею в виду, их страх за мой рассудок вскоре сменяется страхом за всех нас.

Представьте себе следующую сцену прямо из научно-фантастического рассказа. Вы переноситесь в город, полный людей, занимающихся своими делами, торгующих гаджетами, одеждой, обувью, книгами, песнями, играми и фильмами. Сначала всё выглядит нормально. Пока вы не начинаете замечать нечто странное. Оказывается, все магазины, да и вообще каждое здание в этом городе, принадлежат парню по имени Джефф. Он может и не владеть фабриками, которые производят товары, продаваемые в его магазинах, но он владеет алгоритмом, который берет комиссию с каждой продажи, и он решает, что можно продавать, а что нет.

Если бы на этом всё заканчивалось, это напоминало бы сцену из старого вестерна, когда одинокий стрелок въезжает в город и обнаруживает, что баром-салуном, продуктовым магазином, почтой, железной дорогой, банком и, естественно, шерифом командует жирный бандит. Но на этом всё не заканчивается. Оказывается, что Джефф владеет не только магазинами и общественными зданиями. Он также владеет землей, по которой вы ходите, скамейкой, на которой вы сидите, даже воздухом, которым вы дышите. Фактически в этом странном городе всё, что вы видите (и не видите), регулируется алгоритмом Джеффа: мы с вами можем идти рядом друг с другом, наши глаза смотрят в одном направлении, но вид, предоставляемый нам алгоритмом, полностью индивидуален, тщательно отобран в соответствии с приоритетами Джеффа. Все, кто перемещается по amazon.com, кроме Джеффа, бродят в алгоритмически сконструированной изоляции.

Это не рыночный город. Это даже не некая форма гиперкапиталистического цифрового рынка. Даже самые уродливые рынки являются местами встреч, где люди могут взаимодействовать и обмениваться информацией достаточно свободно. На самом деле это даже хуже, чем полностью монополизированный рынок — там, по крайней мере, покупатели могут общаться друг с другом, формировать ассоциации, возможно, организовывать потребительский бойкот, чтобы заставить монополиста снизить цену или улучшить качество. Но в мире Джеффа всё устроено не так, там отношения между всем и всеми регулируются не беспристрастной невидимой рукой рынка, а опосредованы алгоритмом, который работает на рост прибыли Джеффа и пляшет исключительно под его дудку.

Если это недостаточно страшно, чтобы напугать вас, вспомните, что это тот же алгоритм, который с помощью Alexa обучил вас тренировать его для производства ваших желаний. Разум восстает против такой чудовищной наглости. Тот же самый алгоритм, который мы помогаем обучать в режиме реального времени, чтобы он мог лучше исполнять наши сокровенные желания, изменяет наши предпочтения и управляет выбором и доставкой товаров, которые удовлетворят эти предпочтения. Это то же самое, как если бы Дон Дрейпер мог не только внедрять нам жажду купить определенные продукты, но и обрел суперспособность мгновенно доставлять их к нашему порогу, обходя любого потенциального конкурента, и всё это в интересах увеличения богатства и власти парня по имени Джефф.

Такая концентрация власти должна пугать до смерти либерально настроенных людей. Любой, кто привержен идее свободного рынка (не говоря уже об автономии своего «я»), должен признать, что облачный капитал — это колокольный звон на его похоронах. Это также должно встряхнуть рыночных скептиков, в частности социалистов, избавив их от самодовольного убеждения, что amazon.com является злом, потому что представляет собой экстремальное выражение капиталистического рынка. На самом деле это нечто гораздо худшее.

— Если это не капиталистический рынок, то куда, во имя Господа, мы попадаем, когда заходим на amazon.com? — спросил меня несколько лет назад студент Техасского университета.

— В нечто вроде цифрового феода, — инстинктивно ответил я. — Посткапиталистического феода, чьи исторические корни — в докапиталистической Европе, но чья неприкосновенность сегодня поддерживается футуристическим, антиутопическим типом облачного капитала.

С тех пор я пришел к убеждению, что это был достаточно точный ответ на сложный вопрос.

При феодализме властитель, называемый «сюзерен», предоставлял так называемые феоды своим подчиненным, называемым вассалами. Эти феоды давали вассалам формальное право экономически эксплуатировать владения сюзерена — например, собирать на них урожай или пасти скот — в обмен на часть продукции. Затем сюзерен отправлял своего шерифа, чтобы тот контролировал производство феодалов и собирал то, что ему причиталось. Отношения Джеффа с продавцами на amazon.com не слишком отличаются от этой схемы. Он предоставляет им облачные цифровые феоды за определенную плату, а его алго-шериф обеспечивает порядок и собирает долю, причитающуюся сюзерену.

Amazon был только началом. Alibaba применила те же методы для создания похожего облачного феода в Китае. Аналогичные платформы электронной коммерции, предлагающие вариации на тему Amazon, появляются повсюду, как на Глобальном Юге, так и на Глобальном Севере. Но гораздо важнее то, что в других промышленных секторах также возникает облачный феодализм. Возьмем, к примеру, Tesla — успешную компанию по производству электромобилей Илона Маска. Одна из причин, по которой финансисты ценят ее намного выше, чем Ford или Toyota, заключается в том, что каждая электрическая цепь в ее автомобилях подключена к облачному капиталу. Помимо предоставления компании возможности удаленно выключить любой из проданных автомобилей, если, например, водитель не обслуживает его так, как того хочет компания, владельцы Tesla в процессе обычной эксплуатации отправляют в компанию — в режиме реального времени — информацию (включая то, какую музыку они слушают!), которая обогащает ее облачный капитал. Они могут не считать себя облачными крепостными, но, увы, именно таковыми они и являются — гордые владельцы новых чудесных аэродинамических блестящих автомобилей Tesla.

Потребовались умопомрачительные научные прорывы, фантастически звучащие концепции нейронных сетей и бросающие вызов воображению программы искусственного интеллекта, чтобы достичь чего? Чтобы превратить рабочих, трудящихся на складах, водителей такси и доставщиков еды в облачных пролетариев. Чтобы создать мир, в котором рынки всё больше заменяются облачными феодами. Чтобы заставить традиционные бизнесы играть роль вассалов. И чтобы превратить всех нас в облачных крепостных, приклеенных к нашим смартфонам и планшетам, жадно производящих облачный капитал, который отправляет наших новых повелителей на седьмое небо от счастья.

Если бы мне пришлось назвать одну вещь, которой я научился у тебя, это была бы способность наслаждаться противоречиями.

Ты поклонялся железу, но тебя трогали до слез тирады Гесиода против Железного века. Ты связал свою судьбу с коммунистами, прекрасно понимая, что, если твоя сторона победит, ты окажешься в ГУЛАГе. Ты был влюблен в каждую печь, трубу, конвейерную ленту и кран на сталелитейном заводе, где ты работал, но испытывал ужас от желания его хозяев механизировать, отчуждать и обесчеловечивать труд работавших на них людей.

Вот почему я хотел поговорить с тобой об облачном капитале. Потому что ты знал, как восхищаться им и ненавидеть его одновременно. И потому, что через это противоречие ты бы понял, что облачный капитал является ключом к ответу на твой вопрос о влиянии интернета на капитализм.

Капитализм появился, когда владельцы средств производства (паровых двигателей, станков, прядильных машин, телеграфных столбов и т. д.) приобрели власть управлять людьми и странами — власть, которая впервые значительно превзошла власть землевладельцев. Это была Великая трансформация, ставшая возможной благодаря предварительной приватизации общинных земель. То же самое и с облачным капиталом. Чтобы обрести еще большую управляющую власть, ему также потребовалась предварительная приватизация другого важного общего достояния: Интернета 1.0.

Как и весь капитал с момента зарождения капитализма, облачный капитал можно рассматривать как огромную машину производства и изменения поведения: он производит чудесные устройства и власть (для своих владельцев), позволяющую управлять людьми, которые им не владеют. Но на этом сходство между «земным» и облачным капиталом заканчивается и начинаются различия между обычными и облачными капиталистами.

Раньше, чтобы использовать силу капитала управлять людьми и заставлять их работать быстрее, а потреблять больше, капиталистам требовались два типа профессионалов: менеджеры и маркетологи. Эти две профессии в сфере услуг достигли наибольшей известности под эгидой послевоенной техноструктуры и даже стали популярнее, чем банкиры и страховые брокеры. Создавались новые блестящие бизнес-школы, где студентов MBA знакомили с черной магией эффективного принуждения рабочей силы к взрывному росту производительности труда. Рекламные и маркетинговые отделы взращивали поколение Донов Дрейперов.

Затем появился облачный капитал. Одним махом он автоматизировал обе функции. Исполнение властной функции капитала по управлению рабочими и потребителями было передано алгоритмам. Это был гораздо более революционный шаг, чем замена рабочих промышленными роботами на сборочных конвейерах в автомобильной промышленности. В конце концов, промышленные роботы просто продолжают работу, которую переход к автоматизации в промышленности начал еще до луддитов: делать пролетариев ненужными, или более несчастными, или и то и другое. Нет, поистине историческим прорывом стала автоматизация власти капитала по управлению людьми за пределами фабрики, магазина или офиса — превращение всех нас, облачных пролетариев и всех остальных, в облачных крепостных, находящихся в прямом (и неоплачиваемом) служении облачному капиталу без посредничества какого-либо рынка.

Между тем всё большему числу традиционных капиталистических производителей не остается ничего иного, кроме как продавать свои товары на условиях и по усмотрению облачных капиталистов, выплачивая им положенный оброк за эту привилегию, всё крепче связывая себя с ними отношениями, ничем не отличающимися от отношений вассалов со своими феодальными сюзеренами.

Итак, вернемся к твоему вопросу, папа: «Теперь, когда компьютеры могут говорить друг с другом, не сделает ли эта сеть свержение капитализма окончательно невозможным? Или, может быть, она наконец раскроет тайну его ахиллесовой пяты?» С одной стороны, рост облачного капитала укрепил, усилил и значительно расширил триумф капитала над трудом, обществом и, что катастрофично, природой. И всё же вот противоречие: делая это, облачный капитал одновременно возвестил о приходе технофеодальной системы, которая во многих сферах жизни уже убила капитализм и постепенно заменяет его везде.

В юности ты мечтал о том времени, когда труд сбросит с себя ярмо капиталистического рынка. Я тоже. Увы, произошло нечто больше похожее на противоположное: капитал сбросил с себя ярмо капиталистического рынка! И пока капитал делает свой победный круг, капитализм отступает. Софизм, чтобы подсластить пилюлю нашего поражения? Не совсем — как я собираюсь показать в главе 5. А пока, однако, давай рассмотрим, возможно, самый удивительный и убедительный аспект упадка капитализма: историю о том, как облачные капиталисты совершили этот поразительный подвиг и как прибыль, некогда движущая сила капиталистических экономик, стала для них… необязательной.