Технофеодализм

Глава 5. Что в имени тебе моем?

Действие романа «Дафнис и Хлоя» — старейшего сохранившегося любовного романа — разворачивается на острове Лесбос. Написанный во II веке нашей эры, он рассказывает о двух молодых людях, которые испытывают чувства друг к другу, но они настолько невинны, что не понимают, что происходит и что с этим делать. Только когда Хлоя начинает искать слова, чтобы описать красоту Дафниса, она начинает в него влюбляться.

«Когда слово правильно определено», — писала Симона Вейль в 1937 году, оно помогает «нам понять некоторую конкретную реальность или конкретную цель, или метод деятельности. Прояснить мысль, дискредитировать по сути бессмысленные слова и определить использование других с помощью точного анализа — делать это, как бы странно это ни звучало, может быть способом спасения человеческих жизней»[42].

Заманчиво думать, что на самом деле не имеет значения, как мы называем систему, в которой живем. Технофеодализм или гиперкапитализм, система такова, какова она есть, какое бы слово мы ни использовали для ее описания. Возможно, заманчиво, но совершенно неправильно. Громадное значение имеет использование слова «фашистский» только для тех режимов, которые действительно к ним относятся, и отказ от него для описания режимов, которые, какими бы омерзительными они ни были, не являются ими. Назвать вспышку вирусной инфекции пандемией может оказаться жизненно необходимым для мобилизации людей для борьбы с ней. Аналогично с глобальной системой, в которой мы живем сегодня: слово, которое мы используем для ее описания, может существенно повлиять на то, будем ли мы склонны увековечивать и воспроизводить ее, или же мы сможем подорвать или даже свергнуть ее.

Предположим, что мы живем в 1770-х, когда первые паровые двигатели начали приводить в действие водяные насосы, откачивающие воду из шахт и вращавшие колеса «темных фабрик сатаны» (по Уильяму Блейку[43]). Глядя, как их трубы извергают густой дым, который стелется вдоль реки Клайд в Бирмингеме и поднимается над Манчестером, мы бы не ошиблись, заговорив о зарождающемся «промышленном феодализме» или «рыночном феодализме». Технически мы были бы правы.

В тот период и в течение еще минимум целого столетия, куда бы мы ни взглянули, везде был феодализм. Феодалы господствовали в сельских районах, владели безусловным правом собственности на большинство домов в городских кварталах, командовали армиями и флотами, председательствовали в парламентских комитетах и правительственных органах. Даже в 1840-х, когда Маркс и Энгельс писали свой манифест, ставший ответом на наблюдаемые по всему миру последствия появления нового капиталистического класса, большая часть товарного производства всё еще осуществлялась под эгидой старого феодального класса, помещиков. Земельная собственность оставалась главным источником политической власти, а рента продолжала быть сильнее прибыли, особенно после Наполеоновских войн, когда землевладельцы вернули себе преимущество перед капиталистами, запретив импорт зерна своими Хлебными законами[44].

И всё же что-то критически важное было бы потеряно, если бы те, кто формировал язык той эпохи, не захотели отказаться от слова «феодализм», решив называть зарождающуюся систему не капитализмом, а промышленным или рыночным феодализмом. Смело называя ее капитализмом за столетие до того, как капитал стал доминирующей силой нашего общества, они открыли человечеству глаза на Великую трансформацию, разворачивавшуюся вокруг них в тот самый момент.

Куда бы мы ни взглянули сегодня, мы видим капитализм. Капиталисты продолжают владеть практически всем и управлять военно-промышленным комплексом. Они доминируют в парламентах, правительственных органах, СМИ, центральных банках и во всех могущественных мировых институтах, таких как Международный валютный фонд, Всемирный банк, Парижский клуб и Всемирная торговая организация. Рынки продолжают управлять жизнью, формировать умы и будоражить воображение миллиардов людей. Прибыль остается святым Граалем для масс, борющихся за выживание, а также для тех богатых людей, которые верят в получение прибыли как в самоцель. И так же, как Наполеоновские войны открыли второе дыхание феодальной власти, украинский конфликт и его инфляционные последствия возрождают силу «земного» капитала, оживив даже умирающую индустрию ископаемого топлива. И всё же, как и в 1770-х, описывать зарождающуюся у нас на глазах систему в терминах прошлого — называть ее гиперкапитализмом, или капитализмом платформ, или капитализмом рантье — значило бы не только расписаться в недостатке воображения, но и упустить момент Великой трансформации нашего общества, которая происходит сегодня.

Мы видели, как облачный капитал возник с появлением общественного интернета (internet commons), и что он отличается от других видов капитала своей способностью воспроизводить себя без каких-либо затрат для своего владельца, превращая всех нас в облачных крепостных. Мы видели, как с переходом в онлайн Amazon начал работать как облачный феод, а традиционные бизнесы, выступая в качестве вассалов, платят Джеффу Безосу десятину за право им пользоваться. И мы видели, как облачные капиталисты из Большой цифры добились всего этого: оседлав потоки денег центральных банков, которые сделали прибыль необязательной. В конце предыдущей главы мы рассмотрели два непосредственных результата этого: постоянно растущая стоимость PropCom этого мира позволила частному капиталу выводить все активы, до которых они могут дотянуться, в то время как «Большая тройка» установила своего рода коллективную монопольную власть над целыми секторами промышленности. Так что же, по сути, изменилось? Что, если использовать самые простые термины, отличает этот мир от предыдущего, требуя, чтобы мы отказались от слова «капитализм» и заменили его на «технофеодализм»? Как я уже упоминал в конце предыдущей главы, всё очень просто: это торжество ренты над прибылью.

Что нужно сделать, чтобы капитализм умер? В юности у тебя был точный ответ: капитализм умрет, как доктор Франкенштейн, от своей собственной руки, закономерно став жертвой своего величайшего творения: пролетариата. Ты был убежден, что капитализм порождает две великие армии, обреченные на столкновение: капиталистов, которые физически не имели дела с теми революционными технологиями, которыми они владели; и пролетариев, которые проводили свои дни и ночи, работая в, на, под или с этими технологическими чудесами — от торговых судов и железных дорог до тракторов, конвейерных лент и промышленных роботов. Революционные технологии не представляли угрозы для капитализма, но ее представляли революционные рабочие, которые знали, как управлять этими невероятными машинами.

Чем больше капитал доминировал в глобальной экономической и политической сфере, тем ближе две армии были к тому, чтобы схлестнуться друг с другом в решающей битве. Когда она завершится, впервые добро победит зло в планетарном масштабе. Таким образом, горькое разделение человечества на владеющих и невладеющих будет ликвидировано. Ценность больше не будет сводиться к цене. И человечество наконец примирится с самим собой, превратив технологию из своего хозяина в своего слугу.

На практике твое видение означало бы рождение настоящей, технологически продвинутой социалистической демократии. Общественный капитал и земля были бы задействованы в производстве товаров, необходимых обществу. Менеджеры отвечали бы перед сотрудниками, которые их избрали, перед клиентами и обществом в целом. Прибыль больше не действовала бы как движущая сила, потому что различие между прибылью и заработной платой больше не имело бы смысла: каждый сотрудник стал бы равноправным акционером, а его заработная плата вычиталась бы из чистой прибыли его предприятия. Одновременная смерть рынка акций и рынка труда превратила бы банковское дело из азартной игры в скучный, напоминающий коммунальные услуги сектор. Рынки и концентрированное богатство, следовательно, утратили бы свою зверскую власть над сообществами, что позволило бы коллективно решать, как обеспечивать всеобщее здравоохранение, образование и защиту окружающей среды.

В реальности всё сложилось совершенно иначе. Даже в таких западных странах, как Германия (и в течение некоторого времени Великобритания), где возникали сильные национальные профсоюзы, наемный труд не смог эффективно организоваться и в конечном счете смирился с идеей капитализма как «естественной» системы. Солидарность между рабочими Севера и Юга остается неосуществленной мечтой, а капитал продолжал набирать силу с каждым годом. При этом там, где революционеры, присягнувшие воплотить в жизнь твое видение, добились успеха, жизнь рано или поздно становилась похожей на нечто среднее между «Скотным двором» и «1984» Джорджа Оруэлла. Я никогда не забуду, как однажды, рассказывая ужасные истории о годах, проведенных в лагерях для греческих левых, ты признался, что больше всего тебя беспокоило ощущение, что, если бы наша сторона пришла к власти, ты, вероятно, оказался бы в той же тюрьме, только с другими охранниками. Это хорошо резонирует с разочарованием подлинных левых по всему миру: хорошие люди, искренне преданные идее справедливости, вроде тебя, оказываются либо в ГУЛАГе, охраняемом их бывшими товарищами, либо, что еще хуже, занимают высокие должности во власти такого рода, которая ненавистна их собственной идеологии.

Тем не менее твой прогноз почти сбылся, хотя и не так, как ты бы хотел. Капитализм действительно погибает от собственных рук, закономерно став жертвой своего величайшего творения: но не пролетариата, а облачных капиталистов. И мало-помалу два великих столпа, на которых держался капитализм — прибыль и рынки, заменяются. Увы, вместо посткапиталистической системы, которая должна была наконец-то примирить человеческие разногласия и положить конец эксплуатации людей и планеты, возникает другая, которая углубляет и универсализирует эксплуатацию такими способами, которые до сих пор могли вообразить себе разве что писатели-фантасты. Оглядываясь назад, хочется задать себе вопрос: папа, почему мы позволяли себе поддаться успокаивающему заблуждению, что смерть чего-то плохого обязательно принесет что-то лучшее? Сокрушительный вопрос Розы Люксембург «Социализм или варварство?»[45] не был риторическим. Ответом на него вполне могло бы стать варварство — или вымирание.

Значит, нам нужна новая история, которая сможет объяснить не то, что бы мы хотели, а то, что происходит на самом деле, и это будет история о том, как рента — определяющая экономическая черта феодализма — организовала свое победоносное возвращение.

Функционирование института ренты при феодализме понять достаточно легко: благодаря случайности рождения или по королевскому указу феодал получал определенные права на распоряжение участком земли, в том числе позволявшие ему предъявлять требование на часть урожая, произведенного крестьянами, которые родились и выросли на этой земле. При капитализме понимать значение ренты и отличать ее от прибыли гораздо сложнее, о чем свидетельствуют мои личные наблюдения, когда, будучи преподавателем университета, я пытался помочь своим студентам уяснить разницу между ними.

Арифметически разницы между ними нет: и рента, и прибыль исчисляются как деньги, оставшиеся после оплаты расходов. Разница более тонкая, качественная, почти абстрактная: прибыль зависима от рыночной конкуренции, а рента — нет. Причина в их различном происхождении. Рента вытекает из привилегированного доступа к дефицитным — то есть существующим в ограниченном количестве — ресурсам, таким как плодородная почва или участок, богатый ископаемыми; сколько бы денег вы ни вкладывали, вы не сможете произвести этих ресурсов больше, чем их существует. Прибыль, напротив, течет в карманы предприимчивых людей, которые инвестировали в создание вещей, которых иначе не существовало бы, — таких как лампочка Эдисона или iPhone Джобса. Именно этот факт — что эти товары были изобретены и созданы, и поэтому они могут быть переизобретены или улучшены кем-то другим, — делает прибыль уязвимой для конкуренции.

Когда Sony изобрела Walkman, первый мобильный и персональный Hi-Fi-плеер, она получила существенную прибыль. Затем конкуренция со стороны подражателей свела на нет прибыль Sony, пока, в конце концов, Apple не вышла на рынок со своим iPod, отправив всех конкурентов на свалку истории. Для рантье, напротив, рыночная конкуренция — лучший друг. Если Джек владеет зданием в районе, который делается более облагороженным в результате того, что другие владельцы вкладывают средства в его джентрификацию, собираемая им арендная плата увеличится, даже если сам он ничего предпринимать не будет — он буквально богатеет во сне. Чем предприимчивее соседи Джека и чем больше они инвестируют в этот район, тем выше он может поднимать арендную плату.

Капитализм победил, когда прибыль взяла верх над рентой, исторический триумф, совпавший с трансформацией производительного труда и собственности в товары, которые продавались через рынки труда и рынки акций соответственно. Это была не только экономическая победа. В то время как рента источала миазмы вульгарной эксплуатации, прибыль претендовала на моральное превосходство, выдавая себя за справедливую награду смелым предпринимателям, рискующим всем, прокладывая путь кораблю созидания через бурные течения конкурентных рынков. Тем не менее, несмотря на триумф прибыли, рента не исчезла окончательно, пережив Золотой век капитализма так же, как остатки ДНК наших древних предков, включая давно вымерших змей и микробов, продолжают прятаться в ДНК человека.

Капиталистические мегакорпорации, такие как Ford, Edison, General Electric, General Motors, ThyssenKrupp, Volkswagen, Toyota, Sony и все остальные, генерировали прибыль, которая многократно превышала ренту и помогала капитализму в его восхождении к мировому господству. Однако подобно рыбам-прилипалам, паразитирующим в тени больших акул, некоторые рантье не только выживали, но и неплохо процветали, питаясь щедрыми объедками, оставшимися после прибыли. Например, нефтяные компании получали гигантские земельные ренты за право на разработку определенных участков земли или дна океана — не говоря уже о незаслуженной привилегии наносить вред планете без каких-либо компенсаций.

Естественно, нефтяные компании пытаются легитимизировать свою добычу, представляя ее как капиталистическую прибыль и преувеличивая степень, в которой их доходы являются вознаграждением за инвестиции в интеллектуальные, недорогие технологии бурения, без которых (что, несомненно, правда) добытая нефть будет дороже нефти конкурентов. То же самое касается и девелоперов, земельная рента которых многократно превосходит прибыль от инновационной архитектуры. Или с приватизированными сетями электро- или водоснабжения, чьи доходы в основном обусловлены тарифными платежами, то есть рентой, которую им позволил извлекать политический класс. Всех этих мегарантье объединяет один мотив: они очень сильно хотели бы легитимизировать свою ренту, замаскировав ее под прибыль — что-то вроде отмывания прибыли от своей ренты.

После Второй мировой войны положение ренты улучшилось относительно простого выживания при раннем капитализме: она начала возрождаться благодаря связям в зарождающейся техноструктуре — по протекции сетей гигантских корпораций с огромными ресурсами, производительными мощностями и рыночным охватом, выросших из военной экономики. Прозорливые маркетологи и креативные рекламодатели, нанятые техноструктурой, помогли этому, изобретя нечто гениальное: лояльность к бренду.

Лояльность к бренду дает владельцу торговой марки возможность повышать цены, не теряя клиентов. Эта ценовая премия отражает более высокий статус покупателей Mercedes-Benz или компьютера Apple по сравнению с покупателями, скажем, более дешевого эквивалента, произведенного Ford или Sony. Эти премии составляют ренту бренда. К 1980-м брендинг достиг такой силы и изощренности в извлечении ренты «из воздуха», что молодые начинающие предприниматели меньше заботились о том, кто, где и как что-то производит, чем о владении правильными брендами.

Если в 1950-х идея лояльности бренду дала ренте шанс возродиться и расцвести, то облачный капитал, появившийся в нулевых, дал ей возможность отомстить прибыли и с триумфом вернуться. Ведущую роль в этом сыграла корпорация Apple. До появления iPhone гаджеты Стива Джобса были классическим примером товаров высшего класса, которые продавались по премиальным ценам, отражающим существенную ренту бренда, — так же, как Rolls-Royce и обувь Prada. Компания выдержала жесткую конкуренцию со стороны Microsoft, IBM, Sony и армии менее крупных конкурентов, продавая настольные компьютеры, ноутбуки и iPod, отличающиеся тщательно продуманным прекрасным дизайном и знаменитым удобством использования, что в конечном счете позволило Apple взимать значительную ценовую премию. Однако прорывом, превратившим Apple в компанию стоимостью в триллион долларов, стал iPhone — не только потому, что это был отличный и технически передовой мобильный телефон с большим экраном, но и потому, что он дал Apple ключ к совершенно новому сундуку с сокровищами: облачной ренте.

Гениальным ходом, который дал Стиву Джобсу возможность взимать ренту за доступ к облаку, стала его радикальная идея пригласить «сторонних разработчиков» использовать бесплатное программное обеспечение Apple для создания приложений, которые будут продаваться эксклюзивно через Apple Store. Одним махом Apple создала армию неоплачиваемых рабочих и вассальных капиталистов, чей упорный труд дал массу возможностей, доступных исключительно владельцам iPhone в виде тысяч желаемых приложений, которые инженеры Apple никогда не смогли бы создать сами в таком разнообразии или объеме.

Внезапно iPhone стал гораздо большим, нежели просто желанным телефоном. Это был билет в огромный Луна-парк возможностей, которые не могла предоставить ни одна другая компания по производству смартфонов. Даже если бы конкурент Apple, скажем, Nokia, Sony или Blackberry, сумел быстро отреагировать, выпустив более умный, быстрый, дешевый и красивый телефон, это не имело бы значения: только iPhone открывал ворота в Apple Store. Почему Nokia, Sony или Blackberry не сделали свой магазин? Потому что было слишком поздно: при таком количестве людей, подписанных на Apple Store, тысячи сторонних разработчиков не собирались тратить свое время и усилия на разработку приложений для десятка других, менее популярных платформ. Чтобы быть конкурентоспособными, неоплачиваемые сторонние разработчики Apple, в основном коллективы программистов или небольшие капиталистические фирмы, не имели другого выбора, кроме как работать через Apple Store. Чего им это стоило? Тридцатипроцентной феодальной ренты в пользу Apple от своих доходов. Таким образом, вассальный капиталистический класс вырос из плодородной почвы первого облачного феода: Apple Store.

Только одному конгломерату, помимо Apple, удалось убедить значительную часть этих разработчиков создавать приложения для собственного магазина: Google. Задолго до появления iPhone поисковая система Google стала центральным элементом облачной империи, которая включала электронную почту Gmail и видеохостинг YouTube, а позже к ним прибавились облачное хранилище Google Drive, навигация Google Maps и множество других онлайн-сервисов. Стремясь использовать преимущества своего доминирования с помощью облачного капитала, корпорация Google следовала другой стратегии, нежели Apple. Вместо того чтобы разрабатывать и производить физическое устройство — телефон — для конкуренции с iPhone она разработала Android — операционную систему, которую можно было бесплатно установить на смартфон любого производителя, включая Sony, Blackberry и Nokia, которые решили ее использовать. Идея заключалась в том, что если достаточное количество конкурентов Apple установят ее на свои телефоны, то пул смартфонов, работающих на программном обеспечении Android, будет достаточно большим, чтобы привлечь сторонних разработчиков для создания приложений не только для Apple Store, но и для магазина, работающего на программном обеспечении Android. Так Google создала Google Play, единственную серьезную альтернативу Apple Store.

Android был ни лучше ни хуже операционных систем, которые Sony, Blackberry, Nokia и другие создавали — или могли создать — самостоятельно. Но он обладал суперсилой: огромным облачным капиталом Google, действовавшим в качестве магнита для сторонних разработчиков, которых Sony, Blackberry, Nokia никогда не смогли бы привлечь самостоятельно. Могли ли они сопротивляться? Хотя и неохотно, но они были вынуждены принять роль вассальных капиталистических производителей телефонов, живущих на крохи прибыли от продажи своего оборудования, в то время как Google загребала облачную ренту, производимую другой толпой вассальных каперов и капиталистов: сторонние разработчики теперь выпускали приложения для продажи через Google Play.

В результате сформировалась мировая индустрия смартфонов с двумя доминирующими облачными корпорациями, Apple и Google, причем основная часть их богатства производилась неоплачиваемыми сторонними разработчиками, с продаж которых они оставляли себе фиксированную долю. Это не прибыль. Это облачная рента, цифровой эквивалент земельной ренты.

В течение этого же десятилетия Amazon усовершенствовала собственную формулу продажи физических товаров через глобальную цепочку поставок, проходящую по их облачной вотчине — amazon.com, динамику которой мы уже рассмотрели. Благодаря алгоритмически управляемой формуле электронной коммерции Amazon облачная рента больше не ограничивалась цифровым миром.

Финансируемые деньгами центральных банков, подкрепляемые средствами частного капитала, эти облачные феодалы расширили свои облачные вотчины на весь мир, извлекая гигантскую облачную ренту как из вассальных капиталистов, так и из облачных крепостных. Парадоксальным образом число капиталистов, полагающихся на добрую старую прибыль, росло, даже несмотря на то, что их норма прибыли снижалась, а власть исчезала. Аналогичным образом эти вассальные капиталисты продолжали пользоваться командной властью над большинством рабочей силы, зависящей от заработной платы, и продолжали владеть по крайней мере некоторыми из средств производства: своими компьютерами, своими автомобилями и фургонами, возможно, офисами, складами или фабриками. На самом деле далеко не все вассальные капиталисты являются мелкими ремесленниками, некоторые из них — крупные капиталистические корпорации. Но неважно, большие или маленькие, могущественные или нет, все вассальные капиталисты по определению в большей или меньшей степени зависят от продажи своих товаров через сайты электронной коммерции, будь то Amazon, eBay или Alibaba, при этом значительная часть их чистой прибыли отбирается облачными феодалами, от которых они зависят.

Тем временем пока Amazon заманивал производителей физических продуктов в свою облачную вотчину, другие облачные капиталисты сосредоточили свое внимание на прекариате. Такие компании, как Uber, Lyft, Grubhub, DoorDash, Instacart на Глобальном Севере, и их подражатели в Азии и Африке подключили к своим облачным вотчинам огромное количество водителей, курьеров, уборщиков, рестораторов, даже «специалистов по выгуливанию собак», взимая с этих сдельно оплачиваемых работников фиксированную долю их заработка. Облачную ренту.

Недавно я пересматривал немые домашние фильмы, снятые на кинопленку Super 8, коробку которых ты оставил мне в доме в Палеон-Фалироне, большинство снято во время твоих путешествий в 1960-х, когда по первому требованию сталелитейная компания, на которую ты работал, вручала тебе билет на самолет в Америку, Японию и Европу, чтобы ты закупил там самое современное оборудование, или в бывшие колонии Запада, чтобы ты помог агентам, обеспечивающим бесперебойные поставки высококачественной железной руды и коксующегося угля, подтвердить качество сырья. Одна из найденных мной кинопленок была помечена «1964 — Индонезия». Бόльшая часть отснятого материала посвящена автомобильной поездке из Джакарты. Рассматривая пейзажи, которые ты снимал, проезжая милю за милей по оживленным проселочным дорогам, я не мог не заметить придорожные варунги, вокруг которых собирались десятки местных жителей. Варунги, как ты объяснил, похожи на наши киоски в Греции, где дешево продают повседневные товары: от напитков, авторучек и газет до шампуня, аспирина и телефонных услуг.

Ты бы удивился, узнав, что Bukalapak, индонезийская фирма, занимающаяся облачными технологиями, скупила более трех с половиной миллионов варунгов, оцифровывая их услуги не только с целью перевода в облако местных небольших торговых точек, но и для финансиализации местных сообществ, которые от них зависят, с помощью ростовщических микрокредитов, дорогих цифровых денежных переводов и базовых банковских услуг. Джефф Безос, не теряя времени, отправил Jeff Bezos Expeditions в Индонезию и в 2021-м начал инвестировать в конкурента Bukalapak[46]. Valar Ventures Питера Тиля, сооснователя PayPal, раннего инвестора Facebook* и инициатора Palantir, делает то же самое. Так же поступил и крупный китайский технологический конгломерат Tencent.

От владельцев фабрик на Среднем Западе Америки до поэтов, пытающихся продать свою последнюю антологию, от водителей лондонского Uber до индонезийских уличных торговцев — все теперь зависят от какого-нибудь облачного феода, предоставляющего доступ к клиентам. Это своего рода прогресс. Прошли те времена, когда для сбора ренты феодалы нанимали головорезов, чтобы те ломали вассалам колени или проливали их кровь. Облачным капиталистам не нужно нанимать судебных приставов для конфискации имущества или выселения неплательщика. Ведь каждый вассальный капиталист знает, что с удалением ссылки с сайта своего облачного сюзерена он потеряет доступ к большинству своих клиентов. А с удалением одной-двух ссылок из выдачи поисковой системы Google или с нескольких сайтов электронной коммерции и из социальных сетей он может вообще исчезнуть из онлайн-мира. Отмытый и хорошо надушенный технотеррор — основа технофеодализма.

Если смотреть на эту картину в целом, становится очевидным, что мировая экономика всё меньше и меньше нуждается в смазке, которой раньше была прибыль, и всё больше зависит от облачной ренты. И поэтому восхитительная антиномия нашей эпохи становится очевидной: капиталистическая активность растет в рамках того же процесса энергичного накопления капитала, который ведет к деградации капиталистической прибыли и постепенно заменяет капиталистические рынки облачными феодами. Короче говоря, капитализм увядает в результате растущей капиталистической активности. Именно благодаря капиталистической активности зародился технофеодализм, который теперь стремительно набирает силу. В конце концов, разве могло быть иначе?

Я слышу твой голос: «Ты меня не убедил. Феодалы никогда не инвестировали ни во что, кроме интриг и насилия. Твои „облачники“, напротив, вкладывают огромные средства в самый высокотехнологичный капитал. Они являются олицетворением капитализма, инвестирующего гигантские суммы в исследования и разработки, чтобы выгоднее производить новые желанные товары, такие как персонифицированные результаты поиска, цифровые персональные помощники и приложения для телеконференций. Даже если им удается создать что-то похожее на феод, как это сделал Цукерберг с Facebook*, вскоре появляется конкурент, который сманивает миллионы пользователей в собственный многомиллиардный бизнес. Взгляни на внезапный рост TikTok, например!

Твои „облачники“ — полная противоположность ленивым графам и баронам и гораздо ближе к Томасу Эдисону, Генри Форду и Джорджу Вестингаузу, чем к любому феодалу. Если уж на то пошло, Янис, они капиталисты на стероидах — и, в конечном счете, даже если они всё больше и больше упиваются тем, что ты называешь облачной рентой, всё равно то, что они делают, является капитализмом. Называй это капитализмом рантье, если хочешь. Или облачным капитализмом. Или гиперкапитализмом. Но технофеодализм? Нет, я не вижу ничего подобного».

Это правда, папа, что облачные капиталисты являются — или, по крайней мере, были в самом начале — капиталистами на стероидах. Это я никогда не буду оспаривать. В отличие от феодалов, которые получали право и возможность извлекать ренту из своих феодов с рождения, облачным капиталистам пришлось создавать свои феоды с нуля. И для этого, ты прав, они вложили гигантские суммы в свои технологии. Но остается вопрос: во что именно они инвестировали? И что получилось из их инвестиций?

Ты говоришь, что они инвестировали в создание новых товаров, но товар — это вещь или услуга, произведенная для продажи с целью получения прибыли. Мы не платим за результаты поиска, они не производятся для продажи. Alexa и Siri не берут плату за ответы на наши вопросы. Как и у Facebook*, Twitter, TikTok, Instagram*, YouTube, WhatsApp*, их цель совершенно иная: захватить наше внимание и изменить его фокус. И даже когда крупные технологические облачные корпорации заставляют нас платить за доступ к ИИ-ботам, как ChatGPT, или продают нам физические устройства, как Alexa, они не продают их как товары. Эти гаджеты сдаются в аренду или продаются по дешевке не ради незначительной (и часто отрицательной) прибыли, которую они на них получают, а для того, чтобы проникнуть в наши дома и, находясь в них, завладеть нашим вниманием. Именно эта власть над нашим вниманием позволяет им собирать облачную ренту с вассальных капиталистов, которые занимаются старомодным бизнесом по продаже своих товаров. В конечном счете инвестиции облачных капиталистов направлены не на конкуренцию на капиталистическом рынке, а на то, чтобы заставить нас вообще уйти с капиталистических рынков.

Я признаю, что у таких облачных капиталистов, как Стив Джобс, Джефф Безос, Марк Цукерберг, Сергей Брин, есть что-то общее с Эдисоном, Фордом и Вестингаузом: раздутое эго, огромные компании и готовность ломать всё старое, включая существующие рынки и государственные институты, чтобы укрепить свое господство. Но все капитаны Большого бизнеса начала ХХ века были сосредоточены исключительно на получении прибыли путем монополизации рынков и увеличении капитала путем строительства заводов и производственных линий. Они были бы первыми, кто увидел бы, что облачные капиталисты становятся сказочно богатыми без необходимости организовывать производство каких-либо товаров. Мало того, они свободны от давления рынка, требующего производить более дешевые, более качественные товары, или даже постоянного страха, что конкурент может придумать продукт, который полностью займет их долю на рынке.

«Но твои „облачники“ постоянно живут в таком страхе, — слышу я твое возражение. — Посмотри, как TikTok высосал пользователей и доходы у Facebook*. Или на экзистенциальную угрозу Netflix, которую представляет Disney Plus. Или на то, как сайт электронной коммерции Walmart отнимает долю рынка у Amazon. Разве это не та самая рыночная конкуренция, с которой столкнулись Ford, Edison и Westinghouse»?

Нет, папа, несмотря на сходство, это не так.

Подобные битвы и соперничества, приводящие к подъему и падению феодов, были неотъемлемой частью и при феодализме. Иногда требовались значительные усилия, чтобы феоды не пришли в упадок или не были завоеваны, особенно после 1350 года, когда эпидемия чумы, известная как «Черная смерть», привела к острой нехватке рабочей силы в Европе, и крепостные могли покидать свой феод и мигрировать в другой. Но мы не должны путать соперничество между феодами с рыночной конкуренцией.

Успех TikTok в переманивании внимания пользователей других социальных сетей обусловлен не более низкими ценами, которые он предлагает, или более высоким качеством «социальных связей» или ассоциаций, которые он обеспечивает. TikTok создал новый облачный феод для облачных крепостных, которые ищут другой онлайн-опыт. Disney Plus не предлагает зрителям те же фильмы и сериалы, что и Netflix, но по более низким ценам или в форматах с более высоким разрешением, — он предлагает фильмы и сериалы, недоступные на Netflix. Walmart не сбивал цены на товары на Amazon и не улучшал качество своих товаров — он использовал собственную базу данных, чтобы привлечь больше пользователей в свой недавно созданный облачный феод. Что касается корпорации Apple, пионера строительства облачных феодов, то она внедряет то, что она называет «правилами конфиденциальности» (например, не позволяет конкурентам, таким как Facebook* и Google, собирать данные владельцев iPhone), которые нацелены на то, чтобы не дать другим облачным феодалам изменять поведение любых пользователей, которых они разделяют, в результате чего Марк Цукерберг обвинил Apple во взимании «монопольной ренты» и «удушении инноваций».

Подобно Форду, Эдисону и Вестингаузу, облачные капиталисты, владеющие Amazon, Tencent, Alibaba, Facebook*, Apple и Google, инвестируют в исследования и разработки, в политику, маркетинг, борьбу с профсоюзами и картельные тактики, но опять же они делают это не для того, чтобы продавать товары с максимальной прибылью, а для того, чтобы извлечь максимальную ренту из своих вассальных капиталистов.

Великая трансформация от феодализма к капитализму была основана на узурпации капиталистической прибылью роли движущей силы нашей социально-экономической системы — у феодальной ренты. Вот почему слово «капитализм» оказалось гораздо более полезным и информативным, чем такой термин, как «рыночный феодализм». Именно этот фундаментальный факт — то, что мы вступили в социально-экономическую эпоху, движущей силой которой будет не прибыль, а рента, — требует от нас использования нового термина для ее описания. Думать о ней как о гиперкапитализме или капитализме рантье означало бы упустить этот существенный, определяющий принцип. И чтобы отразить возвращение центральной роли в ней ренты, я не могу придумать лучшего названия, чем технофеодализм.

Что еще важнее, определив и обозначив ее должным образом, я считаю, что теперь мы лучше подготовлены к пониманию смысла и важности этой системной трансформации и того, что поставлено на карту для всех нас.

Если бы мне пришлось выбирать кого-то одного, чтобы проиллюстрировать необходимость как слова, так и концепции технофеодализма для осознания нашего общего затруднительного положения, это был бы Илон Маск.

Блестящий и неидеальный, сочетающий редкие инженерные таланты с нелепым и демонстративным публичным хвастовством, Маск является Томасом Эдисоном нашей эпохи — человеком, который, как вы помните, убил слона электрическим током, чтобы дискредитировать конкурента. Совершив революцию в отраслях, которые обычно являются кладбищем выскочек — от производства автомобилей до космических полетов и даже интерфейсов мозг–компьютер, Маск продолжил покупкой находящейся в кризисе социальной сети Twitter за десятки миллиардов долларов, рискуя в процессе всем, чего он достиг как производитель и инженер. Многие комментаторы высказали мнение, что Маск просто оказался очередным богатым ребенком, ищущим более впечатляющую игрушку, чем те, которые у него уже были. Но в его покупке была логика: технофеодальная логика, которая объясняет гораздо больше, чем образ мышления Маска.

Не стоит удивляться, если Маск действительно чувствовал себя неудовлетворенным. При всём своем успехе как производителя и несмотря на достижение статуса самого богатого человека в мире, ни его достижения, ни его богатство не дали ему возможности войти в новый правящий класс. Его автомобильная компания Tesla ловко использует облако, чтобы превратить свои автомобили в узлы цифровой сети, генерирующей Большие данные и привязывающей водителей к системам Маска. Его ракетная компания SpaceX и стая спутников, которыми она замусоривает низкоорбитальную периферию нашей планеты, вносят значительный вклад в развитие облачного капитала других магнатов. Но сам Маск? К сожалению для enfant terrible делового мира, у него нет шлюза к гигантской ренте, которую предоставляет облачный капитал. Но им может стать Twitter.

Сразу после того как Маск взял Twitter под свой контроль, он заявил о своей приверженности сохранению соцсети как «общественной площадки», где мы можем обсуждать всё и вся. Это была небольшая доза пропаганды, которая успешно отвлекла внимание общественности на бесконечные дебаты о том, должен ли мир доверять свой главный форум для кратких дебатов магнату, которого уже ловили на манипуляциях с правдой на этом же форуме. Пока либеральные комментаторы переживали из-за восстановления аккаунта Дональда Трампа, порядочные люди возмущались массовыми увольнениями сотрудников Twitter, а левые мучились из-за появления технически подкованной версии Руперта Мердока, Маск не спускал глаз с мяча. В откровенном твите он признался, что надеется превратить Twitter в «приложение для всего».

Что он имел в виду под «приложением для всего»? Он имел в виду не что иное, как шлюз к технофеодализму, который позволил бы ему привлекать внимание пользователей, изменять их потребительское поведение, превращать их в бесплатную рабочую силу в качестве облачных крепостных и, наконец, взимать облачную ренту с торговцев за право продажи ими своих товаров. В отличие от владельцев Amazon, Google, Alibaba, Facebook*, TikTok и Tencent, Маск не владел ничем способным развиться в «приложение для всего» и не имел ни возможности, ни времени, чтобы создать его с нуля. Только один такой интерфейс не принадлежал никакому другому магнату или гиперкорпорации и, следовательно, был доступен для покупки: Twitter.

Как частная вотчина, Twitter никогда не сможет стать свободной публичной площадкой. Вопрос на самом деле заключается в том, сможет ли Маск использовать его для создания крупного облачного феода и, таким образом, получить право на членство в новом технофеодальном правящем классе облачных капиталистов? Это будет зависеть от того, сможет ли он успешно увеличить облачный капитал Twitter, возможно подключив его к своей существующей сети Больших данных, которая постоянно пополняется его автомобилями и спутниками. Удачная или неудачная, покупка Маском Twitter показывает, как само понятие технофеодализма и перспектива, которую оно открывает, помогают нам лучше осознавать, что на самом деле происходит в нашем мире.

Это один конкретный пример, результат которого будет относительно ограниченным. Но технофеодализм также раскрывает более глобальную и насущную проблему, которая коснется нас всех.

Каждая Великая трансформация приносит с собой новый тип кризиса. Когда мы изобрели сельское хозяйство, неестественная концентрация одинаковых растений и животных в наших сообществах невольно привела к размножению болезнетворных бактерий, которые вызывали ужасные эпидемии. Приход капитализма породил экономические кризисы, такие как Великая депрессия. Сегодня технофеодализм усугубляет уже существующие источники нестабильности и превращает их в новые экзистенциальные угрозы. В частности, Великую инфляцию и кризис стоимости жизни, последовавшие за недавней пандемией, невозможно правильно понять вне контекста технофеодализма.

В предыдущей главе я рассказал, как в течение двенадцати долгих лет после краха 2008-го центральные банки печатали триллионы, чтобы возместить убытки банкиров. Мы видели, как социализм для банкиров и режим жесткой экономии для всех остальных ослабили инвестиции, притупили динамику западного капитализма и подтолкнули его к состоянию позолоченной стагнации. Единственные серьезные инвестиции отравленных денег центральных банков в это время шли на накопление облачного капитала. К 2020-му облачная рента, начисляемая на облачный капитал, составляла большую часть совокупного чистого дохода развитого мира. Вот вкратце описание того, как облачная рента взяла верх, а прибыль отступила.

Не нужно быть левым, чтобы понимать, что победоносное возвращение ренты может означать только более глубокую и токсичную стагнацию[47]. Заработные платы тратятся огромным количеством людей, большинство из которых едва способны свести концы с концам. Прибыль инвестируется в средства производства, чтобы поддерживать способность капиталистов получать новую прибыль. Но рента обращается в собственность (особняки, яхты, произведения искусства, криптовалюты и т. д.) и упорно отказывается поступать в оборот, стимулировать инвестиции в полезные вещи и возрождать вялые капиталистические общества. Так начинается порочный круг: наступает более глубокая стагнация, заставляющая центральные банки печатать больше денег, что позволяет извлекать больше ренты и меньше инвестировать, и т. д.

Пандемия усугубила эту тенденцию. Единственным существенным отличием от периода до пандемии было то, что на этот раз — и впервые с 2008 года — часть новых триллионов, напечатанных центральными банками, была потрачена правительствами на раздачу денег населению, чтобы поддерживать жизнь своих граждан, пока они находились в изоляции. Тем не менее большая часть новых денег в конечном счете привела к росту цен акций крупных технологических корпораций. Этим объясняются цифры опубликованного в октябре 2020 года отчета швейцарского банка UBS о том, что миллиардеры увеличили свое богатство более чем на четверть (27,5 процента) в период с апреля по июль того же года, в то время как миллионы людей по всему миру потеряли работу или с трудом сводили концы с концами с помощью государственных программ[48].

В то же время закрылись порты, дороги и аэропорты, что привело к сокращению движения товаров в экономиках, которые в течение многих лет страдали от недостатка инвестиций, что истощило возможности местного производства. Что происходит, когда предложение внезапно сокращается? Особенно если сидящие на карантине массы получают некоторую финансовую поддержку с денежного дерева центральных банков? Цены на продукты, велотренажеры, хлебопечки, природный газ, бензин, жилье и множество других товаров взлетают до небес, и после дюжины лет стабильных цен наступает Великая инфляция.

Многие надеялись, что инфляция, вызванная блокадой цепочки поставок, будет умеренной. Ожидание того, что инфляция будет «временной», имело свою логику: переговорная сила рабочих в 2020-х была тенью их прежнего могущества, когда в 1970-х мощные профсоюзы могли добиваться повышения заработной платы выше уровня инфляции. Из этого следовало, что при отсутствии существенного повышения зарплат, после того как государственные программы отпусков и поддержки доходов закончатся, покупательная способность масс из-за роста цен быстро истощится, спрос на товары снизится, а цены упадут. Однако всё вышло иначе.

Инфляция никогда не бывает чисто денежным явлением, так же как деньги никогда не выступают лишь в качестве знака меновой стоимости. Когда по какой-либо причине цены на всё растут, начинается социальная силовая игра, в которой каждая сторона пытается оценить, насколько сильна ее переговорная позиция. Руководители предприятий пытаются выяснить, насколько они могут поднять цены — если не для сохранения уровня прибыли, то, по крайней мере, для возмещения растущих издержек. Рантье, как традиционные, так и облачные, прощупывают почву заявлениями о грядущем повышении арендных ставок. Работники оценивают, в какой степени им удастся настоять на повышении заработной платы, чтобы, по крайней мере частично, компенсировать более высокие счета, которые им приходится оплачивать. Правительства тоже играют в эту игру: вмешиваются ли они, используя более высокие доходы и поступления от налога на добавленную стоимость, чтобы помочь наиболее слабо защищенным слоям населения, прожиточный минимум которых уничтожает инфляция? Или они субсидируют Большой бизнес, поскольку на него давят высокие цены на энергоносители? Или ничего не делают, предпочитая наблюдать? Пока эти вопросы остаются без ответа, инфляция будет расти.

В такой силовой игре важнее всего, у кого власть. Если капитал доминирует над трудом, инфляция заканчивается, когда рабочие вынуждены согласиться с постоянным сокращением доли их заработной платы в общем доходе. Если правительство имеет власть над капиталом, как, например, в Китае, инфляция замедляется, когда капиталисты и рантье соглашаются на то, чтобы часть их добычи использовалась для погашения дефицита бюджета, долгов или расходов государства. Тогда вопрос, который встает перед нами, звучит так: что происходит в обществах, где облачный капитал доминирует над «земным», а труд находится в самом низу этой иерархии?

Происходят две вещи — одна более, а другая менее очевидная. На первый взгляд супермаркеты, энергетические компании и любые другие конгломераты, способные взвинтить цены выше себестоимости, получат сверхприбыль[49]. Однако менее очевидные, но более интересные последствия Великой инфляции в мире, переживающем свою раннюю технофеодальную фазу, деликатнее и естественным образом встроены в производственную ткань общества: традиционный капитал еще быстрее вытесняется облачным, ускоряя и усиливая всеохватывающее влияние технофеодализма. Вот два примера того, как это происходит.

Великая инфляция нанесла немецким автопроизводителям двойной удар: рост цен на топливо не только отпугнул их клиентов, но и увеличил издержки на электричество для производства автомобилей. Немецкая пресса даже всерьез начала обсуждать неминуемую деиндустриализацию Германии. Несмотря на то что беспокойство аналитиков было оправданным, в своих поспешных выводах они упустили суть происходящего.

Немецкие автопроизводители, вероятно, продолжат в будущем производить не меньше автомобилей, чем в прошлом, по той простой причине, что они относительно быстро инвестировали в переход от производства бензиновых автомобилей прошлого к электромобилям будущего. Тогда можно было бы предположить, что ускорение перехода на электромобили, вызванное инфляцией, разгоняющей цены на энергоносители, сработает в их пользу, однако это не совсем так.

Ядро силы и успеха немецкого капитала — высокоточное машиностроение и электротехника. Немецкие автопроизводители, в частности, получали прибыль, создавая высококачественные двигатели внутреннего сгорания и все детали, необходимые для передачи движения от таких двигателей к колесам автомобиля: коробки передач, оси, дифференциалы и т. д. С точки зрения механики электромобили устроены гораздо проще. Большая часть их прибавочной стоимости — и прибыли, которую они приносят, — возникает из продажи программного обеспечения, которое ими управляет и подключает автомобиль к облаку, и тех данных, которые, в свою очередь, они производят. Другими словами, Великая инфляция заставляет немецкую промышленность производить товары, которые в гораздо большей степени полагаются на облачный, а не на традиционный капитал.

Проблема, таким образом, заключается в следующем: по сравнению со своими американскими и китайскими коллегами немецкие капиталисты не смогли достаточно быстро осознать преимущества инвестирования в облачный капитал — стать облачными капиталистами — и сильно отстают в этой новой игре. На практике они сами вытесняют себя из конкурентной позиции. Не имея возможности собирать достаточную облачную ренту, Германия лишится профицита, а вместе с ней пострадает и экономика Европейского союза, и его граждане, зависящие от профицита Германии.

Похожую историю можно рассказать об энергетическом секторе. После того как пандемия отступила и цены на энергоносители резко выросли, крупные нефтяные и газовые компании сколотили состояния. У ископаемого топлива открылось второе дыхание, что было похоже на рост цен, которым наслаждались землевладельцы времен Наполеоновских войн из-за прекращения импорта пшеницы в Великобританию. Но бежать на втором дыхании долго не получится. Так же как капиталистическая прибыль взяла верх над краткосрочным возрождением феодализма, когда начала стираться память о Наполеоновских войнах, так и Великая инфляция уже расширяет доступ облачного капитала в энергетический сектор.

Индустрия ископаемого топлива — это нечестивый союз феодальных контрактов и «земного» капитала: она опирается на лицензии на бурение на определенных участках земли или морского дна, за которые правительства и частные землевладельцы получают старомодную земельную ренту. Она также опирается на старомодные товары капитала, включая нефтяные вышки, танкеры и трубопроводы для подачи ископаемого топлива на огромные, заполненные турбинами и электродвигателями электростанции, вертикально интегрированные в генерирующие и распределительные компании, которые и эстетически, и экономически не так уж сильно отличаются от «темных фабрик сатаны» XIX века.

Возобновляемые источники энергии, напротив, лучше всего развертывать децентрализованным образом, а солнечные панели, ветряные турбины, тепловые насосы, геотермальные установки и приливные электростанции горизонтально интегрируются в широкие одноранговые сети. Они практически не нуждаются в лицензиях, которые влекут за собой земельную ренту, а их производительность зависит от цифровой инфраструктуры, работающей на сложном программном обеспечении, использующем искусственный интеллект. Короче говоря, зеленая энергетика является облачно-капиталоемкой примерно так же, как и производство электромобилей.

Переход с ископаемого топлива на зеленую энергию — срочный вопрос, который нельзя больше откладывать. При этом рост стоимости энергии, который является неотъемлемой частью Великой инфляции, казалось бы, отвлекает от этой цели, предлагая индустрии ископаемого топлива неожиданную и незаслуженную прибыль. Но это не будет длиться вечно. Достижения в области возобновляемых источников быстро снижают стоимость производства зеленой электроэнергии. Несмотря на то что жизненный цикл ископаемого топлива губительным для планеты образом продлевается, зеленая энергетика на основе облачных технологий растет и развивается, а вместе с ней растет и укрепляется относительная власть облачных капиталистов.

Технофеодализм имеет встроенную тенденцию сдерживать инфляцию, поскольку по своей природе он сжимает заработные платы, цены и прибыль. Но как именно будет разворачиваться Великая инфляция в краткосрочной перспективе, невозможно предсказать наверняка, потому что, как мы уже видели, инфляция всегда является симптомом интенсификации никогда не кончающейся классовой войны; ее траектория будет определяться в первую очередь политическими столкновениями и борьбой за власть. И, несомненно, расширяя масштабы облачного капитала, Великая инфляция в конечном счете негативно скажется на политической власти трудящихся, поскольку она превращает всё большее число людей в облачных пролетариев.

Тем не менее над будущим технофеодализма висит большой вопросительный знак: теперь, когда Великая инфляция заставила центральные банки прекратить печатать деньги, что привело к падению облачных акций и сокращению десятков тысяч рабочих мест в компаниях Большой цифры; когда нефтяные компании и супермаркеты снова получают сказочные прибыли, не лопнет ли технофеодальный пузырь? Разве он уже не лопнул?

Твой первоначальный вопрос состоял в том, сделает ли появление интернета капитализм непобедимым или станет началом его конца, и теперь ты знаешь мой ответ. Но, учитывая экономические потрясения в годы после пандемии, было бы разумно задаться вопросом, сохранятся ли те тенденции, которые я проанализировал, и окажутся ли фундаментальными принципы, которые я определил. Разве Великая инфляция не возродила капитализм?

Большинство экономических аналитиков не увидели в Великой инфляции ничего загадочного и, уж конечно, не нашли признаков какой бы то ни было глубинной исторической трансформации — ни технофеодальной, ни какой-нибудь еще. Для них инфляция была естественным следствием того, что центральные банки напечатали слишком много денег, а правительства расходовали их направо и налево во время пандемии. Когда в 2022-м растерянные управляющие центральных банков начали вынужденно поднимать учетные ставки, чтобы подавить спрос и остановить рост цен, эти обычно хладнокровные комментаторы едва могли сдержать торжествующие возгласы, испытывая несказанное удовольствие от картины очевидного признания банкирами своей ошибки[50]. Великая инфляция 2022-го была для них тем же, чем Реставрация Стюартов 1660-го для британских роялистов, — возвращением к привычным и знакомым моделям власти.

Мало того, поскольку занимать и хранить деньги стало дороже, безумные годы, когда цена денег колебалась около нуля, закончились. Здравый смысл победил. Конечно, за это пришлось заплатить определенную цену, но кому не знакомо похмелье наутро после бурной вечеринки. С ростом процентных ставок финансисты, полагавшиеся на заемные деньги для игры на фондовых биржах, были вынуждены уйти с рынка, и, что неудивительно, цены на акции упали даже быстрее, чем выросли процентные ставки. И поскольку чем выше подъем, тем сильнее падение, именно облачные конгломераты, чья биржевая стоимость взлетела во время пандемии, больше всего пострадали от Великой инфляции. В течение 2022 года общая стоимость Большой цифры — акций крупных американских технологических компаний — сократилась на впечатляющие четыре триллиона долларов, хотя еще более примечательным, пожалуй, был тот факт, что их биржевая оценка в среднем оставалась выше допандемийного уровня. В то же время акции компаний, удачно оседлавших потребности карантинных затворников, таких как Peleton, Zoom и Carvana, резко упали. То же самое произошло с «мемными акциями», такими как AMC и GameStop, так называемыми SPAC и NFT, не говоря уже о Bitcoin, Dogecoin и других криптовалютах, манивших инвесторов ложными надеждами. Аналитическое сообщество перевело дух: технофеодализм, даже если он и пытался захватить власть на короткий период, оказался просто очередным лопнувшим пузырем.

С их точки зрения в центре нашего внимания, пока мы боремся с постоянной инфляцией, должна быть связь между ценами на энергоносители и продукты питания и украинским конфликтом, санкциями США в отношении различных стран, решорингом производства из-за перспектив новой холодной войны между Америкой и Китаем, старением населения, более строгим контролем миграции. Другими словами, всё возвращается в орбиту обычного хода дел при капитализме. Интересно то, что и многие левые нашли схожее утешение в Великой инфляции. Они могут ненавидеть бремя, которое инфляция возлагает на бедных, но приветствуют возвращение чувства уверенности в том, что мир снова имеет для них смысл. С ростом цены денег значительно выше нуля и падением рыночной стоимости таких компаний, как Meta, Tesla и Amazon, на землю возвращается старый капиталистический порядок, который они хорошо знают и умеют его достойно ненавидеть. Я чувствую, что и ты, папа, мог бы лелеять подобные мысли.

Что ж, мне жаль, но возврата к старым добрым плохим временам не будет.

Во-первых, цунами денег центральных банков уже напитало облачный капитал до критической массы. Он уже здесь, и он пришел, чтобы остаться — и доминировать, потому что его колоссальная структурная мощь по извлечению огромной облачной ренты из каждого общества на земле остается совершенно не затронутой. Это не первый случай, когда в пузыре накапливается капитал, который сохраняется после того, как пузырь лопнет. Америка обязана своими железными дорогами именно этой модели: тот пузырь лопнул еще в XIX веке, но не раньше, чем были проложены рельсы от Бостона и Нью-Йорка до Лос-Анджелеса и Сан-Диего, которые всё еще на месте. Совсем недавно, когда в 2001-м лопнул пузырь «доткомов», обанкротивший ранние интернет-компании, чьи акции на фондовом рынке рухнули до смехотворных уровней, он оставил после себя сеть оптоволоконных кабелей и серверов, которые обеспечивали инфраструктуру, лежащую в основе Интернета 2.0 и Большой цифры.

Во-вторых, деньги центральных банков на самом деле не иссякли. Этот поток всё еще течет, хотя и более медленными темпами, но этого тем не менее достаточно, чтобы поддерживать технофеодализм на плаву. Центральные банки не могут позволить себе полностью остановить печать денег, даже если это единственный способ победить Великую инфляцию. Недавние банкротства крупных банков в США и Швейцарии напомнили американским и европейским центральным банкам, что, если они посмеют изъять триллионы, которые они влили в экономики Североатлантического союза, торнадо волатильности готово ударить по рынку государственного долга Соединенных Штатов стоимостью двадцать четыре триллиона долларов — то есть по самому фундаменту международного банковского дела и финансов . Европейский центральный банк знает, что он рискует столкнуть все немецкие банки и государство Италия в пучину банкротства и тем самым взорвать евро. Банк Японии, первый центральный банк, практиковавший энергичное печатание денег еще с 1990-х, отказывается даже представить себе прекращение этой практики. Что касается Банка Англии, то, после официального объявления 28 сентября 2022 года о прекращении «количественного смягчения», ему пришлось позорно отступить, напечатав дополнительно шестьдесят пять миллиардов фунтов стерлингов, чтобы успокоить рынок государственного долга Великобритании[51]. Короче говоря, деньги центральных банков не прекратят свое свободное течение, продолжая играть ту системную роль, которую когда-то играла капиталистическая прибыль.

В-третьих, облачный капитал к сегодняшнему дню настолько хорошо закрепился и окопался, что его поддерживает и увеличивает не только поток денег центральных банков и собственная способность накапливать облачную ренту, но и каждое новое достижение текущего технологического развития по мере их возникновения: от потребности в бо́льшем количестве возобновляемых источников энергии и беспилотных автомобилей до спроса на дешевые онлайн-курсы для молодежи, которая больше не может позволить себе неподъемные образовательные кредиты, облачный капитал расширяет свою сферу деятельности в геометрической прогрессии. Как ни парадоксально, но, как мы видели в случае с электромобилями и зеленой энергией, это даже включает в себя саму Великую инфляцию, которая делает большую часть тяжелой работы по великому перераспределению власти от «земного» капитала к облачному — одним словом, от капитализма к технофеодализму.

Цель этой главы состояла в том, чтобы убедить тебя, что термин «технофеодализм», в отличие от различных вариантов эпитетов к понятию «капитализм», может помочь нам, по словам Симоны Вейль, «понять некоторую конкретную реальность или конкретную цель, или метод деятельности». Я утверждаю, что технофеодализм качественно отличается от капитализма, и, таким образом, этот термин раскрывает важнейшие аспекты реального мира такими способами, которые не под силу названиям вроде «капитализм рантье», «капитализм платформ» или «гиперкапитализм». Настало время задействовать его объяснительную силу на полную мощность, поскольку я считаю, что это поможет понять не только наше социально-экономическое положение, но и титаническую борьбу за власть, которая, возможно, будет определять контуры этого столетия: новую холодную войну между Соединенными Штатами и Китаем.