Технофеодализм

Глава 4. Возвышение облачных капиталистов и нисхождение прибыли

В последний раз ты покинул семейный дом в Палеон-Фалироне летом 2020 года, когда приехал к нам в гости на остров Эгина, как ты делал каждое лето. Это путешествие на Эгину было радостным перерывом в удушающем локдауне первой фазы пандемии. Но, должно быть, она сказалась на тебе, потому что на следующее утро ты вышел из своей комнаты только после одиннадцати. Ты нашел меня на веранде, просматривающим новостные сайты на ноутбуке. Я был вне себя. Когда ты сел рядом со мной, я воскликнул: «Эпоха облачного капитала стартовала. В Лондоне!»

Примерно за полчаса до этого просыпавшихся жителей Британии встретило известие о том, что пандемия вызвала худшую рецессию в истории. Стало очевидно, что ВВП страны упал на колоссальные 20,4 процента, что намного хуже любых сопоставимых показателей в Америке или континентальной Европе[28]. Это, безусловно, была ужасная новость, хотя и не из тех, что переворачивает мир с ног на голову. Мой взгляд на мир перевернуло то, что произошло через пятнадцать минут, как раз перед тем, как ты проснулся: вместо того чтобы резко упасть в ответ на эти новости, Лондонская фондовая биржа подскочила на 2,3 процента![29]

Я помню, как сказал тебе, придав своему голосу наибольшую возможную авторитетность: «Мы наблюдаем нечто, полностью противоречащее любой разновидности капитализма».

— Нет, капитализм полон парадоксов, — возразил ты.

— Но, папа, это не один из многочисленных парадоксов капитализма — это неоспоримое доказательство того, что мир финансов наконец-то полностью отделился от капиталистического мира.

Тебя это не впечатлило, и ты продолжил смотреть на Сароническое море в сторону Пелопоннесских гор, предоставив мне возможность самому разобраться с тем, что на самом деле произошло в Лондоне в то утро среды в августе 2020-го.

Рынки акций действительно растут в ответ на плохие новости, но только когда новости, какими бы ужасными они ни были, оказываются хотя бы немного лучше, чем ожидалось. Если бы биржевые маклеры предсказали, скажем, падение ВВП Великобритании на 22 процента, а фактическое падение в тот день составило «всего» 20,4 процента, у рынков были бы веские причины для роста. Однако в ту среду рынки ожидали падения не более чем на 15 процентов. Вот что сделало в моих глазах события 12 августа 2020 года такими странными: новости, намного худшие, чем ожидалось, заставили рынок акций вырасти. Ничего подобного раньше не случалось.

Итак, что же произошло на самом деле? Новости, как оказалось, были настолько плохими, что трейдеры в лондонском Сити пришли к следующему выводу: «Когда дела обстоят настолько плохо, Банк Англии впадает в панику. Что делают паникующие центральные банки после краха 2008 года? Они печатают деньги и отдают их нам. Что мы делаем с этими свеженапечатанными деньгами от центрального банка? Мы покупаем акции, заставляя их расти. А если ценам суждено расти, только дурак пропустит это действо. На нас наверняка движется цунами напечатанных денег. Время покупать!» И они покупали, заставляя лондонский Сити бросать вызов законам капиталистической гравитации.

Тенденция не ограничивалась Лондоном. Когда пандемия начала накрывать другие страны, реакция властей по обе стороны Атлантики, в Японии и других местах была схожей с тем, что они делали с момента смерти американского Минотавра в 2008 году, только в гораздо больших масштабах: печатать деньги, чтобы отдать их финансистам в надежде, что это поддержит инвестиции в бизнес, тем самым создавая стабильные рабочие места и предотвращая крах экономики. Этого не произошло. Опасаясь, что рядовые предприятия не смогут расплатиться по кредитам, финансисты одалживали деньги центрального банка только Большому бизнесу. А Большой бизнес либо отказывался инвестировать, либо инвестировал исключительно в облачный капитал.

Конгломераты, основанные на традиционном капитале, такие как General Electric и Volkswagen, отказались инвестировать беспроцентные деньги центрального банка, потому что, глядя на продолжающуюся мясорубку пандемии, их аналитики видели то же самое, что видели банкиры: массы маленьких людей, обреченных на низкую заработную плату, бесполезную работу и ухудшение перспектив, — море людей, неспособных позволить себе новые, дорогостоящие вещи. Так зачем же инвестировать в производство таких вещей? Вместо этого руководство делало кое-что прибыльное и не сулящее риска и стресса: они использовали деньги, чтобы выкупать акции своей собственной компании, — увеличивая их цену и вместе с ней свои бонусы.

Тем временем для Большой цифры пандемия оказалась еще более выгодной. В то время как экономика США за один месяц сократила тридцать миллионов рабочих мест, Amazon выбивался из ряда, представляясь американцам гибридом Красного Креста, доставляющего жизненно необходимые товары гражданам, находящимся в изоляции, и Нового курса Рузвельта, наняв сто тысяч дополнительных сотрудников и выплачивая им при этом в придачу на пару дополнительных долларов в час больше, чем до пандемии. Да, Большая цифра инвестировала полученные от центрального банка деньги и создала новые рабочие места, но рабочие места, которые она создала, были заполнены облачным пролетариатом, а инвестиции направлены на наращивание ее облачного капитала. Даже те облачные компании, которые напрямую пострадали от локдаунов, поскольку клиенты не могли пользоваться их услугами, такие как Uber и Airbnb, брали деньги у центрального банка и инвестировали их в наращивание облачного капитала, как будто пандемии и не было.

Именно пандемия с помощью полноводного потока государственных денег, который она высвободила, открыла Эпоху облачного капитала. И если мы хотим отмечать дату ее формального наступления, то летнее утро, которое я описываю, вполне подходит. Но, как я уже намекал, история подъема облачного капитала на волне государственных денег на самом деле начинается раньше, поскольку именно после краха 2008-го мировые центральные банки начали массово печатать и вливать в экономику государственные деньги, которые, в свою очередь, начали оказывать свое странное и противоречащее здравому смыслу воздействие на прибыль.

Ты знаешь, как глубоко очаровывали меня твои рассказы у камина о людях, работавших с металлами, особенно о древних кузнецах, ускорявших ход истории. Однако, повзрослев, я стал более скептически относиться к рассказам, в которых слишком много внимания уделяется технологиям и не анализируется, как могущественные группы людей подчиняют эти технологии себе и манипулируют ими, чтобы достичь и сохранить свое господство. Изобретение парового двигателя было бы рядовой сноской в исторической книге, если бы не капиталисты, которые превратили его в оружие, чтобы свергнуть правивший феодальный класс.

Конечно, не каждый великолепный новый технологический прорыв порождает отчетливо новую форму капитала, и вовсе не является данностью то, что ее сможет захватить и использовать какой-то новый революционный класс для свержения старого правящего класса. Технологические прорывы Второй промышленной революции — электрические сети и телеграф, затем телефон, шоссе, забитые автомобилями, радио и телевидение, эти обширные сети феноменальных механизмов, возможно, создали Большой бизнес, Большие финансы, Великую депрессию, военную экономику, Бреттон-Вудс, послевоенную техноструктуру, Европейский союз и стали причиной возникновения современного облачного капитала и упадка того мира, основанного на прибыли, который твое и мое поколение считали само собой разумеющимся, но они не породили ни нового типа капитала, ни нового класса, который мог бы бросить вызов господству капитализма.

Однако технологии, породившие облачный капитал, оказались более революционными, чем любые из предшествовавших. Благодаря им у облачного капитала развились способности, которыми никогда ранее не обладали предыдущие типы средств производства. Он может одновременно и удерживать внимание потребителя, и производить его желания, и быть потребителем пролетарского труда (облачных пролетариев), и служить источником массового бесплатного труда (облачных крепостных), и вдобавок выступать создателем полностью приватизированных цифровых трансакционных пространств (облачных феодов вроде amazon.com), в которых ни у покупателей, ни у продавцов нет возможности пользоваться ни одной из тех свобод, которые они имели бы на обычных рынках[30]. В результате его владельцы — облачные капиталисты — обрели возможность делать то, что никогда не было доступно Эдисону, Вестингаузу и Форду: они смогли превратиться в революционный класс, активно вытесняющий «земных» капиталистов с вершины иерархии общества.

В ходе этого процесса облачные капиталисты — некоторые осознанно, другие неосознанно — изменили всё, что предыдущие разновидности капитализма научили нас принимать как должное: идею того, что составляет товар, идеал автономной личности, право на собственную идентичность, распространение культуры, контекст политики, природу государства, структуру геополитики. Насущный вопрос: откуда облачные капиталисты взяли средства, чтобы профинансировать всё это?

Ранние промышленники финансировали свои фабрики, пароходы и каналы кровью и потом привезенных из Африки рабов и разграблением американских и южноазиатских земель и народов. На следующем этапе индустриализации Эдисон, Вестингауз и Форд использовали деньги, созданные из воздуха частными банками, которые в ходе этого процесса превратились в Большие финансы. Облачные капиталисты сделали нечто более утонченное и впечатляющее: они черпали прямо из потока денег, которые печатались центральными банками развитых капиталистических государств.

Это было не что иное, как переворот. Представьте себе, что самые богатые капиталистические государства мира печатают деньги, которые позволяют вам создавать новый тип основного капитала. Представьте, что этот новый тип основного капитала поставляется со встроенной сверхспособностью заставлять миллиарды людей бесплатно заниматься его воспроизводством для вашего блага. Представьте себе далее, что этот тип капитала, финансируемый государственными деньгами и воспроизводимый бесплатным трудом граждан, усиливает вашу способность извлекать прибавочную стоимость не только из пролетариев, вынужденных работать за сокращающуюся заработную плату и в ухудшающихся условиях, но и из капиталистов, вынужденных убирать свои товары с традиционных рынков и продавать их через ваш облачный капитал. Вам даже не нужно будет демонически хохотать, когда открывается огромная сейфовая дверь в подвале банка, чтобы добавить очередную порцию сокровищ к вашему капиталу, поскольку вы будете гораздо мудрее и станете хранить свои колоссальные доходы в цифровом кошельке в вашей империи облачного капитала, а не на счете у какого-то жалкого банкира.

Это звучит неправдоподобно. Как, черт возьми, облачные капиталисты убедили центральные банки финансировать их? Ответ: им даже не пришлось этого делать.

В течение пятнадцати лет с момента пережитого капитализмом опыта клинической смерти центральные банки печатали деньги и направляли их финансистам, полностью по собственной инициативе. Их руководители считали, что таким образом они спасают капитализм. На самом деле они способствовали его низложению, помогая финансировать возникновение облачного капитала. Но именно так действуют силы исторического развития: они прибывают на станцию в прицепном вагоне незапланированных последствий.

Золотая жила напечатанных денег открылась в 2008 году, вскоре после всеобъемлющего краха банковского сектора Запада. Тогда политики опасались, что, если они допустят банковский крах, обнулив сбережения людей, как это сделала администрация Герберта Гувера в 1929 году, они спровоцируют вторую Великую депрессию. Поэтому на Лондонском саммите в апреле 2009 года руководители центральных банков «Большой семерки» — с одобрения своих президентов и премьер-министров — согласились сделать всё возможное, чтобы банки оставались на плаву. Это было разумно.

Неразумным было то, что в дополнение к спасению обанкротившихся банков они спасали банкиров, ответственных за крах, вместе с их смертоносными квазикриминальными методами обогащения. И что гораздо хуже, в дополнение к порочной практике социализма для банкиров они подвергли рабочих и средний класс жесткой экономии[31]. Сокращение государственных расходов в разгар Великой рецессии всегда является ужасной идеей. Делать это, одновременно печатая горы денег и отдавая их финансистам, — значит выиграть приз за очевидную глупость. Это стало не только ошеломляющим примером двойных стандартов, причинивших колоссальный ущерб вере целого поколения в политический класс, но и добило экономику.

Жесткая экономия не только вредит рабочим и людям, нуждающимся в государственной поддержке в трудные времена, но и убивает инвестиции. В любой экономике то, что мы коллективно тратим, автоматически переводится в то, что мы коллективно зарабатываем. Рецессия — это по определению процесс, когда частные расходы сокращаются. Сокращая одновременно государственные расходы, государство ускоряет снижение общеэкономических расходов и, таким образом, ускоряет темпы падения совокупного дохода общества. А если совокупный доход общества падает, предприятия вряд ли будут тратить деньги на наращивание мощностей, когда у потребителей нет денег на покупки. Так режим жесткой экономии убивает инвестиции.

Если инвестиции сначала были сбиты с ног крахом 2008 года, а затем добиты режимом жесткой экономии, то вливание всё новых и новых денег в финансистов никогда не сможет оживить их. Поставьте себя на место капиталиста в то время, когда режим жесткой экономии уничтожает доходы ваших клиентов. Предположим, я даю вам миллиард долларов взаймы бесплатно, то есть под нулевую процентную ставку. Естественно, вы возьмете бесплатный миллиард, но, как мы установили, вы были бы безумцем, если бы вложили его в новые производственные линии. Так что же вы сделаете со свободными деньгами? Вы можете купить недвижимость или предметы искусства, или, что еще лучше, акции вашей собственной компании. Таким образом, акции вашей компании вырастут в цене, и, если вы являетесь ее генеральным директором, ваш статус и бонусы, привязанные к акциям, также вырастут. Другими словами, никаких новых инвестиций, но гораздо больше власти в руках сильных мира сего.

Именно это и произошло. Видя, что подавляющее большинство, скорее всего, застрянет в нищете и прекарности в обозримом будущем, Большой бизнес пошел на самую глубокую и длительную инвестиционную забастовку в истории, тратя большие суммы на такие бессмысленные вещи, как вложения в недвижимость, которые превращались в джентрификацию городских кварталов и углубляли неравенство. Каждый Позолоченный век видел рост неравенства, когда богатые получали прибыль быстрее бедных. Эпоха после 2008 года была другой. Неравенство росло не потому, что доходы бедных росли медленнее, чем у богатых, — нет, их доходы падали, в то время как финансисты и Большой бизнес наживались на этом.

Когда государство активно помогает стать сказочно богатыми тем же самым банкирам, чья квазикриминальная деятельность привела к кризису, принесшему несчастье большинству населения, в то время как это самое население одновременно наказывают разрушительной жесткой экономией, надвигаются две новые беды: радикализация политики и перманентная стагнация. Радикализацию политики не нужно подробно описывать — от неонацистов Греции до Дональда Трампа в Америке, — мы все пережили кошмар. Но перманентная стагнация? Почему рост богатств сверхбогатых приводит к застою капитализма? И как это вылилось в финансирование облачного капитала?

Термин «инфляция» относится к повсеместному росту цен на большинство вещей. Иногда цена на хлеб растет просто потому, что мука внезапно стала дефицитной или хлеб стал более востребованным. Но в случае инфляции цена одной вещи растет, потому что растут цены на всё, поэтому всем, а не только пекарю, нужно больше долларов, иен или евро, чтобы купить свою буханку хлеба, чашку кофе или смартфон. Так инфляция истощает меновую ценность денег.

Капитализм, как известно, вбил клин между стоимостью и ценой вещей. Деньги не стали исключением. Меновая ценность денег отражает готовность людей отдавать ценные вещи за определенные суммы денег — суммы, которые инфляция увеличивает (уменьшая стоимость денег), как мы только что видели. Но при капитализме деньги также приобрели отчетливую рыночную цену: это процентная ставка, которую вы должны заплатить, чтобы взять в аренду кучу денег на определенный период. Цена на картофель падает, когда есть запасы картофеля, который никто не хочет покупать. Точно так же, когда спрос на деньги (то есть на кредиты) остается ниже количества денег, доступных для кредитования, их цена — процентная ставка — снижается. При капитализме возможность занимать бо́льшую часть денег, которые кредиторы, в основном богатые люди с большими сбережениями, готовы предоставить в долг (что они и делают, когда инвестируют в облигации), имеет Большой бизнес. Таким образом, именно Большой бизнес с его аппетитом к займам определяет общий спрос на деньги. Теоретически центральные банки могут влиять на рыночные процентные ставки, корректируя «учетную» ставку, по которой они ссужают деньги другим банкам, позволяя им держать более низкую ставку, чем рыночная, и тем самым стимулировать (или препятствовать) инвестициям. Но в целом процентные ставки определяются, как и на любом рынке, общим предложением и спросом на деньги.

После 2008 года, и особенно во время пандемии, произошла странная вещь. Деньги сохраняли свою обменную стоимость — весь период с конца 2008-го по начало 2022 года был временем очень низкой (иногда отрицательной) инфляции, но в то же время их цена (то есть процентная ставка) падала, во многих случаях даже становясь отрицательной[32]. Это было отражением того факта, что режим жесткой экономии сводил на нет эффективность инвестиций в бизнес, и поэтому спрос бизнеса на деньги был ничтожным. Но ведь если центральные банки продолжат снижать процентные ставки, в конечном счете наступит момент, когда деньги станут достаточно дешевыми, чтобы заимствования и инвестиции снова начали расти? Не совсем.

В случае с картофелем, микрочипами или автомобилями падение цен обычно решает проблему избыточного предложения (то есть когда предложение превышает спрос) именно таким образом: охотники за скидками набрасываются на подешевевшие товары, в то время как производители сокращают выпуск, и, таким образом, «коррекция» цен устраняет избыточное предложение. Но когда дело доходит до денег, происходит нечто иное. Когда их цена — процентная ставка — быстро падает, капиталисты паникуют. Вместо того чтобы радоваться, что теперь они могут занимать дешевле, они думают: «Конечно, хорошо, что я могу занимать почти бесплатно. Но раз центральный банк позволяет процентным ставкам так сильно падать, то, должно быть, ситуация выглядит мрачно! Я не буду инвестировать, даже если они дадут мне деньги». Вот почему инвестиции отказались восстанавливаться даже после того, как центральные банки уронили официальную цену денег почти до нуля. И это была только половина кошмара после 2008 года.

Другой половиной оказалось то, что обанкротившиеся банкиры удушающей хваткой вцепились во все структуры государства, включая центральные банки и правительства — наследие трех десятилетий доминирования американского Минотавра над мировым капитализмом. Умение банкиров проводить удушающий прием оказалось кстати, когда банки начали последовательно рушиться между 2007 и 2011 годами. Обычно одного панического телефонного звонка из банка было достаточно, чтобы заставить государство спасти его и предоставить ему открытый овердрафт[33]. С конца 2008-го и по начало 2022 года центральные банки Европы, Америки и Японии влили море свеженапечатанных денег на счета финансистов[34], усугубляя существующую проблему с процентными ставками. Колоссально увеличивая предложение денег, которые Большой бизнес отказывался инвестировать[35], подобный социализм для финансистов загонял процентную ставку всё глубже и глубже на отрицательную территорию.

Это был странный новый мир. Отрицательные цены имеют смысл для плохих вещей, противоположных товарам. Когда фабрика хочет избавиться от токсичных отходов, она назначает на них отрицательную цену: ее менеджеры платят кому-то, чтобы избавиться от отходов, и это дорогостоящий процесс, особенно если он осуществляется экологически безопасным способом[36]. Но как деньги могут стать тем, от чего нужно избавляться? Когда центральные банки начали обращаться с деньгами так, как автопроизводитель обращается с отработанной серной кислотой, а атомная электростанция — со своими радиоактивными сточными водами, стало ясно, что в королевстве финансиализированного капитализма что-то не так.

Как деньги могут приобрести отрицательную цену? Именно ты, папа, помог мне разобраться с парадоксом отрицательных процентных ставок. Познакомив меня с теорией двойственной природы света Эйнштейна, ты открыл мой разум для двойственной природы труда, капитала и, да, денег. Первоначальная природа денег — это товар, который мы обмениваем, как и любой другой, на другие товары. Но деньги, как и язык, также являются отражением наших отношений друг с другом. Они отражают то, как мы преобразуем материю и формируем мир вокруг нас. Они количественно определяют нашу «отчужденную способность» делать что-то вместе, как коллектив. Как только мы осознаем вторую природу денег, их отрицательная цена становится гораздо более осмысленной, поскольку именно эта коллективная способность была сломана. Отравленные деньги текли потоками, но не в серьезные инвестиции, качественные рабочие места или что-либо, способное оживить утраченный жизненный дух капитализма. Вместо этого акционеры и руководители компаний покупали землю, пустые склады, произведения искусства, швейцарские шале, целые деревни в Италии и даже острова в Греции, Карибском море и Тихом океане. Они скупали футбольные клубы, суперъяхты и в какой-то момент начали вкладываться в цифровые активы, такие как биткойны или что-то под названием NFT, то есть в то, в чём они ничего не понимали и не знали, что со всем этим делать. Вот как социализм для банкиров и жесткая экономия для всех остальных сломали динамику капитализма, загоняя его в состояние позолоченной стагнации. Как мы сейчас увидим, облачный капитал был единственной пульсирующей, бурлящей силой, извлекавшей выгоду из отравления денег.

Я помню, как в конце 1960-х был озадачен, когда вы с мамой иногда прекращали ваши бесконечные дискуссии о хунте — так греки называли фашистскую диктатуру, разрушающую наши жизни, — чтобы обсудить тех, кого вы называли «правыми». Из того, что я смог понять, это звучало как нечто среднее между божественным и отвратительным. Поэтому я спросил тебя: «Объясни, кто такие правые?» После твоего обычного экскурса в туман истории — ты подробно описал, как в 1789 году в Национальном собрании, порожденном Французской революцией, радикальные революционеры, желающие свергнуть короля и его режим, сели с левой стороны от председателя, в то время как сторонники сохранения монархии заняли места справа; как позже, после того как возник и укрепился капитализм, правые стали отождествляться с интересами капиталистов и ярым противодействием организованному труду или государственному вмешательству, — ты в конце концов перешел к сути того, что обозначают этим словом в наше время: «В политике правые верят, что упорный труд, направленный на извлечение частной прибыли, является самым верным путем к богатому и процветающему обществу. Левые так не считают».

Позже я смог лучше оценить твое определение, когда познакомился с трудами Адама Смита, шотландского экономиста XVIII века, который является кем-то вроде святого покровителя адептов свободного рынка. Да, владельцы фабрик, загоняющие четырнадцатилетних рабочих нещадной эксплуатацией в могилу в юном возрасте, были жестоки. Но Смит утверждал, что потребности общества — больше дешевой одежды, жилья, еды; всё, что составляет основу процветания, — не смогут удовлетворить морализаторы или благодетели. Обеспечить их может только страсть капиталистов к наживе. Почему? Потому что для получения прибыли недостаточно было выжимать из своих рабочих все соки. В конце концов, их конкуренты делали то же самое. Нет, чтобы обойти конкурентов, капиталистам приходилось инвестировать — например, в новые машины, которые могли бы сократить издержки и позволить им предлагать меньшую цену, чем у конкурентов. Именно таким образом, движимое мотивом к получению прибыли, общество могло создать себе материальную базу для производства достаточного количества предметов первой необходимости по максимально низким ценам. По мнению Смита, именно по причине неутолимой жажды прибыли, присущей капиталистам, а не вопреки ей, капитализм породил богатство и прогресс. Как он писал в «Исследовании о природе и причинах богатства народов» (1776):

Крах 1929 года и Великая депрессия лишили привлекательности идею нерегулируемого рынка, ориентированного исключительно на прибыль. Но на протяжении всех последующих метаморфоз капитализма — во времена Нового курса, военной экономики, эпохи Бреттон-Вудса и особенно с ростом техноструктуры и Минотавра — прибыль оставалась его движущей силой. В сочетании с кредитом прибыль была той энергией, которая вращала шестеренки, приводившие в движение колеса каждой формы капитализма, которую видела планета. Так было вплоть до кризиса 2008 года, когда центральные банки Глобального Севера не попали в ловушку закачивания бесконечных объемов отравленных денег на финансовые рынки. Впервые с тех пор, как два с половиной столетия назад родился капитализм, прибыль перестала быть топливом, на котором работал двигатель мировой экономики, стимулируя инвестиции и инновации. Эту роль — топлива экономики — взяли на себя деньги центральных банков.

Прибыль всё еще оставалась предметом желания каждого капиталиста, целью каждого продавца, вдохновением для людей, борющихся за более комфортную жизнь. Но накопление капитала — процесс, который создает богатство путем увеличения общего размера пирога, отделился от прибыли, так же как крах Бреттон-Вудской системы и последующее возвышение Минотавра отделили упорный труд от роста уровня жизни. В намерение центробанков не входило замещение прибыли. Они просто попали в ловушку, которую сами для себя создали. Паника 2008 года убила спрос на деньги для инвестирования, вызвав их переизбыток, что снизило процентные ставки. Чем больше падали процентные ставки, тем сильнее была убежденность инвесторов в том, что дела обстоят настолько плохо, что инвестировать было безумием. И всё же триллионы долларов от центробанков продолжали вливаться в финансы, и поэтому гибельная петля затягивалась, а процентные ставки опускались всё дальше и дальше: до нуля или ниже.

Поскольку Большой бизнес и правительства подсели на диеты из беспроцентных кредитов, а компании в развивающихся странах заняли больше, чем их правительства — более двух триллионов долларов к концу 2010-х, — центральные банки столкнулись с неприятной дилеммой: либо перекрыть денежные краны, что означало бы крах финансиализированного капитализма — после того как они напечатали все эти деньги, чтобы спасти его; либо продолжать закачивать деньги в систему, надеясь на чудо, но на самом деле способствуя ликвидации роли прибыли в качестве движущей силы и смазки капитализма. Неудивительно, что они выбрали последнее.

То, что было мучительной проблемой для центральных банков, для облачных капиталистов стало поцелуем Фортуны. Именно в этот период бесстрашные и талантливые предприниматели, такие как Джефф Безос и Илон Маск, смогли создать свой сверхдорогой, сверхмощный облачный капитал, не прибегая ни к одному из трех способов, к которым традиционно приходилось обращаться капиталистам для расширения своего бизнеса: взять заем в банке, продать большие доли своего бизнеса другим акционерам или создавать значительную прибыль для создания капитала. Зачем претерпевать все эти мучения, когда можно было черпать из полноводного потока свободно текущих денег центральных банков? За десять лет между 2010 и 2021 годами ценность активов этих двух людей — то есть общая стоимость их акций — выросла более чем в десять раз: с менее чем десяти миллионов долларов у каждого до примерно двухсот миллиардов.

Справедливости ради, бесплатные деньги центральных банков не поступали напрямую к облачным капиталистам. Они просто шли по пути наименьшего сопротивления. Сначала через банки они доходили до менеджеров традиционных конгломератов крупного бизнеса. Разочарованные падением доходов массового покупателя, они воротили нос от инвестиций в реальные активы и использовали эти деньги для выкупа собственных акций. Сделки были настолько велики, что, как неразборчивая приливная волна поднимает с пляжа весь мусор, они подняли цену на все активы вокруг них: акции, облигации, деривативы — любая бумажка, которую финансисты выставляли на продажу, росла в цене. Никого не волновало, принесет ли она в конечном счете прибыль. Пока центральные банки были заперты в ловушке производства новых денег, все знали, что самая дрянная бумажка завтра будет продаваться дороже, чем вчера.

Финансовая пресса называла это «всеобщим ралли», и подобное продолжалось более десятилетия. Поскольку акции компаний стремительно росли независимо от того, приносили сами компании прибыль или нет, богатым достаточно было лечь спать, чтобы утром проснуться еще богаче. Затем наступила пандемия, придав «всеобщему ралли» еще один могучий импульс. Утро 12 августа 2020 года в Лондоне, свидетелями которого мы с тобой стали на балконе моего дома в Эгине, было показательным примером: опасаясь, что локдаун вызовет необратимый спад в экономике, центральные банки сделали гораздо больше того, что они делали с 2008-го: они выкрутили свои цифровые печатные станки на максимальную скорость.

В последовавшей какофонии «земные» капиталисты — традиционные автомобильные компании, нефтяные корпорации, производители стали и им подобные — были рады своему растущему бумажному богатству, обращая его в недвижимость или другие традиционные активы. Облачные капиталисты, такие как Джефф Безос и Илон Маск, напротив, действовали быстро и напористо, чтобы превратить свое бумажное богатство, прежде чем оно исчезнет, в гораздо более ценный инструмент для извлечения ценности: в облачный капитал.

Они оба знали, что прибыль не имеет значения. Важно было воспользоваться возможностью установить свое полное доминирование на рынке. В 2021 году Goldman Sachs, один из наименее симпатичных банков Уолл-стрит, ошеломил финансовый мир, опубликовав «Индекс неприбыльных технологий», который прекрасно демонстрирует освобождение капитализма от прибыли: в период с 2017-го до начала пандемии стоимость акций убыточных облачных компаний выросла на двести процентов. К середине пандемии стоимость некоторых из них взлетела до пятисот процентов от уровня 2017 года. В 2020 году, лучшем для Amazon с момента основания, когда продажи, вызванные пандемией, взлетели до небес и, согласно финансовым отчетам из глобальной штаб-квартиры в Ирландии, компания Безоса продала товаров на сумму сорок четыре миллиарда евро, она заплатила нулевой корпоративный налог, поскольку не зафиксировала ни цента прибыли. Аналогично с Tesla: даже несмотря на то что ее рентабельность колебалась чуть выше нуля, цена акций Tesla взлетела с примерно девяноста долларов в начале 2020-го до более чем семисот долларов в конце года.

Используя свои дорожающие акции в качестве залога, облачные капиталисты смогли прибрать к рукам миллиарды, плещущиеся в финансовой системе. С их помощью они финансировали серверные фермы, оптоволоконные кабели, лаборатории искусственного интеллекта, гигантские склады, разработчиков программного обеспечения, первоклассных инженеров, многообещающие стартапы и всё остальное. В среде, где прибыль стала необязательной, они использовали деньги центральных банков, чтобы построить новую империю.

Между тем расшатывание одного из основных принципов капитализма — мотивации прибылью — имело и побочные последствия.

Представьте себе Джиллиан, которая работает в частной организации по уходу за больными в одном из графств Англии недалеко от Лондона. В середине 2010-го она узнаёт, что фирма была куплена частной инвестиционной компанией. Она не знает, что такое частные инвестиции, и никогда не слышала о компании, которая теперь стала ее работодателем. Но ее и ее коллег успокаивают, им нечего бояться — новое руководство заинтересовано только в процветании компании.

Сначала Джиллиан не замечает особой разницы, за исключением более эффектного логотипа и общего облагораживания. Однако за кулисами новые владельцы разделяют фирму на две отдельные компании: поставщика услуг по уходу, скажем, CareCom, в которой работают Джиллиан и все остальные сотрудники, непосредственно ухаживающие за больными; и еще одну компанию, скажем, PropCom, которая владеет всей собственностью (зданиями, оборудованием, санитарными машинами и т. д.) и которая затем взимает с CareCom арендную плату за пользование ею.

PropCom постепенно увеличивает арендную плату, которую она взимает с CareCom, и вскоре объявляет о ее грядущем резком повышении. Руководство CareCom собирает Джиллиан и ее коллег и, ссылаясь на повышенную арендную плату, объясняет, что если они не согласятся на более длительный рабочий день без дополнительной оплаты, CareCom придется закрыть. Тем временем, используя рост своих долгосрочных доходов от арендных платежей CareCom в качестве залога, PropCom берет большой кредит в банке под очень низкий процент. В течение нескольких дней кредит превращается в дивиденды и оседает в карманах акционеров частной инвестиционной компании.

Через пять лет компания CareCom ликвидируется. После пяти лет стремительного ухудшения условий работы и снижения фактической заработной платы Джиллиан и ее коллеги выброшены с работы, а крупные контракты на оказание медицинской помощи, заранее оплаченные налогоплательщиками, бесцеремонно расторгаются. Но при этом стоимость PropCom вместе с ее собственностью во время «всеобщего ралли» только росла. После продажи собственности PropCom кредит, полученный в банке на крайне выгодных условиях, погашается, а инвесторы — владельцы частной инвестиционной компании — забирают образовавшуюся разницу.

Это грязное занятие имеет успокаивающее, хотя и вводящее в заблуждение название: «рекапитализация дивидендов», хотя называть его так было бы сродни переименованию ограбления банка в «перераспределение активов». Частная инвестиционная компания, лишившая Джиллиан работы, провела прямое изъятие активов, а участие финансистов обеспечило им необходимое прикрытие и отвлечение внимания. Грабители, которые не создали никакой новой стоимости, просто разворовали уже существующего поставщика медицинских услуг. Если использовать язык ранних экономистов, таких как Адам Смит, это классический случай феодальной ренты, побеждающей капиталистическую прибыль; преумножения богатства теми, у кого оно уже есть, торжествующее над созданием нового богатства предпринимателями. И ключевой момент, который следует отметить, заключается в том, что успех такой схемы зависит от того, смогут ли эти грабители продать дочерние компании, такие как PropCom, по достаточно высоким ценам после того, как исходная компания будет уничтожена.

До 2008 года, когда капитализм всё еще полагался на прибыль как на свою движущую силу, такие схемы было невозможно проворачивать в широких масштабах — если бы слишком много различных PropCom было выставлено на продажу одновременно, их стоимость упала бы. Именно вера в то, что капиталистическая прибыль продолжит торжествовать над феодальной рентой, вселяла в Адама Смита оптимизм в отношении капитализма. На самом деле рента пережила все изменения капитализма, случившиеся с тех пор, как Смит написал свои знаменитые строки в 1770-х, и даже продолжила процветать. Картели, обман потребителя, успешное производство техноструктурой желания покупать вещи, которые нам не нужны, вывод активов через финансовые махинации — все эти практики породили рост ренты в рамках капитализма. Тем не менее оптимизм Смита не был беспричинным: рента могла выживать, только паразитируя на прибыли и в тени производственного капитализма. Ситуация изменилась после 2008-го. Когда деньги центральных банков заменили прибыль в качестве топлива экономики, а «всеобщее ралли» постоянно поднимало цены на дочерние компании типа PropCom, махинаторы вроде описанной частной инвестиционной компании смогли взять верх и начать успешно отбирать активы у всех капиталистических фирм, до которых они могли дотянуться. И это было еще не всё.

Социализм для финансистов породил еще один кластер финансовых суперлордов, способных соперничать с облачными капиталистами, — три американские компании, могущество которых превосходит частный акционерный капитал и всех «земных» капиталистов вместе взятых: BlackRock, Vanguard и State Street. Эти три фирмы, «Большая тройка», как их называют в финансовых кругах, фактически владеют всем американским капитализмом. Нет, я не преувеличиваю.

Большинство людей никогда о них не слышали, но хорошо знают компании, которыми владеет «Большая тройка»: в их число входят крупнейшие американские авиалинии (American, Delta, United Continental), большая часть Уолл-стрит (JPMorgan Chase, Wells Fargo, Bank of America, Citigroup) и автопроизводители, такие как Ford и General Motors. Вместе «Большая тройка» является крупнейшим акционером почти девяноста процентов фирм, котирующихся на Нью-Йоркской фондовой бирже, включая Apple, Microsoft, ExxonMobil, General Electric и Coca-Cola. Что касается долларовой стоимости акций «Большой тройки», в ней слишком много нулей, чтобы что-то значить. На момент написания этой книги BlackRock управляет инвестициями на сумму около десяти триллионов долларов, Vanguard — восьми триллионов долларов, а State Street — четырех триллионов долларов. Для понимания: эти цифры почти в точности совпадают с национальным доходом США или суммой национальных доходов Китая и Японии; или суммой совокупного валового дохода еврозоны, Великобритании, Австралии, Канады и Швейцарии[38].

Как это произошло? Официальная версия заключается в том, что основатели «Большой тройки» нашли свободную нишу на финансовых рынках: сверхбогатые люди и учреждения хотели быть «пассивными инвесторами»; то есть покупать акции, не заботясь выбором того, что именно покупать, или даже не заботясь выбором профессионалов, которые будут выбирать за них. Чтобы удовлетворить их потребность в безопасных и бездумных инвестициях, «Большая тройка» берет деньги у действительно богатых людей и покупает буквально всё — точнее, акции каждой компании, котирующейся на Нью-Йоркской фондовой бирже. Таким образом, отдать свои деньги в управление «Большой тройке» для покупки акций от вашего имени эквивалентно покупке доли не в отдельных компаниях, а во всём обороте Нью-Йоркской фондовой биржи!

Подобное не могло произойти до 2008-го, потому что до этого у сверхбогатых просто не было достаточного количества наличных, с помощью которых «Большая тройка» могла бы купить значительную долю Нью-Йоркской фондовой биржи. Однако после 2008 года спонсируемый центральными банками социализм для сверхбогатых создал более чем достаточно денег[39] . После этого подъем «Большой тройки» на вершины финансовой власти был почти неизбежен, и теперь, прочно утвердившись там, она пользуется двумя неоспоримыми преимуществами: беспрецедентной монопольной властью над целыми секторами экономики от авиаперевозок и банковского дела до энергетики и технологий Кремниевой долины[40] и способностью предлагать сверхбогатым высокую прибыль за очень небольшую комиссию. Эти два преимущества позволяют «Большой тройке» извлекать ренту в масштабах, которые заставили бы Адама Смита плакать.

Я практически слышу голос Смита, который с шотландским акцентом (в моем представлении) сокрушается о том, что после 2008-го во имя спасения капитализма центральные банки уничтожили его динамизм и конкурентные преимущества. Я могу представить себе его разочарование, если бы он узнал, что вредоносная квазифеодальная рента получила шанс отомстить плодотворной капиталистической прибыли, потому что опасная и утомительная погоня за прибылью была отведена мелким буржуям, в то время как по-настоящему богатые радостно перемигивались друг с другом, отлично зная, что жить на полученную прибыль — занятие для неудачников. Я вижу, в какое бешенство он бы впал, если бы я сказал ему, что такие почитаемые стражи капитализма, как ФРС и Банк Англии, профинансировали новую форму облачного капитала, которая сегодня уничтожает рынки и превращает потребителей из суверенных агентов в игрушки алгоритмов, находящихся вне эффективного контроля рынков, правительств и, возможно, даже их изобретателей.

Настало время признаться. В 1993 году, когда ты задал свой вопрос на засыпку после того, как я подключил тебя к еще юному на тот момент интернету, я не был готов принять вызов. Прошло всего пару лет с момента величайшего поражения левых: краха того, что было известно как реально существующий социализм, распада СССР и его сателлитов, введения Китаем капиталистического рынка труда и заигрывания Индии с неолиберализмом — событий, которые в течение года добавили к капиталистической системе более двух миллиардов дополнительных пролетариев. Оглядываясь назад, могу сказать, что, возможно, я был слишком нетерпелив, пытаясь ухватиться за любую соломинку, которая могла бы сулить перспективу прогрессивной альтернативы капитализму. Хотя я не был настолько наивен, чтобы игнорировать тот факт, что капитализм обрел неуязвимость, я не мог заставить себя не мечтать о невозможном.

Впечатленный ранним общественным интернетом и завороженный первыми опытами в 3D-печати, на которые я случайно наткнулся в лаборатории Массачусетского технологического института, я фантазировал о группах молодых дизайнеров, которые сформируют кооперативы, использующие промышленные 3D-принтеры для создания разнообразных товаров — от персонализированных автомобилей до холодильников на заказ — по низкой цене, которая не требует при этом массового производства. Я надеялся, что такие кооперативы могут выиграть у General Motors и General Electrics капиталистического мира, что, говоря языком экономистов, экономии на масштабе, присущей массовому производству и лежащей в основе силы этих компаний, будет брошен вызов, активируя процесс, который сможет по крайней мере ослабить корпоративную мощь и, возможно, проложить путь к достойному некапиталистическому будущему.

Я не просто выдавал желаемое за действительное. Я сделал впечатляющую ошибку, не сумев предвидеть, как из интернета вырастет новая форма капитала, а не куча некапиталистических кооперативов и как она сможет превратить такие компании, как General Motors и General Electric, в тени их прежних «я». Увлекшись ранним интернетом и его свободной от рынка, децентрализованной природой, я с головой оказался в пучине существенного диагностического заблуждения.

Ошибочно предполагая, что единственной серьезной угрозой капитализму является рост организованного труда, я полностью упустил из виду происходившую у меня на глазах эпическую трансформацию: как приватизация общественного интернета, которой помог кризис 2008 года, заставивший центральные банки открыть шлюзы государственных денег, породит новый, сверхмощный тип капитала. Как этот облачный капитал породит новый правящий класс. Насколько революционным окажется этот новый правящий класс, сумевший, используя свой облачный капитал, заставить почти всё человечество, включая многих капиталистов, работать на него либо бесплатно, либо за гроши. И, что самое важное, каким шагом назад всё это окажется в более грандиозной схеме освобождения человечества и планеты от эксплуатации.

Примечательно, что, как и в случае со всеми историческими преобразованиями, никто ничего подобного не планировал. Ни один капиталист не представлял себе, что станет обладателем облачного капитала. Ни один глава центробанка не собирался финансировать облачных капиталистов. Ни один политик не предвидел ущерба, который облачный капитал нанесет демократии. Точно так же, как капитализм возник против воли всех, включая не только королей и епископов, но и эксплуатируемых ими крестьян, расцвет облачных капиталистов случился вне поля зрения и за спиной подавляющего большинства, включая самых могущественных исторических агентов.

Зная то, что мы знаем сейчас, хочется задать еще два вопроса. Первый касается устойчивости господства облачных капиталистов. Пока я пишу, украинский конфликт начал разгонять инфляцию, которая возникла в результате пандемии, что заставило центральные банки прекратить печать новых денег. Если я прав в том, что именно потоки денег центральных банков финансировали облачный капитал, то не ослабеет ли его власть по мере иссякания этих рек? Могут ли старые добрые капиталистические конгломераты, опирающиеся на «земной» тип капитала, вернуться на вершину власти?

Второй вопрос, который ты настойчиво задаешь мне в моем воображении, в большей степени касается формулировок. Отличается ли жизнь под властью облачного капитала от жизни при «земном» капитализме? Действительно ли облачные капиталисты настолько отличаются от земных, что нам нужен новомодный термин — технофеодализм — для системы, в которой мы живем сегодня? Почему бы просто не назвать ее гиперкапитализмом или капитализмом платформ?

Это вопросы, на которые я попробую ответить в следующих главах. А сейчас давай вернемся на мгновение к твоему любимому Гесиоду. Помимо предупреждения о том, что каждая новая эпоха, созданная какой-либо революционной технологией, порождает поколение, которому «Не будет // <…> передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, // И от несчастий»[41], Гесиод также оставил нам важную аллегорию: аристократия богов, которые обитают над облаками, окружающими гору Олимп, представители которой ревниво держатся за свою непомерную власть над нами, смертными. Описывая мир так, как будто это естественный и вечный порядок вещей, Гесиод бросил человечеству вызов, задав трудный вопрос, который актуален для нас так же, как и для поколения железного века: могут ли смертные когда-либо заявить о своих правах на власть, принадлежащую аристократии, обитающей в облаках? И знаем ли мы, смертные, что с ней делать, если овладеем ею? Другими словами, не был ли Прометей глупцом, украв огонь технологий у богов? А если нет, то какова была бы задача современного Прометея в эпоху облачного капитала? Это главный вопрос, на который я постараюсь ответить в последней главе этой книги.