Тимур-завоеватель и исламский мир позднего средневековья

которого были долго лишены47.

Опьянение прошло. Мирный порядок устанавливается всегда в тот момент, когда его добились. Но затем будни разрывают прекрасные грезы, которые считали действительностью во время краткого пресыщения. Скорее всего можно было, пожалуй, забыть, что Хусейн не без помощи продержался в борьбе против Зюлдусов, которые не давали себя разбить. Снова поддержали его объединенные эмиры. Намного неприятнее, должно быть, было для Тимура возвращение Хаджи Барласа из Хорасана. Так как хан отходил через Яксарт, он сразу же временно отменил порядок, который установил. У Хаджи Барласа уже давно были неотложные дела. Он встретился с Баязи-дом из рода Джалаиров, уговорил его начать войну с ясавурьянами, и в конце концов установился союз трех верных хану эмиров. Кеш был отдан Тимуру в качестве ленного поместья, но теперь это распоряжение хана не стоило больше ломаного гроша, так как наследственный владелец вернулся на свою землю.

Теперь Хаджи Барлас, а не Тимур, стягивает войска в Кеш. Тимур вынужден это терпеть, он отступает и присоединяется к ясавурьянам. Однако, когда все больше воинов, которых он привел с собой, переходит к Хаджи Барласу, Тимур понимает, что его мечты об эмирате стали еще более далеки от их исполнения. Без полезных в военном отношении сторонников он скоро должен стать для Хаджи обузой. Таким образом, он пришел навстречу тому, чего должен был бояться в ближайшем будущем. Он бросает эмира Хизира на произвол судьбы, прежде чем тот сам бы избавился от него, и снова покоряется с давних пор отведенному ему положению дальнего родственника и подчиненного Хаджи Барласа. Барлас назначает его в боях против Хизира предводителем авангарда. Ясавурьяне проиграли решающую битву и обратились в бегство. Благодаря этому Хаджи-Бек и Баязид Джалаир получают власть в южном улусе Чагатай; господство Тоглук-Тимура превратилось в ничто. Тимур способствовал удаче этого мероприятия, которое перечеркнуло все его прекрасные планы, потому что он не видел другого выхода48.

Скрытое господство провидения, которое заключено в делах божественного предназначения и мудрость которою непонятна человеческому разуму и не подсудна ему, затуманило в это время проницательную способность эмира Баязида быть признательным, и в полном счастья одиночестве однажды в его голову прыгали абсурдные мысли, и он замыслил предательство господина счастливых обстоятельств. Но так как блестящая проницательность этого господина постоянно заслуживала доверия света данного Богом вдохновения, он в общительном кругу усмотрел своим острым взглядом тот коварный, ничтожный план и под предлогом, что страдает носовым кровотечением, схватился предусмотрительно за свой нос, вышел из палатки, немедленно сел на коня и поскакал в степь, обвешанный колчанами, рассчитывая на помощь одного короля и судьи — Бога49.

После этого случая Баязид вернулся в Ходжент. Тимур, между тем, под Термезом победил в нескольких стычках апарди, как известно, по поручению Хаджи Барласа. Уже в апреле 1361 года Тоглук-Тимур переправился снова через Яксарт и отправился на юг. Ситуация развивалась там не так, как он хотел. Снова Баязид Джалаир выдавал себя за его сторонника. Под Самаркандом хану подчинился даже вернувшийся Бай-ян Зюлдус. Даже Хаджи Барлас, после того как посовещался со своими эмирами, посчитал на этот раз, что разумнее появиться перед Тоглук-Тимуром, но потом отказался от этого плана, когда до его ушей дошло, что хан убил предателя Баязида. Тимур тоже не мог предстать с чистой совестью перед Тоглук-Тимуром. Но он сумел оценить опасность и возможную выгоду и рассчитать вероятные последствия дальнейшей верности Хаджи Барласу. Кроме того, он смог представить предательство Хаджи Барласу как преданность Чинги-сидам, как поступок, определяемый уважением к Ясе. Он пошел на риск объявиться у хана по настоятельному желанию того. Он нашел заступника, и, таким образом, ему во второй раз в течение нескольких месяцев была передана область вокруг Кеша. Он мог теперь рассчитывать на спокойное владение, так как Хаджи Барлас был убит во время бегства под Нишапуром 50.

Тоглук-Тимур задумал остаться на продолжительное время южнее Яксарта и все основательно урегулировать. Зима 1361-1362 гг. ознаменовалась удачным походом против эмира Хусейна, которому снова пришлось спасаться бегством. Весну и лето хан провел в области Кундуз; осенью мы находим его в Самарканде. Теперь в его руках был весь юг улуса Чагатая. Прежде чем вернуться в свою область севернее Яксарта, он, наученный последними инцидентами, хотел полностью заплатить долги. Многих, которые казались ему ненадежными, он велел казнить, среди них Байяна Зюлдуса. Перед отъездом хан назначил своего сына Ильяса Ходжу главным наместником и подчинил ему некоторые монгольские войска, находившиеся под командованием некоего Бекечика.

Тимур принадлежал к окружению Ильяса Ходжи. Тому не хватало авторитета отца, и он сделал целиком ставку на руководимые Бекечиком монгольские войска. Бекечик оказался настоящим тираном, и Тимур не мог рядом с ним ожидать чего-нибудь хорошего. Он решил разыскать блуждающего по стране эмира Хусейна, чтобы объединиться с ним 51. Ввиду измены эмиров южного улуса хану после его первого наступления у него были все основания для недоверия и осторожности по отношению к тем жителям Мавераннахра, которые теперь во второй раз были предоставлены в его распоряжение. И Тимур, родственник Хаджи Барласа, очевидно, боялся, что он рано или поздно должен будет разделить судьбу Баязида Джалаира. Этот страх заставил его предпринять шаги: отказаться от всего, что он приобрел после проявления лояльности по отношению к хану, и спасаться у Хусейна, который бродил с маленьким отрядом сторонников.

Но почему именно у Хусейна? Действительно ли отец Тимура был в услужении княжеского рода ка-раунасов? Это может быть. Но прежде всего следует помнить, что Тимур уже дважды предоставлял себя в распоряжение хана из Моголистана, чтобы позабавиться над Хаджи-Беком, главой Барласа, что было чем угодно, только не оскорблением южно-чагатайского княжеского рода, который как раз только что сбросил господство султанов караунаса. У Тимура не оставалось другого выбора, кроме эмира Хусейна: по положению вещей, оба были нежелательными персонами в стране по ту сторону Окса: Хусейн — потому что как внук Казагана воплощал политическую программу, против которой были князья; Тимур — потому что так блестяще сумел связать свои взгляды на легитимность со стремлением к личной выгоде. Объединенные необходимостью, — но, пожалуй, только необходимостью, — они претерпели глубочайшее унижение в своей жизни: позорное поражение под Хивой, унизительное тюремное заключение в Махане. И при всем этом Тимур сохранял надлежащую ему роль посыльного, но честолюбие заставляло его стремиться к независимости; это уже доказала совместная игра с Тоглук-Тимуром. Карты в борьбе за власть были снова перетасованы в южном улусе Чагатая; Ильяс Ходжа, наместник с севера, дискредитировал себя, а Баязида из рода Джалаиров, Байяна Зюлдуса и Хаджи-Бека Барласа — троих выдающихся князей юга — уже не было в живых. Если Хусейн мог вспоминать времена Казагана и воображать, что посыльный Тимур предан ему, то тот рисовал себе уже, хотя неопределенно в своем положении, другое будущее.

Едва остались позади унижения, как в руку Тимура попала стрела. Не имея возможности действовать, он должен был наблюдать, как эмир Хусейн собирался завоевать наследство отцов и отправился без него на север. Как только Тимур почувствовал себя немного окрепшим, то вмешался в происходящее. Он велел передать послание Хусейну, который двинулся через Газни и Кабул в страну Баглан, южнее Кундуза, что следует за ним. По пути к маленькому отряду Тимура присоединились несколько всадников, которые слышали о том, что эмир Хусейн собирал воинов в Баглане, чтобы бросить вызов наместникам «бандитов» в Ма-вераннахре. Когда Тимур встретился с Хусейном, тот уже собрал войско в несколько сотен воинов на лошадях и пеших. Весть отсюда дошла также до Ильяса и Бекечика; они решили устранить опасность как можно быстрее и выступили с войском на юг.

Тимур и Хусейн еще не могли сейчас предстать перед этим врагом, победа над которым требовала всех их усилий. Эмиры из Андхоя и Балха (последний из рода Зюлдусов) стояли у них на пути, и нужно было сначала победить их. Но потом повернули на север. Тимур берет на себя авангард, переправляется под Термезом через Окс — и чуть не погибает; незамеченный разведчиками, появляется враг и захватывает лагерь Тимура на северном берегу реки. Ринувшись сломя голову из палаток, воины прыгают на свои челны и плывут назад к спасительному южному берегу. Еще месяц после этого стояли противники на Оксе. Война зашла в тупик, ни одна из обеих сторон не отваживается атаковать. Наконец Тимур велит сжечь челны и отходит в долину Хульма, где эмир Хусейн ожидает конца кампании.

Итак, через Термез нельзя проникнуть в Маверан-нахр, поэтому нужно попытаться сделать это с востока. Князей Бадахшана можно склонить к мирному соглашению. Теперь на востоке был тыл, после того как победа над эмирами Андхоя и Балха принесла некоторую безопасность на западе. Хусейн и Тимур спокойно входят в Хотталан, по ту сторону Окса, и разбивают там свой лагерь. Всего они могут призвать шесть тысяч человек; вооруженные силы «бандитов» составляют, понаслышке, двадцать тысяч, и они, должно быть, уже совсем близко. Эмир Хусейн поручает Тимуру набег с целью разведки. Тимур вскоре после этого обнаруживает врагов по ту сторону реки, через которую ведет мост. Сможет ли он удержать мост только с двумя тысячами людей, которых Хусейн ему доверил? Целый день продолжаются ожесточенные бои. Когда наконец наступает ночь, Тимур прибегает к хитрости. На мосту он оставляет только четверть своих воинов, так как ночью битва затихает. С полутора тысячами всадников он переплывает в другом месте реку и карабкается на цепь гор на вражеском берегу. На следующее утро лазутчики монголов сообщают, что они нашли многочисленные свежие следы подков, очевидно, Хусейн и Тимур делали попытку обходного маневра. Между тем Тимур занимает названную цепь гор и приказывает зажечь там многочисленные огни. Монголы пугаются, они охвачены паникой, разлетаются в разные стороны. Теперь воины Тимура спускаются с гор, гонятся за врагами и убивают тех, кого догнали52.

Местечко, в котором севернее Термеза есть доступ к Кешу, называется Каладжа 53. Туда отправил эмир Хусейн после той знаменательной победы своего соратника. Как только Тимур добрался до Каладжы, к войскам устремилось много добровольцев из его родного края. Его целью было выгнать из Кеша монгольского коменданта. Так как Ильяс Ходжа, главный монгольский наместник, со своим войском находился только в четырех парасангах от этого города, штурм был бы, конечно, связан с большим риском. Тимур снова прибег к хитрости. Всем двумстам конникам, разделенным на четыре эскадрона, приказал он двигаться вперед. Каждый конник должен был укрепить по бокам лошади громадный узел, чтобы он волочился по земле и поднял гигантские облака пыли. Монгольский гарнизон Кеша ошибочно полагал, что четыре мощные войсковые колонны развивают неожиданное наступление. Вместо того чтобы подготовить все к обороне, оккупанты стали искать свое спасение в бегстве54.

Наконец эмир Хусейн прибыл в Гузар, где Тимур успешно форсировал расширение своих собственных вооруженных сил, так как оказалось, что предстояла великая битва с Ильясом Ходжей. В этой требующей решения ситуации было целесообразно также застраховаться действенной поддержкой из области сокровенного. Гузар, как, пожалуй, любое место в тогдашнем исламском мире, имел своего святого: это Ходжа Размаз55, могилу которого разыскивали оба, Хусейн и Тимур. Они вымаливали благословение у покоящегося там и давали клятву друг другу в нерушимой дружбе и верности.

Посланник Бога говорит: «Хороший сон — одна из 46 частей пророчества!56» Как только вечная воля благодаря всезнающей мудрой заботе всевышнего и святого создателя помечает локон на лбу справедливого богопочитания счастливчика знаком избранности и характеризует триумфальную фигуру словами в роскошном обрамлении: «Тебя мы сделали нашим наместником на земле» 57, полирует также его блестящий разум платком присвоенного успеха и освещает его яркой проницательностью; и в нем отражается облик закрытой девы сокрытого, а сокрытые девы закрытых событий, прежде чем они произойдут, поднимают завесу многозначности перед его предвидящим глазом. Одно из окон в мир сокрытого, через который человеческий ум может узнать заранее будущие события, это сновидение, как свидетельствует вышеупомянутое благословенное слово Пророка. Через это окно за много лет до того, как это стало действительностью, Иосиф наблюдал, как ему подчинялись его братья и родители... И завоевание Мекки... явилось тем же образом подобно картине перед восприимчивым к откровениям разумом султана всех пророков58. Такие чудеса выпадают также великим ханам и королям ради государевых интересов и задач, так как они унаследовали господство над миром образов. Подобное случилось и с господином счастливых обстоятельств, так как теперь, когда нужно было выдержать такую страшную битву, приходилось выступать с очень маленьким по сравнению с вражеским войском. Однажды Тимур в полдень был погружен в раздумья. При этом он задремал и услышал ясно голос, произнесший четко: «Будь мужественным и беззаботным, так как Бог дарует вам победу!» И когда он пробудился ото сна, чтобы развеять сомнения, спросил сопровождающих: «Кто-нибудь произнес здесь слово?» — «Нет», — ответили все. Теперь он удостоверился, что тот голос донесся к нему из сокрытого, и тот свежий ветерок благоухающего радостного послания дул с поляны роз божьей милости. Его вера в помощь Бога укреплялась. С укрепившимся мужеством и в хорошем настроении он предстал перед эмиром и рассказал, что произошло. Когда все услышали радостную весть, они, все больше и больше ликовали и торжествовали. Если до этого у предводителей и их последователей сердца были закрыты, как бутоны, то теперь, после этой вести, они раскрылись, как расцветают цветы при дыхании утра59.

Тоглук-Тимур, хан северного улуса Чагатая, незадолго до этого умер; его сыну Ильясу Ходже пришлось вернуться через Яксарт, чтобы вступить на трон своего отца60. Ильяс еще находился в войске «бандитов», лагерь которого был под Кешем, но известие о кончине хана вызвало среди монголов нерешительность, так что они не распологали необходимой силой воли, чтобы выступить против врагов. Во всяком случае враги одержали блестящую победу. Ильяс и несколько его эмиров, среди них и мавераннахрские, которые, в противоположность Тимуру, остались верны присяге, попали в плен. Однако «намечавшийся» правитель был снова освобожден. В обоснование этого говорилось, что натура тюрков удерживает их от того, чтобы не уважать хана 61. Тимур преследовал монголов через Яксарт до Ташкента. Только потом вернулся он назад и вскоре после этого, впервые с тех пор как покинул область Хилманд, увидед снова свою жену, сестру эмира Ху-сейна62. Самарканд был назначен местом проведения княжеского дня, на котором хотели решить, как теперь нужно управлять страной между Оксом и Яксартом.

Так как господство хана северного улуса на юге окончилось, чистого эмирата не должно было быть. Это нарушало все традиции. Созвали всех князей юга, родословная которых восходила к Чагатаю, и обсуждали, кого нужно посадить на ханский трон южного улуса. Выбор пал на некоего Кабулшаха, которого почитали как святого дервиша и стихи которого еще в начале пятнадцатого столетия пользовались большой любовью63. Этот Кабулшах, которому сначала нужно было сбросить платье суфия, прежде чем его можно было посадить на трон64, не был, конечно, человеком, могущим каким-то образом дать отпор эмиру Хусейну, который совершенно очевидно желал для себя роль его дяди и деда и претендовал на власть в Ма-вераннахре. Напрасно Кабулшах снова и снова предостерегал эмира от высокомерия и произвола. Отношения между ними назвать хорошими было нельзя. Насколько эти замечания источников заслуживают нашего доверия, трудно сказать. Они могут иметь цель подготовить читателя к предстоящему описанию поединка между Хусейном и Тимуром и способствовать хорошему впечатлению в пользу последнего. Фактом является, конечно, то, что Хусейн дал избранному им хану регентство, длившееся только четырнадцать месяцев, а потом, следуя дурному примеру своего дяди Абдаллаха, убрал с дороги65.

Мир, который установился после самаркандского дня князя в Мавераннахре и позволил всем родам провести зиму 1364-1365 гг. на их родных угодьях66, держался только на улаживании интересов эмиров. Хусейн, более того, хотел обеспечить себе власть по давно известному, но тем не менее непригодному образцу, приказывая убивать тех мавераннахрских вождей, которые дружили в 1364 году с Ильясом Ходжей, поскольку он мог их схватить. Более того, он повздорил с Тимуром, который хотел освободить некоторых пленных, так как они были связаны дружбой с его отцом. Хусейн сначала будто бы согласился с этим, но освобождение не состоялось. Все были убиты, не без последующего одобрения или даже помощи Хусейна67. Так пала тень на отношения между Тимуром и Хусейном. Снова могло закрасться подозрение у Тимура, что и вокруг его шеи скоро затянется петля. У эмира Хусейна не могло поблекнуть воспоминание о выгоде, которую извлек из отношения к северному хану его последователь.

1365 год, год змеи, принес неблагоприятное расположение Юпитера и Сатурна, которого уже давно все боялись — небесное событие, с ужасом ожидавшееся на исламском западе68. И действительно: несчастье объявилось, так как монголы не желали давать покоя. Тревожные известия, поступавшие весной с севера, Тимур отправлял дальше Хусейну, который приказал ему переправиться через Яксарт и двинуться в Ташкент. Сам Хусейн следовал со своими вооруженными силами на некотором расстоянии. Когда выстроились для битвы, стало ясно, что на этот раз мааераннахр-цы превосходят числом. Полные уверенности в успехе, они ожидали битву. Вдруг, когда уже готовы были ее начать, разразилась страшная гроза; гремел гром и сверкала молния, дождь лил как из ведра. Монголы, которые ввиду превосходства мавераннахрцев выжидали и еще не начали битву, укутали в войлочные накидки военное снаряжение и оставались в укрытии. Они оберегали свое оружие от сырости. Нападающим такая возможность не представилась. Они были застигнуты врасплох этими ливневыми водопадами, обувь и одежда полностью пропитались водой, стали тяжелыми и жесткими. Местность мгновенно превратилась в глубокую трясину, лошади лишь с большим трудом продвигались вперед. Луки теряли свою упругость, становились расслабленными, «как дрожащие парализованные», перья стрел и острия стали мягкими. Вместо того чтобы отойти, войска Хусейна и Тимура продолжали атаковать с бесполезным героизмом. Когда они приблизились к монголам, те отбросили в сторону войлочные накидки и смогли со своими отдохнувшими лошадьми и боеспособным оружием начать битву.

В этих обстоятельствах было чудом, что монголы, которые пользовались в крайне бедственном положении волшебным средством, дождевым камнем69, не тотчас же одержали победу. Первый день битвы, кажется, ничего не решил. Только на следующее утро все окончилось для мавераннахрцев поражением. Уже за несколько дней до этого между Хусейном и Тимуром был сильный спор из-за тактики в этом неожиданном повороте дела; Хусейн в своей ярости даже велел поколотить пешего посыльного Тимура. Когда теперь «бандиты» собрались для продуманной контратаки, Хусейн занервничал и бежал, советуя Тимуру сделать то же самое. Тимур пытался немного позже под Самаркандом построить линию обороны, но это не удалось и, таким образом, ему пришлось спасаться еще раз бегством из страны севернее Окса. С остатками своего войска он добрался до Балха. Там они отдыхали, набирались новых сил, вероятно, удивляясь тому, что монголы не гонятся за ними. В конце 1365 года Тимур узнал, что в стране между Оксом и Яксартом бесчинствуют уже только единичные войсковые группы «бандитов»; главные силы монголов отказались от борьбы; под Самаркандом их лошади стали жертвами эпидемии70. Тимур и Хусейн возвратились каждый на свою родину и оставались там на всю зиму, чтобы весной 1366 года вернуть себе Самарканд, где со времен монгольского разгрома преобладала самооборона горожан71.

Поражение, вошедшее в анналы как «илистая война», и его последствия окончательно расстроили отношения между эмиром Хусейном и его последователем Тимуром. Во время битвы за Самарканд оба работали еще рука об руку; и Тимур еще поддерживал его вскоре после того, как Хусейн хотел взять в жены дочь правителя Хорезма и должен был собрать соответствующий ныкуп за невесту. От эмиров, которые были тесно связаны с Тимуром, Хусейн потребовал значительные суммы; они роптали, но наконец смирились, так как требования Хусейна, пожалуй, не выходили за рамки обычного. Только количество этих требований вызывало их недовольство, их посчитали признаком жадности. Несмотря ни на что Тимур и сейчас еще не видел причины, чтобы порвать с Хусейном. Он выручил собственными средствами неплатежеспособных или недовольных эмиров и даже не побоялся вручить Хусейну украшения своей жены, сестры Хусейна72. После этого Тимур отошел на территорию Кеша, власть Тимура над которой Хусейн подтвердил ему только после настоятельной просьбы. Без сомнения, в те дни Тимур еще признавал в Ху-сейне законного властителя Мавераннахра, господство которого было узаконено возведением на престол Кабулшаха и который поэтому по праву ожидал повиновения. Но, вероятно, после урегулирования своих дел в злобе он ушел от Хусейна, чтобы навестить свой родной край.

В окружении Хусейна, который хотел, породнившись с султаном Хорезма, подтвердить ранг правителя, равного султану, возвысившемуся над эмирами, нельзя было хорошо говорить о Тимуре. Раздумывали о том, как можно было бы устранить его посредством интриги. Поддельное письмо, в котором шла речь о действиях Тимура, указывающих на государственную измену, попало в Самарканде хану и Хусейну в руки. Когда Тимур услышал об этих уловках своих противников, он сразу же поскакал туда, чтобы доказать свою невиновность. Эмиры, которые затеяли заговор, спасались спешно бегством в Ход-жент. После этого коварства у Тимура созрело решение поднять мятеж против Хусейна, человека, который окружил себя доносчиками и интриганами73. В своем осуждении Хусейна Тимур был не одинок, может быть, даже не он замыслил заговор. Поддержку он нашел к тому же у ясавурьян, которые, помнится, уже однажды стояли на той же стороне, что и он74. К этому напряженному времени относится также смерть Улджей Тюркен Аджас, жены Тимура. Хусейн сознавал, что его бывший зять в дальнейшем не будет больше считаться с семейными связями75.

Осенью 1366 года76, года лошади, ситуация обостряется. Война между эмиром Хусейном и мятежниками, представителем которых теперь, по-видимому, является Тимур, кажется неизбежной. Однако Хусейн хочет избежать войны и несколько раз предлагает переговоры. Тимур наконец дает согласие. Его войско остается в Гузаре; только триста конников сопровождают его, из которых двести должны ждать на некотором расстоянии от условленного места встречи. Тимур не замечает, что его заманивают в ловушку. Попытка предупредить его заканчивается крахом. Только точное знание местности помогает ему не попасть в руки врагов77. Но его войско рассеивается в разные стороны после такого неудачного поворота дел. Снова он стоит перед провалом. С трудом ему удается пробиться от Гузара на Карши, где он оставил своих родственников. Тимур не видит иного выхода, как отправиться с ними в Махан, где они надеются переждать в безопасности ближайшие события у того тюркского бека, который несколько лет назад помог ему в беде78. В дальнейшем Тимуру удается смелостью и хитростью уберечь себя и свой маленький отряд, к которому присоединились несколько боевых товарищей, от грозящей гибели и подготовить новое предприятие. Как только он переправился через Оке, то посылает по одному посланнику к Муидж-ад-дину, правителю Герата, и к Мухаммеду Бегу, по ходатайству которого Тимур когда-то был освобожден из заточения79. Два с половиной месяца живет он в палатке южнее Окса: ни от одного из двоих нет ответа. Купцов, которые едут в Мавераннахр, он заставляет поверить, что уже служит Муидж-ад-Дину. У клеветников Тимура это целенаправленное ложное сообщение вызывает желаемый эффект. Им становится жутко. Их предводители освобождают крепость Карши, чтобы в случае внезапного нападения Тимура не попасть в тяжелое положение. На самом же деле Тимур всего с 243 воинами переправился через Окс. На некотором расстоянии от Карши они сделали остановку. Ночью Тимур производит разведку, как можно захватить крепость, в которой еще находится слабый гарнизон. Он переходит вброд городской ров, находит главный вход засыпанным землей. На башне он определяет, наконец, возможность проникнуть в крепость. Тимур поворачивает обратно, ведет по грязи свой отряд, показывает ему место, где следует установить лестницы, с сотней воинов захватывает снаружи ворота. Захватчики находят пьяных стражников крепко спящими; они их убивают. Топором разбивают снаружи ворота, освобождают вход. Громкий крик радости из-за удавшегося нападения будит жителей80. Тимур вернулся.

Ликование было преждевременным. Эмир Муса из рода Тайжиджутов, вражеский комендант, в источниках описываемый как злейший противник Тимура, сразу же увидел слабость его положения. Тимур сидел в крепости как в ловушке. Должен ли он отважиться атаковать противника, который сомкнул осадное кольцо вокруг крепости? Саиф-ад-дин, старый соратник, предостерегал: в данный момент звезды очень неблагоприятны. И опрос песка тоже принес результат, который предвещает беду. На следующее утро не было времени заглянуть через окно предсказаний в мир сокрытого. Некоторые из рубак на стороне Тимура не желали связывать себе руки и решились на прорыв; он оказался успешным, и разгорелась вскоре перед крепостью кровавая битва. Она окончилась победой Тимура. Осаждающие бежали, среди них эмир Муса и его гарем, защищаемый другим эмиром. Тимур крикнул ему, что он его пощадит, только чтобы тот немедленно оставил женщин; эмир сразу же послушался, радуясь, что он легко отделался. Тимур гнался за продолжающими убегать женщинами. С ними был слуга, который натянул лук и прицелился, когда преследователь приблизился. Тимур сразу же остановился — его пронзила мысль, что было бы большим позором получить ранение во время погони за женщинами и добычей. Другие его сторонники торопились, но не смогли догнать убегавших. Таким образом, жена эмира Мусы, дочь Баязи-да из рода Джелаиров, которая была беременна, не была опозорена — и это знак провидения (пишет хронист), так как именно той Арзу Малик Адже было предначертано позже стать одной из жен Тимура81.

Зиму Тимур проводит в Карши. Ясавурьяне продолжают оставаться на его стороне, хотя на них не всегда можно полностью полагаться. Одному из своих предводителей, эмиру Махмудшаху, он отдает во владение Бухару. Нужно же наконец взыскивать деньги для войн будущего года. Все отчетливее проявляется преимущество того, что с Маханом за пределами Мавераннахра приобретается святилище, так как удача в битвах вещь капризная. Часто кажется, что Тимур не может все же отстоять себя в борьбе с эмиром Хусейном и его сторонниками. Ясавурьян выгоняют из Бухары, и они убегают в Махан. В этой запутанной ситуации Муидж-ад-дин предлагает заключить союз. Стрелка весов могла бы однозначно склониться в пользу Тимура, если бы он действовал. Но он вспоминает, что Картиды уже слишком часто совершали предательство по отношению к своим союзникам. Все же он решается послать в Герат своего сына Джахангира вместе с Мубаракшахом Санджари, верным туркменским другом. Он сам, на этот раз с шестьюстами воинами, — в который раз? —отправляется из Хорасана в Карши, побеждает там своих врагов, добивается успеха в бою под Самаркандом, в конце все же снова терпит поражение и вынужден бежать через Яксарт в Ташкент, к «бандитам», так как возвращение на юг невозможно.

Там он наталкивается на нескольких мавераннахрских эмиров, которые однажды выступали против него, когда он был сторонником Хусейна в войне против главного наместника Ильяса Ходжи. Они, правда, принадлежали к группе заговорщиков, с которыми Тимур был снизан до сноего разрыва с Хусейном82.

Отчужденность между северным и южным улусом Чагатая давно стала непреодолима. Попытка объединения обеих частей под правлением одного хана, предпринятая Тоглук-Тимуром, потерпела неудачу. Это подтверждают следующие события. Тоглук-Тимур и его наследник смогли привлечь мавераннахрских союзников для восстановления порядка, учрежденного Чингисханом. Но положение, в котором находились эти эмиры, было двусмысленным. Более того, становится понятным, что бесконечные войны эмиров Мавераннахра, конечно, начинались из-за необузданного честолюбия некоторых из них, что именно это честолюбие проложило себе дорогу подобным разрушительным образом, так как больше не было обязательного порядка, в рамках которого оно могло бы стать плодотворным.

Кайхосров Хутталани, один из эмиров, отправившихся с Ильясом на север, праздновал прибытие Тимура, его бывшего противника. Тоглук-Тимур от дал в жены Кайхосрову дочь племянника, и от этого брачного союза родилась девочка, которую Кайхосров обручил теперь с сыном Тимура Джахангиром Это было для Тимура поводом для радости83, так как таким, конечно, очень престранным способом кровь Чингисидов вливалась в его род. С одной стороны было благоговение перед Чингисидами, хотя отношения давно не были больше такими, которые предполагали бы превращение этого благоговения в долговечную политику. С другой стороны, на юге себя чувствовали мусульманами и поэтому верили, что находятся в состоянии резкой оппозиции к «бандитам» севера. Пи тали друг к другу глубокую антипатию. Когда Тимур и Кайхосров должны были отражать атаку сторонников Хусейна, они ввели также контингент войск се верного улуса Чагатая. Но те использовали ближайшую возможность напасть с тыла на воюющих на их стороне мавераннахрцев, а значит, на сторонников Тимура и Кайхосрова, и захватить трофеи. Оба эмира вынуждены были снова отбивать у своих союзников награбленное84.

Мавераинахрским эмирам давалось нелегко объединение с «бандитами», так как это также означало уступить значительное влияние едва исламизированном северу — для осуществления идеи великого чагатайского ханства! Этот разлад объясняет спонтанные изменения в политике Тимура и других эмиров. Когда ему наконец во время его пребывания по ту сторону Яксарта стало известно, что монголы опять планируют поход на юг, он заставил себя еще раз стать на сторону Хусейна. Хусейн призвал мусульманских ученых Ташкента и Ходжента усовестить Тимура и отговорить его от сближения с монголами. Такой союз повергнет страну в несчастье, аргументировали они, и даже если он одержит победу с помощью варваров, они все равно никогда не будут хранить ему верность85.

Благоприятную встречу пообещал господину счастливых обстоятельств в то время сон: Яксарт под Ходжентом вышел из берегов, и посреди потока он, Тимур, на маленьком плоту. Он упал навзничь для молитвы и молил Бога помочь спастись. От страха и ужаса он терял сознание. Когда он снова открыл глаза, то обнаружил, что он на берегу реки, которая течет по направлению к Самарканду. Он оглянулся назад и увидел, как бушуют массы воды. Когда он пробудился ото сна, его благословенная проницательность благодаря счастливому вдохновению указала на бушующие потоки, олицетворяющие войска, и он узнал, что его спасение мог обозначать только берег, лежащий по направлению к Самарканду, что все его желания будут исполняться оттуда. Теперь он полностью отбросил мысль просить «бандитов»- о помощи и возлагать на них свои надежды86.

С этого момента Тимур, действительно, снова некоторое время сотрудничал с Хусейном. Он отправился на юг и встретил его в Кундузе, как раз когда тот возвращался с полных лишений боев в Бадахшане. От своего честолюбивого плана основать мощный султанат Хусейн ни в коем случае не отказывался. Напряженные отношения между ним и Тимуром скоро снова дали бы о себе знать. Султанат с функционирующим господством Хусейна над многими, которые чувствовали себя равными с ним, означал бы для Тимура повторение точно такой ситуации, против которой он боролся много лет жестко и непоколебимо. Осуществление верховной власти над эмирами предусматривает, что должен быть установлен определенный минимум для этого управления. Как Тармаширин или так быстро потерпевший неудачу Абдаллах, так и Хусейн осознал необходимость создать постоянную столицу, и его выбор пал на Балх, точнее на крепость Хиндуан, которая находится вблизи Балха87. Тимур настоятельно советовал отказаться от этого намерения, но Хусейн не послушался его, более того, переселил жителей старого города в расширенный им форт со рвом88.

В 1367 и 1368 годах Тимур участвовал во многих походах на стороне Хусейна. Монголы грозились начать войну, но всю зиму оставались в Ташкенте. Хусейн, вопреки предложению Тимура, не хотел из Кеша продвигаться дальше на север. Долгое время обоим ничего не оставалось, как анализировать все за и против наступления на монголов, так как восстание в Бадахшане отвлекло все силы на восток. Местность там была чрезвычайно трудная; обрывистые скалы, узкие ущелья, испещренные трещинами обрывы позволяли врагам доводить снова и снова войска союзников до чрезвычайно бедственного положения. Тимур позже сказал, что та война была самой скверной из всех, какие ему приходилось вести89.

В то время как Тимур рисковал своей жизнью за Хусейна, против него снова сформировалась старая коалиция эмиров. Ясавурьяне были снова во главе ее, Зюл-дусы были представлены Мухаммедом, сыном Байяна.

И Кайхосров забил в барабан за союз. После недавних совместных действий по ту сторону Яксарта он, видимо, видел в Тимуре своего попутчика. Он и Мухаммед Зюлдус посвятили поэтому Тимура в свои планы и сообщили ему в письме об измене Хусейна, Об этом послании узнал Хусейн. При встрече он не заговорил с Тимуром о заговоре. Поэтому Тимур был убежден, что Хусейн считает его предателем и уничтожит при первом удобном случае, иначе он соощил бы Тимуру о подозрениях в плохих намерениях, которые должно было пробудить письмо, и дал бы ему возможность оправдаться90.

Опять мы не знаем, что уже тогда распространил Тимур для обоснования своего второго предательства и что могли потом добавить хронисты. Во всяком случае подозрение Тимура получило новую пищу, так как Хусейн приказал доставить всех самых значительных людей из его родного края в Балх, а также сестру Тимура, под кровом которой находился его сын Джа-хангир. На Тимура обрушились его ближайшие соратники с требованием порвать с Хусейном91. Из Кеша движется войско на юг и переправляется под Термезом через Оке. Авангард Хусейна быстро возвращается в Балх. В трех парасангах к югу от Окса происходит важное для Тимура событие. Сайд Берке, уважаемый потомок Али аби-Талиба, предстает перед ним и дарит ему барабан и знамя. Тимур узнает в этом благоприятное предзнаменование, так как в Алидах[13]* он чтит род пророка Мухаммеда92. Как Чингисиды были для него потомками завоевателя мира и миротворца, избранного провидением, так во внуках и правнуках Пророка продолжала жить родственная им душа. Мухаммед в силу божественного вдохновения упорядочил мир. Если этот Алид теперь вручил Тимуру барабан и знамя, знаки власти, это могло означать только то, что в том царстве сокрытого, недоступном обыкновенным людям, правление Тимура, победа над Хусейном является неизменным решением.

Ввиду той удивительной встречи, которая произошла в начале его все разрастающейся империи, поверил господин счастливых обстоятельств соответственно слову «Сура вступительная — мать Корана»93 отныне в то, что каждое из его желаний исполнится и во всех отношениях счастье улыбнется ему, и рукой, показывающей почтение и ищущей приюта, схватил он подол платья господина счастья, о чем говорится в откровении: «Бог хочет, люди дома, снять с вас языческие нечистоты и очистить все совершенно». Так воспринял он благородную ветвь того дерева пророчества в глубочайшем почтении, и благодаря откровенному и чистому образу мыслей Тимура между обоими возникло доверие и любовь таким образом, что тот благословенный святой всю свою жизнь выбирал, подобно счастью, радостную весть которого он передал, постоянное общение с щедро одаренным господином и ни в коем случае не нарушал обет. После смерти обоих положили на вечный покой под одним куполом, при любой перестановке свободный лик господина счастливых обстоятельств повернут к его лику...94

Именно алчность эмира Хусейна95 погнала Сайда Берке к Тимуру. Сайд Берке затребовал в Балхе принадлежащий ему доход от некоторых благих пожертвований, установленных в Мекке. Хусейн неохотно выполнил это, но обошелся с Саидом грубо и без почтения, к которому тот привык. Оскорбленный он уехал из Балха. Тимур немедленно гарантировал ему пользование доходами из хидшазских пожертвований и не отказывал в демонстрации глубоко прочувствованной преданности. Он уважал его так сильно, что «мир еще будет говорить об этом до скончания века»96.

Тимур двинулся на Балх, почти все эмиры из южного улуса Чагатая примкнули теперь к нему. Недалеко от города начинается бой. Умар-заде, шестнадцатилетнего сына Тимура, ранят. Стрела пронзает его ногу; фельдшеры вытаскивают стрелу и прижигают рану раскаленным стальным брусом, которым они протыкают ногу. При этом юноша не вздрагивает и не стонет — как с восхищением рассказывает хронист97. Для Хусейна битва заканчивается плохо. Он окапывается в сноси крепости. На призыв капитулировать он посылает в качестве посредников одного из своих сыновей и поминального хана, которого содержал; Хусейн настаивает на свободном отъезде и просит объявить, что он хочет идти в Мекку на богомолье. Тимур соглашается, но так как оба друг другу не доверяют, до вечера ничего не происходит. Ночью Хусейн пытается убежать. Он тайно покидает крепость и прячется наверху в минарете покинутого старого города.

Произошло так, как уже писал Джелал-ад-дин — благослови его Бог! «Один верблюд взбирается на минарет и ревет: «Здесь я спрятался, не выдавайте меня!» Так как неумолимо приближался срок, свидетельство о котором перед судом было занесено в протокол: «Ни часом позже, ни часом раньше их достанут!», то никакие усилия не помогли Хусейну. Случайно у кого-то убежала лошадь. Человек повсюду искал ее, и так как он ничего не нашел, ему пришла в голову мысль подняться на минарет и посмотреть, не увидит ли он где-нибудь лошадь. Когда он залез на минарет, то обнаружил наверху эмира Хусейна и узнал его. Хусейн, который во времена, когда он жил зажиточно и в безопасности, ни одному богатырю не подарил ни одного динара, в смертельном страхе выложил перед незнакомцем пригоршню жемчуга и обещал так щедро заплатить ему, если он спасет его из этого бедственного положения, насколько это в его силах, и умолял его и заставил поклясться, что он никому ничего не выдаст. Тот торжественно поклялся, слез с минарета, помчался к господину счастливых обстоятельств, рассказал все и извинился за то, что дал клятву, хотя он все равно не мог держать в тайне случившееся. Как только эмиры и воины все узнали, поспешили они на лошадях и пешком в мечеть. Хусейн наблюдал с минарета, как бросились люди в мечеть. Охваченный паникой, прощаясь с жизнью, он помчался по ступеням минарета вниз и спрятался в ужасе в углублении мечети. Но счастье уже отвернулось от него, краешек его одежды высунулся. Сыщики, которые искали очень тщательно, обнаружили Хусейна и доставили его закованным к господину счастливых обстоятельств100.

Памятуя о прежнем родстве, Тимур хотел сохранить жизнь Хусейну и подарил бы — что было бы неумно — этому противнику возможность для новых заговоров. Однако случилось, что один из эмиров Тимура, Кайхосров Хутталани, должен был искупить свою вину убийством Хусейна. Таким образом, Тимуру не пришлось самому осуществлять то, что было для него самым полезным. Это было осуществлено другой рукой, Тимур смог только плакать из-за болезненной потери, которая была неизбежной по закону и согласно обычаю101.

Крепость, которую Хусейн приказал расширить, была разграблена, заслуживающее жалости население было снова переселено в старый город. Так были уничтожены следы деформированного Хусейном правления — теперь был новый глава, Тимур. Для себя он определил предварительный выбор при распределении гарема побежденного и приблизился брачными связями к важнейшим родам и кланам Мавераннахра. Тимур оставил для себя: Зарай Малик Ханум, дочь хана Газана; дочь Байяна Зюлдуса; дочь эмира Хизира из рода Ясавуров, а также еще одну женщину, родовая принадлежность которой не называется. И своим соратникам он выделил женщин из наследства Хусейна102.

Самое позднее после встречи с Саидом Берке в Тимуре созрело убеждение, что его война с Хусейном проходила под счастливой звездой, даже что это была справедливая борьба, в которую он втянулся, определенная в мире сокрытого, для того чтобы был восстановлен священный порядок. Мятеж против Хусейна получил свое неопровержимое оправдание. Тот порядок вещей требовал, чтобы имелся самодержец, который, принадлежа к высокочтимому роду, был бы достоин хамской власти и способен управлять ханством. Персидский хронист, которому напрашиваются эти мысли, вспоминает пример израильтян, которые когда-то взывали к Богу о помощи в избрании властителя и которые потом позволили помазать на царство Саула рукой Джошуа[14]*103.

С Джосуа можно сравнить Тимура, который тогда осознал, что его задачей является возрождение господства Чагатаидов. Разве великий Чингисхан не доверил своего сына Чагатая попечению Карасара из рода Барлас, предка Тимура? Ссылаясь на Джосуа и Саула, Коран истолковывает (так видится хронисту), что самодержец должен управлять миром, чтобы стало возможным мирное и полезное совместное проживание людей 104. Из монгольской хроники можно прочитать ту же мысль. Эти сведения указывают одновременно на Чагатаидов как на хранителей Ясы и позволяют такое истолкование, что призвание Тимура становится очевидным: его борьба с Хусейном нацелена просто на восстановление Ясы и монгольского обычая 105. Того и другого можно добиться только завоеванием авторитета самодержца, а назначение такой «тени Бога на земле» в лице Джосуа-Тимура узаконено одновременно по-исламски.

Все это при условии, что война Тимура с Хусейном происходит по ту сторону обыденных споров ма-вераннахрских эмиров и в то же время оправдана с общих и более возвышенных точек зрения. Пусть весь мир узнает об этом! Еще до того как Тимур двинулся к Балху, он избрал ханом Сургатмыша, сына Газана, свергнутого дедом Хусейна. Этим Тимур извлекает выгоду из отношения к Чагатаидам такую же, как когда-то Казаган извлек после восхождения на трон Байяна Кули 106. И после победы Тимур укрепляет свой новый ранг, женившись на дочери Газана, вдове Хусейна, и включается в ряд «зятьев» ханского дома — всю свою жизнь он рассматривал этот ранг примеряя на себя.

Возведение на престол Сургатмыша, который воевал в авангарде Тимура 107, состоялось перед осадой Балха, но после встречи с Саидом Берке. Его час был определен астрологами. Вскоре после этого была победа над Хусейном, которая показала, что высокие требования, из-за которых они начали войну, были выдвинуты справедливо. Было 9 апреля 1370 года, когда эмиры и князья южного улуса Чагатая, а также шерифы из наследников Пророка пришли к Тимуру, чтобы принести ему присягу верности.

Когда мир освободился от тирании героя войны зимы, солнце, резиденцией которого является небесный свод, взошло на свой почетный трон и в королевствах садов троны бирюзовых кустов украшались для триумфа королевы ароматных трав, розы, тогда вестник победы подготовил церемонию восхождения на престол великого государя, вымел с придворной площади земли пыль скорби и печали... поднял крышу шатра величайшего достоинства и величия над балдахином небосвода, расстелил ковер мира и безопасности, дал трону прочную опору на четырех колоннах длительности и постоянства, роскоши и гордости и довел до совершенства корону жемчужинами чести и силы драгоценными камнями величия и власти... Архитектор небесной помощи разыскал в звездном таблице своего попечения календарь чистых счастливых дат и измерил астролябией победы и триумфа высоту счастливой звезды удачи... И князья и эмиры совершили церемонию, которая принята при восхождении на престол султанов, опустились на колени и желали счастья и пели дифирамбы 108.

В возрасте сорока двух солнечных лет Тимур достиг ранга повелителя, которого называли султаном по принятому в те времена исламскому словоупотреблению. Над султаном стоит еще только халиф из наследников рода Пророка — так было в мамлюкс-ком Египте — или самодержец из рода Чингисхана. Но халиф и самодержец были фигурами, не имеющими силы, единственная задача которых состояла в легитимизации фактического правителя. Султану Тимуру клянутся теперь в верности великие эмиры южного улуса Чагатая. Их всех после этого щедро одарили из награбленных сокровищ. Через Кеш, где он находился более двух месяцев, Тимур отправился в Самарканд, который выбрал резиденцией султаната.

По примеру Чингисхана109 Тимур поделил ранги эмиров на тысячников и десятитысячникое, однако ближайшим боевым соратникам дал дополнительно должность войскового инспектора, заимствованную у турок, и предоставил другим важным эмирам титулы, которых еще не было при Чингисхане 110.

В Самаркандском медресе Мухаммеда Султана, внука Тимура, учил некий Джамал ад-дин ал-Хорезми сыновей эмира Корану 111. Внезапно его оторвала от этой деятельности никогда не кончающаяся военная суматоха, когда Мухаммед Султан получил от своего деда приказ срочно оказать поддержку в походе против османа Баязида (прав. 1389—1403) на западе. «Будь готов к путешествию!» — сказал Мухаммед Султан своему учителю Корана. Того охватил ужас, и он умолял: «Господин, я же только скромный учитель Корана!.. Мое тело слабое, дряблое, и для путешествия у меня нет сил... даже если это принесет мне еще много счастья сопровождать нашего господина, эмира! И кроме того, что у меня слабое тело, у меня нет ни верблюда, ни кобылы. Для вас же путешествие является неизбежным бременем; долг, который вы не можете не выполнить; вы не можете отказаться выполнить его, не можете ни медлить, ни колебаться!»

Но Мухаммед Султан не дал себя уговорить. Вздыхая, Джемал-ад-дин покорился своей судьбе, и наконец они присоединились к армии Тимура. «Там мы увидели то громадное войско, подобное морю, без начала, без конца. Если кто-нибудь потеряет свою войсковую часть или захочет помыться с борта своего корабля, он никогда не найдет снова своих людей, даже при свете ламп и свечей; это же как на страшном суде112. И поскольку я теперь двигался с ними, я, у которого болели кости, на котором лежала печаль лишений, уставший от ночных маршей, повернулся к моим спутникам спиной и уединился в чистом поле в стороне от дороги. Когда я был один, я бормотал про себя слова возвышенного Корана, потом я декламировал громче и наконец меня увлекли упоение и желание». Потрясенный благозвучием Божьего слова, устремил рассказчик свой взор в себя; то отвратительное, что его окружало, исчезло из его сознания. Однако «вдруг я заметил двух истощенных мужчин, тонких, как засохшие ветки; лохматые и бледные, облаченные в пыльные лохмотья они смотрели на меня со стороны, их взгляды были прикованы ко мне как колышек палатки к канату. Они наблюдали, что я делал, прислушивались к моим словам. Едва я закончил свое бормотание и гудение, спрятав жемчужины слов в ларце груди, завершив печатью призыва к Богу декламацию блестящих стихов, как они разрыдались, потрясенные моей беседой с Богом наедине, и крикнули: «Аминь! Аминь!» Они подошли ко мне, мирно поприветствовали, сильно взволнованные моей декламацией: «Да усладит Бог твое сердце так, как ты усладил наши! Тем, что ты внес в наши сердца своим исполнением, ты искупил наши грехи!» Завязалась беседа. Джамал-ад-дин узнал, что оба принадлежали к роду Чагатаев.

Ему, ученому, хотели они задать один вопрос, который их мучил уже давно. «Откуда ты берешь себе пищу?» — «Со стола Мухаммеда Султана». — «Это то, что этот господин потребляет, разрешает или запрещает?» — «Многое запрещено у Бога... все, что приобретается насилием и преступлениями!» Озабоченные тем, чтобы только не обидеть ученого, оба продолжали: «Не обижайся на нас, что мы тебе этим докучаем. Преподающий шейх как нежный отец, и он не осуждает сына за небольшое нарушение приличия!.. Ты, о господин, не имеешь возможности избегать общества этих дьяволов, скромно питаться дозволенным и отказаться от запрещенного?» — «Только по принуждению отправился я в это содружество!..» — «А если бы ты теперь отказался... они бы теперь, пожалуй, пролили бы твою кровь, взяли бы в плен твоих детей, унижали бы твоих жен?» —«Нет, этого не допустит Бог!» — «Посадили ли бы они тебя в тюрьму, избивали бы, отобрали бы у тебя все?» — «Я защищен от того, чтобы меня присуждали к позорному наказанию, так как в своей памяти я храню Коран, и поэтому Коран защищает меня от вреда!» — «Тогда в худшем случае они, если бы увидели, что ты стойко отказываешься, бранили бы тебя, забирали бы у тебя твои доходы, сердились бы на тебя и могли бы лишить тебя своего расположения, которым ты пользуешься?» — «Даже этого не было бы!.. Но они стыдили меня, и тогда мне было стыдно; они обманывали меня, и я позволял себя обманывать! О, если бы я отказался!» — «Это не убедительное извинение!» И Бог с этим не согласится. Учитель Корана посвятил себя своим занятиям, не заботясь о добывании хлеба, и общался с себе подобными; он постоянно мог питаться блюдами, которые были законным путем заработаны; он никогда не был поставлен перед горькой необходимостью есть запрещенное. Разве учителя Корана не являются избранниками создателя среди людей, разве они, благодаря благословению, которое у них есть, не являются самым обильным источником продуктов па дорогу, который по велению Бога бил ключом у его созданий? Разве они не были господами над султанами? «И несмотря на это вы добровольно поставили себя в такое незавидное положение, бросились навстречу своей гибели как бабочка на огонь, цеплялись за подол силы и принуждения, хотя вы были в состоянии оставаться свободным от этого?.. Как могло бы вас спасти извинение, которое иы приносите, от указания укрощающего Бога?» И, всхлипывая, оба продолжали уговаривать Джемал-ад-дина: «Совсем иначе он относится к нам!.. Над нами действительно учиняют насилие, нас призывают на военную службу силой и жестокостью, вносят в список личного состава войска, представляют одному из высоких военачальников. Если нас созывают на праздник или навруз, и если начало назначено на полдень, а кто-то из нас опаздывает, приходя вечером, то в наказание за такой промах грозит распятие на кресте или обезглавливание, не говоря уже о побоях, оскорблениях, позоре, разве что он организует равноценную замену или может сослаться на ходатайство. Чем же это закончится у тебя, если ты еще некоторое время останешься дома, спрячешься или прервешь поход? А мы, пока мы живем, должны как раз собираться в бой и пытаться защищаться от такого наказания, к которому присуждаются подобные нам, постоянно внимательно следить за тем, что приказывает нам Тимур. И мы должны вести себя соответственно слову: «Пусть Бог сжалится над тем, кто просит предостеречь себя на примере других!» Невозможно избежать этой беды бегством. На чужбине предоставленный полностью самому себе ты потерян. Но не только это! «Если бы из животных наших родов исчез лишь сверчок, не говоря уже о соловье или удоде113, то водопад силы сорвал бы весь род и под ним со своим мечом неистовствовала смерть. Если мы отправляемся в военный поход... то мы тогда только спрашиваем, сколько лет хочет оставаться на поле сражения тот, кто постоянно пробуждает в нас худшие подозрения, и в каком направлении хочет он двигаться. Соответственно этому мы вооружаемся, мы, которые все друг другу двоюродные братья и соседи; у каждого есть сумка с обжаренным ячменем, каждый носит с собой необходимое количество денег для себя, свою лошадь и кормов, голодает все время и ест ровно столько, чтобы не умереть, прикрывает лохмотьями свою наготу — и все эти средства мы добываем работой наших рук, нашим потом. Прокормиться позволительным способом — цель наших усилий. Мы не посягаем на чужое имущество, постоянно почитаем его. Мы не обладаем ничьим состоянием, ни с кем у нас нет таких отношений, когда протягивают руку помощи. И потом еще, о господин, величайшее несчастье!.. Наши лошади и наш мелкий скот, лошади для наших женщин и прислуги! Мы очень мало нагружаем животных, садимся на них, только если мы больше не можем идти. Заготавливать для них фураж для нас самое большое мучение, это заставляет нас убивать и грабить мусульман и травить скотом их пашни, вынуждает нас взваливать на себя вину за их гибель. Однако как же иначе мы должны помогать себе?.. Ей Богу, о почтенный учитель, ты думаешь, что мы имеем право делать такие страшные вещи? И есть ли хоть капля холодной воды, которая облегчит жар угрызений совести, которая смогла бы заглушить чувство страха, что захлебнешься этими угрызениями?»

«Нет, ей-Богу, не обращайтесь за помощью к Богу! Вы рассказали мне достаточно плохого!.. Беспокойства о собственных лишениях и мучениях, с меня уже было достаточно! А теперь вы меня еще больше нагружаете! Кто вы, как вас зовут, где ваша родина, с кем вы идете? Пусть у вас будет все хорошо, пока вы живете! Скажите мне все... для того, чтобы я снова и снова приходил к вам, и на мою долю выпадет счастье передать вам мирный поклон!» «О господин... наше знакомство тебе не поможет, но и не повредит. Вероятно, ты никогда нас больше не увидишь, и все же, если уж нам предназначено встретиться, то мы сразу поспешим к тебе, только Бог наш хранитель! Мир тебе!»114 В марте 1402 г. Мухаммед Султан участвовал в походе против Баязида; после его поражения поручил Тимур своему внуку захватить Бурсу. Через год после этого, 13 марта 1403 года Мухаммед Султан, втянутый в войну против анатолийских турок, умер от болезни115. Джамал-ад-дин ал-Хорезми, образованный учитель Корана, нашел место в Бурсе и скончался там в 1428 году116.

Уже со времен пророка Мухаммеда знали о том, что кочевник вряд ли мог жить по правилам ислама117. Вопреки общепринятому мнению ислам — это не более, чем религия пустыни. Чужим был верный своему долгу мусульманин, который хотя бы каждую пятницу посещает богослужение в мечети, по сравнению с кочевниками, которые всю жизнь жили за пределами, а нередко и далеко от всех поселений. На заре ислама арабские завоеватели сравнительно быстро приспосабливались к их новой среде, если они были выходцами из таких городов, как Мекка, или из общин бедуинского образа жизни. Исламская культура времен Абас-сидов была светской и объединяла людей различных национальностей под обращением пророка.

Центральноазиатские кочевники, вторгавшиеся с одиннадцатого века в Иран и дальше на запад, которые со времен Чингисхана считали себя также носителями всеобщего послания, были, очевидно, слишком многочисленны, чтобы они могли в подобной форме слиться с городской структурой. Они поработили города, не так быстро попадая под их влияние, как это было с арабами. В центре культурной страны для тех, доходы которых позволяли жить в городских центрах, утвердилась теперь форма существования, которая ощутимо мешала старинному симбиозу города и деревни, а часто даже совсем уничтожала его.

Джамал-ад-дин должен был с ужасом узнать, как велика повседневная нужда кочевников, у них вообще нет возможности питаться только законно добытой пищей, пользоваться товарами по правилам город — деревня, которые честно заслужены в смысле правил этого обмена. Вторгшиеся в культурную страну кочевники не могли показаться жителям этой страны ничем иным, как вражеской силой, и как иначе могли бы кочевники смотреть на оседлое население, кроме как на благословенных людей, надежно владеющих благами, которых они так сильно жаждали. Но у них, захватчиков, была власть; из их рядов пришли правители, которым оседлые обязаны были платить дань. Сильной и в конце концов неразрешимой, должно быть, была напряженность, которая царила между обеими группами. Постоянная кочевая жизнь, бесконечные войны истощали силы кочевников, и с завистью смотрели они на оседлых, которых сильно притесняли, чтобы выжить самим, — и все же несмотря на всю военную мощь они оставались в нищете.

Ильхан Газан хотел в доступной его влиянию области прервать заколдованный круг нищеты и насилия119, но не достиг никаких продолжительных успехов. Еще меньше можно было ожидать улучшений в улусе Чагатая, история которого едва ли знала периоды стабилизации в конце тринадцатого и в четырнадцатом веках. Животным для верховой езды была корова. На ее спину хозяин клал седло — обломанную деревяшку; стремя — согнутый прут, укрепленный куском веревки. Роскошна его одежда—мех зачахнувшего животного; и роскошна корона—шляпа из войлока в пятнах. Он привязывал себе колчан, изготовленный из кусков кожи, соединенных веревкой, дыры заклеены. Его стрелы были кривые, дуга прямая. С собой он возил сокола для охоты, которому оковы уже вырвали перья и вытерли пух...120 Так описывает правовед из Дамаска Ибн Арабшах (ум. 1450), которого юношей занесло в Самарканд, кавалькаду одного кочевника, который зимой выезжал на утиную охоту.

Но это было не единственное, чего не хватало из предметов обихода, что делало слишком тяжелой жизнь кочевников. Намного опаснее была постоянная угроза потери скота, единственной основы существования. Не только оседлые люди, чьи обработанные поля нужно было все снова и снова использовать как пастбища, угрожали этой драгоценной собственности. И в боях с враждебными союзами можно было лишиться его в случае поражения. Так, зимой 1375-1376 гг. после победоносной битвы против правителя Моголис-тана Тимур захватил весь скот врагов и погнал его в Самарканд. Этим он компенсировал потери, которые понес прежде во время похода, когда суровая зимовка унесла не только многих из его бойцов, но и их животных121. И без того не только кочевники, но и их табуны большую часть времени голодали. Перед решающими военными походами позволяли часто лошадям отдохнуть, тогда они, как говорится, должны были «наесться досыта». Если допускало время года, можно было с этой целью сжигать засохшие тростниковые заросли и пускать лошадей потравить быстро всходящие побеги .

Убожество тех людей, с которыми монгольские князья воевали в своих битвах, было одной стороной нищеты. Другая, о которой рассказали оба монгола учителю Корана Джамал-ад-дину, была, может быть, еще более удручающей. Беспомощные отсылались верноподданным эмирам; те видели в них массу воинов, которыми они могли свободно распоряжаться, в зависимости от потребности разделять и соединять, передвигать их туда или сюда.

С беспощадной твердостью, даже жестокостью пресекали они каждую попытку бегства, любого отсутствия и любого опоздания. Уже Ата Малик Джу-вейни мог рассказать об этом в своей истории завоевателя мира Чингисхана. Число боеспособных мужчин любого подразделения точно регистрируется; никто не имеет права покинуть «десятку», в которую он включен; никто его не примет где-то в другом месте и не предоставит ему убежища; если кто-нибудь поступает вопреки этому закону, его убивают на виду у всех, а того, кто его укрывал, жестоко наказывают. Никто, будь это далее сын правителя, не приютит незнакомца. Каждый должен остерегаться вступать в конфликт с этим положением Ясы или возражать своему предводителю; никакой третий не станет связываться когда-либо с убежавшим123. Подобное свидетельствует несколькими десятилетиями позже путешественник Ибн Баттута. Он описывает выступление из лагеря и порядок следования, как это обычно происходило во времена ильхана Абу Сайда (прав. 1317-1335). Кто отставал от своего подразделения, должен был в наказание маршировать босиком и приговаривался — невзирая на его чин — к двадцати пяти ударам плетью124.

Тимуру перед одним из его многочисленных походов пришлось недвусмысленно указать на то, что любой, кто останется в стороне от дела, должен поплатиться своей головой125. Но это обращение было направлено, конечно, не к отдельным боеспособным мужчинам, а к их предводителям. Очевидно, речь шла о том, чтобы обязать их быть послушными, каким должен быть каждый кочевник по отношению к своему эмиру. На такое же положение вещей указывает другое сообщение, в котором речь идет о наступлении через Мазендеран на запад. Здесь Тимур берет с каждого тысячника и сотника обещание следовать за ним и не отрываться от своих войсковых единиц; смерть и разграбление их имения должны были быть наказанием за нарушение обещания126. В общем и целом, эта жесткость, кажется, оказывала должное действие. Почти никогда мы не слышим о дезертирстве. Когда во время одного похода в Афганистан зимой 1398 г. представитель рода Киятов ввиду подавляющего превосходства врагов и из-за отсутствия ожидаемой помощи покинул свой пост и бежал, это считалось позором, какой не навлекал на себя никто из Киятов «со времен Чингисхана»127. И арабским историкам, которым все больше и больше приходилось заниматься с конца четырнадцатого века Тимуром и его делами и злодеяниями, было известно, что дезертирство из его войска было редким исключением128, — полная противоположность близким им соединениям мамлюков, у которых предательство, даже во время битвы, не было необычным129.

Князь кочевников или полководец, такой как Тимур, мог, таким образом, всегда использовать большую массу людей, которыми он распоряжался по своему усмотрению. Вначале он мало задумывался об обеспечении этих войск. Только позже, когда Тимур начал планировать обширные дела, которые требовали многолетнего отсутствия в родных областях, принял он меры по подготовке. Все-таки спрашивается, каким образом уже в эти ранние годы деятельности Тимура простая угроза драконовских наказаний удерживала вместе войска и заставляла выдержать самые страшные лишения. Воспоминания о том, что это было уже при глубоко уважаемом Чингисхане, воспринимается, по-видимому, как обязательное; к нему призывались все правители, которые с тех пор властвовали по ту сторону Окса, и марионеточное ханство с одним из Чингисидов существовало как и раньше. Под идеалом, к которому нужно стремиться, понималось, по-видимому, такое непременнное послушание, отдельная, человеческая жизнь ценилась мало по сравнению с этим. Ибн Арабшах, дамасский свидетель, дает нам пример того, что подразумевается под послушанием. Однажды во время долгого похода Тимур увидел одного с трудом тащившегося воина; разозленный его видом, он воскликнул: «Нет ли здесь кого, кто снесет голову тому нытику?» Вскоре после этого один из эмиров положил к его ногам отрубленную голову. Тимур, который, по-видимому, уже забыл об этом случае, на свой вопрос, что представляет собой этот убитый, узнал, что речь идет о том, походку которого он осудил. Тимур якобы выразил удовлетворение тем, что выполняется даже легкий его намек130.

Жестокие наказания и передаваемая из поколения в поколение идеальная картина послушания — вот объяснения, которые выходят на первый план. Намного важнее, пожалуй, тот факт, что воюющие войсковые единицы, которые были подчинены отдельным полководцам, жили вместе. Не было даже столкновений между объединениями боеспособных мужчин, с одной стороны, и семьей или родом, живущим в другом месте, с другой стороны. Оба объединения сливались в одну группу. Деление населения по системе десятков, восходящее к Чингисхану, могло расколоть расширяющиеся родовые союзы; части одного могли быть присоединены к другому, что не в последнюю очередь являлось также следствием войн. Так было и при Тимуре. Он, например, отдал приказ в 1393 г. населению Курдистана: кто сдастся в плен, вступит в «мирный союз» и пойдет с ним, тот сохранит свою жизнь и все имущество; с другими поступят как с врагами131. Таким образом, если «мирные союзы» обязаны своим возникновением или расширением насильственным мероприятиям, все же кажется, что рассудок тоже сыграл свою роль: речь идет о союзах, основой существования которых был не какой-то определенный поход, а сохранение жизни вообще. Еще во промена Тимура многие эмиры имели собственные «мирные» союзы — те люди, которые были преданы им и этим давали возможность своим предводителям делать политику. После битвы с «бандитами», проигранной из-за неожиданно обрушившихся ливней, эмир Хусейн посоветовал перевезти в безопасное место на ту сторону Окса семьи и «мирный союз». В связи с этим же различают сторонников эмира и «мирный союз». Тимур, к тому времени, очевидно, не имевший ни собственного союза, ни достойных упоминания сторонников, оставался поэтому на территории Кеша и стягивал бойцов для двенадцати полков, из которых он семь откомандировал для снятия блокады Самарканда132. Когда Тимур несколько позже порывает с эмиром Хусейном, он посылает Бахрама из рода Джалаиров с двумя другими людьми, пользующимися его доверием, в Ходжент, чтобы они проконтролировали союз Джалаиров133.

В случае Джалаиров союз как род уже давно доказан134; иначе у эмира Хусейна: его дед Казаган — выходец из рода Караунас, народа, не имеющего места в монгольской генеалогии племен. Но и в этом союзе, возникшем только в период войн на рубеже четырнадцатого столетия, сформировалось чувство принадлежности, сравнимое с чувством принадлежности Джалаиров, которые верят, что у них есть общий предок135.

Прочность и, конечно, также обороноспособность этих союзов не в последнюю очередь повышались благодаря тому, что женщины не только участвовали в военных походах, но и сами воевали. Примеры этого дают источники не только о времени Чингисхана, но также и о более поздних временах. В Багдад Хатун, возлюбленной, а потом жене ильхана Абу Сайда, прославляется не только необычайная красота, намного больше подчеркивается также, что она всегда появлялась в обществе по праздничным поводам с мечом на поясе 136. В войске Тимура жили много женщин, которые бросались в военный хаос, выступали против мужчин и ожесточенно сражались с оружием в руках. В бою они совершали много такого, что делали герои-мужчины; они наносили удары копьем, сражались с мечом, метали стрелы. «И если одна из них беременна и в пути начинаются у нее родовые схватки, она на некоторое время удаляется от остальных, слезает с лошади и рожает, пеленает новорожденного, снова садится на лошадь и догоняет своих людей. Так в его войске были люди, которые родились в пути, выросли, женились, родили детей, не проживая когда-либо оседло в каком-либо месте137. Ибн Арабшах отмечает эти поразительные для него обстоятельства в своем описании жизни Тимура.

Хотя эти союзы из-за их бродячего образа жизни вряд ли регулярно выполняли обязательные для всех мусульман союза обязанности посещать богослужения в мечети по пятницам, они все же не оставались без религиозной помощи в их бесконечных военных походах. Князья заставляли находящихся у них на содержании знатоков откровений и религиозных обрядов вместе с ними отправляться в поездки; так учитель Корана Джамал-ад-дин попал наконец из Самарканда в Бурсу. Его обоим монгольским собеседникам знаком образ жизни шейха, который давал им советы по вопросам веры и шариата. Ибн Арабшах говорит о богобоязненных мужчинах, посвятивших себя службе создателю, которые отчасти вынуждены добровольно идти с войском по стране, чтобы смягчить беду заступничеством у князей, к которым они имели доступ, и препятствовать некоторым жестоким случаям произвола138.

Наряду с природными связями, которые кое-кого удерживали в своем «союзе мира», были другие формы связей. Князья и важные сановники имели в своем распоряжении дружину, которая состояла из их жен, наложниц, их слуг и детей. По данным Рашид-ад-дина, в его время к княжеской семье принадлежали наряду с челядью около семисот-восьмисот человек139. Когда мы сегодня слышим о том, что Тимур доставил в безопасное место, в Махан, семью и прислугу, мы должны, пожалуй, представить существенно меньшее количество. Но из челяди смог образоваться отряд преданных князю наемников, который еще быстрее приводил себя в боевую готовность, чем «союз мира». Взаимодействием кочевников и явно многочисленного личного эскорта обеспечивалось возвышение рода Казагана140. Тимур тоже попытался создать для себя дружину. Мы уже узнали, что в боях, в которые он был втянут зимой 1362-1363 гг., его маленький отряд был почти весь уничтожен, а его жена тоже оказалась в большой опасности. Так как из-за внутренней разобщенности улуса Чагатая самые различные банды совершали повсюду набеги и большей частью было совсем не просто установить, друг перед тобой или враг141, находилось, конечно, достаточно возможностей завербовать мужчин для пополнения эскорта.

Тимур сам долгое время служил таким сопровождающим, а его господином был эмир Хусейн. Хотя источники стараются затемнить обстоятельства этого дела, но часто их можно прочитать между строк. Только Ибн Арабшах, который писал свое произведение в 1436 году в Дамаске142, куда он вернулся за четырнадцать лет до этого из Мавераннахра 143, говорил напрямик. Для него Тимур был необразованный кочевник, который в своей юности в одной из многих разбойничьих банд наводил смуту в стране. Однажды управляющий конного завода султана, эмира Хусейна, обратил внимание на молодого человека, который умел блеснуть обширными гиппологическими знаниями. Позже Тимур возвысился до управляющего конным заводом и породнился с Хусейном. Ибн Арабшах знает, однако, и другие рассказы о происхождении Тимура. Его отец был сотником или визирем названного султана144. Что является правдой, очевидно, остается нераскрытым; о первой половине жизни Тимура у Ибн Арабшаха мало точных сведений, так что и здесь речь может идти о слухах. Очевидными являются отношения, которые были между эмиром Хусейном и Тимуром во время пребывания в Махане. Тимур принес в дар эмиру Хусейну предложенных ему лошадей; такой дар делается персоне более высокого ранга, что подтверждают источники145. Когда Тимур выздоровел после ранения и смог из окрестностей Кандагара выступить на запад, где эмир Хусейн стягивал войска, он подробно информировал того о своих следующих шагах146. Немного позже Тимур должен был, как это уже бывало, когда он предпринимал что-либо вместе с эмиром Хусейном, возглавить опасный авангард147. По обычаю, о котором свидетельствует Ата Малик Джувейни, в авангард посылали по возможности людей, которые на основании какого-то промаха и без того должны были поплатиться жизнью . Командование такими войсками, которые должны были выполнять чрезвычайно рискованные задачи, не было делом князя, но требовало, конечно, очень надежного сопровождающего. В то же время это считалось задачей того, кто мог проявить себя, даже если это был сын князя. После того как эмир Хусейн достиг первых успехов, он двинулся на Бадахшан. Вечером в палаточном городке эмир Хусейн соизволил пригласить к себе «господина счастливых обстоятельств», хотя тот уже надел для сна легкую одежду и, устав от сапог сподвижничества, освободил от них свои благословенные ноги». Отношение сопровождающего Тимура к эмиру Хусейну подверглось жесткой проверке, когда князь взыскивал деньги, которые ему нужны были для своих планов породниться с правителем Хорезма. «Я хочу достать деньги, но не поручу это тебе, так как если сопровождающий покидает своего хозяина, враги становятся отважными, выжидают и облекают ложь в одежды правды»149. Почему Тимур должен был так часто рисковать своей жизнью, прежде чем он после победы над своим прежним патроном эмиром Хусейном смог поручать другим подобного рода дела, историки, оглядываясь назад, объясняют так: «Поскольку на поле боя в господстве и руководстве господину счастливых обстоятельств было предопределено превосходство», он, не колеблясь, всегда брал на себя авнгард150. Правда, когда предстояла решающая битва с эмиром Хусейном и Тимур уже сам как князь отдавал распоряжения, он назначил Саид-ад-дина, одного из своих самых преданных сподвижников, предводителем своего авангарда151.

Эскорт наряду с родственниками играл несомненно самую важную связующую роль в том обществе кочевников. Какие обязанности вменялись сопровождающему, нельзя четко выяснить из источников. Во всяком случае связи такого рода, когда на происхождение не обращали внимания, могли быть прекращены. Как подтверждает поведение Тимура, они часто разрывались и, если представлялся случай, заново завязывались. Чтобы сделать их продолжительными, видимо, не знали другого средства, как породниться со своим сопровождающим. Очевидно, считалось нарушением хороших обычаев вести войну против своего князя, с которым породнился. Эмир Хусейн дал Тимуру свою сестру Улджей Туркен Аджу152 , и он, должно быть, позже догадывался, что ее смерть облегчит Тимуру окончательный разрыв с ним. Впрочем, Ибн Арабшах сообщает, что Улджей Туркен Аджа умерла вовсе не естественной смертью, а убита Тимуром во гневе; она бранила его за происхождение. Это убийство было поводом для воины с эмиром Хусейном 153.

Третий вид связей, которые в последнее время были эффективными, это братание154. Однако оно носит очень личный характер и в отдельных случаях переживает смену фронта одного из партнеров. После того как Тимур смелым нападением завладел крепостью Карши, расширил свое влияние до Бухары и правители Герата установили с ним связь, он должен был снова отправляться на войну с враждебными эмирами, и среди них двое, с которыми он был дружен. Когда он узнал об их смерти, то распорядился, чтобы трупы перевезли в Самарканд, где за них нужно было помолиться155. Братом Тимура считался эмир Хаджи Барлас156, на стороне которого выступил Тимур, когда тот попал в беду; Хаджи Барлас был убит после второго наступления Тоглук-Тимура на юг улуса Чагатая, когда он в Джу-вейне в Хорасане искал убежища. Позднее Тимур отдал эту область наследникам как ленное поместье157. Конечно, здесь нужно также учитывать, что Тимур и Хаджи Барлас принадлежали к одному роду, роду Барлас, так что в игре могли быть и другие обстоятельства.

Далеко отошли от этого сплетения появившихся и подаренных связей, которыми была опутана большая масса тюркского и монгольского населения, только Чингисиды. С презрением смотрели они на «верноподданных»158. Ильхан Газам жаловался, что в его время в Иране дистанция между равными ему и этими «верноподданными» начинает исчезать; созданная Чингисханом Яса находится в состоянии заката159. Для мавераннахрцев, а также для Тимура Чингисиды были все еще достойны почитания, они имели право, как и раньше, рассчитывать на преданность. Тоглук-Тимур появился во время его наступления на юг улуса Чагатая как один из Чингисидов, который с полным правом претендовал на наследство своего отца. Некоторые из эмиров Мавераннахра сразу подчинились ему, другие несколько помедлив. Конечно, было бы неправильно искать причину этой линии поведения эмиров только в их оппортунизме. Тимур мотивировал измену Тоглук-Тимуру именно тем, что власть по приказу неба доверена издавна Чингисидам; ввиду божественного постановления верноподданному запрещается любая строптивость. В начале второго похода Тоглук-Тимур посоветовал Хаджи Барласу не отказывать законному правителю160 несмотря на то, что опыт, связанный с режимом, введенным в Самарканде, не был многообещающим. Конечно, привязанность к одному из Чингисидов, который снова энергично пытался получить свое наследство, не была такой уж стойкой, чтобы эмиры кйкного Чагатая приняли реальное лишение их власти. Скорее их корыстолюбие в конце концов сорвало объединение обеих частей улуса; на юге уже такой «верноподданный», как Казаган, или эмир Хусейн или как раз какой-нибудь Тимур, мог захватить и удерживать власть. На севере, напротив, в это время считалось немыслимым, чтобы «верноподданный» отдавал приказы, пока Чингисид сидел на троне161. Марионеточное ханство там не было обычным делом.

Родство и эскорт и — в исчезающей мере — благоговение перед Чингисидами, избранниками бога, - это были для князей Мавераннахра идеальные данности, с которыми они узаконивали власть в отрядах кочевников и на которые настраивалась игра в подъем и падение162. Требования, которые для каждого вытекали из признания этих данностей, могли быть необычайно противоречивы: родство и братство с Хаджи-бек Барласом противостояли честолюбивым целям Тимура, что стало очевидным, как только он потребовал от Тоглук-Тимура передать в его собственность землю, которая принадлежала области того самого Хаджи-бека. Долгом верноподданного оказывать послушание Чингисидам можно было оправдать такое предательство. Когда Хаджи-бек нашел смерть на чужбине, казалось, Тимур достиг своей цели; теперь, правда, в любой момент он мог ожидать коварного покушения на его жизнь — именно потому, что он был дальний родственник эмира рода Барласов. Чингисиды, которые правили «по приказу неба», претендовали на неограниченное господство, но сами не брали на себя никаких обязательств в отношении «верноподданных». Так, подчинение простому человеку, а также эмиру не гарантирует безопасности жизни163. Хитрость, пронырливость становятся поэтому величайшей добродетелью, предательство — необходимым средством в борьбе за выживание. Постоянство и надежность не могут процветать; почти каждая политическая акция попадает под подозрение оппортунизма.

Это подходит также и для объединения с эмиром Хусейном, к которому стремился Тимур, когда союз с Хаджи-бек Барласом, основой которого были родственные связи, потерял силу из-за смерти Хаджи-бека, и подчинение хану им было вознаграждено титулом хозяина Коша, но это подвергло его жизнь чрезвычайной опасности. Но как же мог Тимур согласовать теперь обязанности сопровождающего, которые он взял на себя но отношению к эмиру Хусейну, с повиновением верноподданного, которое он должен был, как полагалось, оказывать Чингисидам как и раньше? Слишком тесно и разнообразными способами были втянуты князья, великие и маленькие эмиры в наслоенные друг на друга связи тех трех типов родства, повиновения, верноподданничества, и у каждого в отдельности любая связь, которую он признавал для себя или которую он вновь принял на себя, имела свою запутанную — подлинную или выдуманную — предысторию. Без основательной причины не положено было начинать войну — об этом свидетельствует кодекс чести 164, следовать которому чувствовали себя обязанными Тимур и все другие, которые позже описывали свои поступки. Но по положению вещей, вероятно, было нетрудно найти убедительное оправдание для любого возможного нападения, и вряд ли можно определить степень наглости оппортунизма и честно понимаемой верности принципам, которые определяли любое решение.

В этом мире непрерывного, большей частью бесцельно действующего разброда прочные поселения, особенно города, оставались чужеродным телом. Они и их население совсем не были охвачены общественными связями, которые знали эмиры, князья и Чингисиды. И даже если жители городов имели когда-то общие дела со своими мучителями и воевали для их блага, те прежде всего в этом видели достойное порицания притязание на права, которые просто не полагались оседлому населению. Каждое проявление такого рода должно было решительно пресекаться!

После «илистой войны» 1365 года правитель Моголистана осадил Самарканд; Тимур и эмир Хусейн, рассорившиеся друг с другом, почти ничего не сделали для защиты города, а отправились к себе на родину. Как только жителям Самарканда слишком часто стала угрожать опасность пасть жертвой какого-нибудь жадного к добыче войска кочевников, трое смелых решительных мужей взяли судьбу города в свои руки. Один из них, студент, изучавший теологию, заставил дать ему клятву повиноваться: есть же религиозный долг обороняться от неверных, и кто-то должен исполнить этот долг, гели там нет правителя. Были построены оборонительные сооружения и укомплектованы боевые части. Монголы порвались в город и были уничтожены жителями Самарканда, которые находились в засаде готовые к бою. Войско «бандитов», попавшее одновременно в чрезвычайно бедственное положение из-за эпизоотии лошадей, начало отступать165.

Тимур и Хусейн должны были бы радоваться такому обороту дела. Но он дал им скорее повод к беспокойству. Весной 1366 года оба отправились в Самарканд. Для них те защитники были людьми, которые в городе вознеслись до властителей и этим посягнули на исконные права эмиров и султанов. Когда Хусейн и Тимур подошли к Самарканду, они приказали сообщить предводителям о своей готовности встретить и принять их перед воротами города для визита вежливости. Те, ослепленные льстивыми речами эмиров, являются в условленное место. И с ними, действительно, ничего не случается. Наоборот. С ними обращаются в высшей степени предупредительно. На следующий день их снова приглашают, они являются, приносят еще больше подарков, чем раньше. Это удобный момент вероломно убить предводителей города. Тимур настаивает только на том, чтобы сохранить жизнь студенту теологии.

Оправдание этого преступления дается в одном источнике: «Так как сохранение власти и борьба против подобного войска (как войско из Моголистана) — и то и другое — дела, которые, пожалуй, могут приличествовать королям и их наместникам — (в этом случае) выполняются «верноподданными»; все это ударило в голову как раз этим верноподданным, и они отважно поставили свою ногу на одну ступеньку выше той, которая им подходит, и пролили кровь, чувствуя себя сильными, и причинили зло» 166. Горожанам, таким образом, собственно, не полагалось самим защищаться от превышения власти; этим они затрагивают область, которая оставлена только эмирам и князьям кочевников. Самостоятельным организмом внутри сферы власти князя город быть не может; право на существование он имеет однако как творение правителя.

Вице-король, который завоевывает мир,

под защиту которого бежит человечество —

он направляет повод своей лошади на Иран,

и снова мир освещает луч победы.

Чтобы завоевать землю, пришпоривает он Рахша1 —

и торжествует и раздает земли.

Полководец Турана поставил перед собой цель,

требовать дань от страны Ирана...

«Я не хочу довольствоваться Тураном!

Пусть весь мир будет мне подчинен!

Мир охотно покоряется одному государю,

и для женщин хорош только одни муж.

От Джамшида2 получить дань,

не от подданного — поступок героя.

Так как королем становится тот,

кто покоряет королей — а не тот, кто угнетает только бедных нищих.

Кто победит Дария3, а не маленького кузнеца, станет Александром...»4

Хатифи

9 апреля 1370 года эмиры признали Тимура султаном в Мавераннахре. Теперь он завоевал такой ранг, который имели когда-то эмир Кизаган, Абдаллах и, наконец, эмир Хусейн. От них он получил в наследство также трудности, за преодоление которых он один нес теперь ответственность: защита от «бандитов» и охрана страны от набегов из Ирана; и в самой стране, очевидно, его положение было вряд ли более прочным, чем положение его побежденного предшественника. Только два месяца было дано Тимуру, чтобы в области Кет порадоваться своим успехам. Затем действительность дала о себе знать. Эмиру Хусейну не удалось привлечь на свою сторону всех важных князей — почему Тимуру должно было удаться невозможное? Эмир Муса, у которого он однажды отнял одним дерзким ударом крепость Карши5, не явился предусмотрительно на княжеский съезд, на котором его враг принимал присягу на верность султанату. Со своими женами и прислугой он пробился в Шибар-ган к эмиру Апардидов Зинде Хазаму. Апардиды, которые до этого чувствовали себя притесняемыми Ка-заганом и его последователями, ни в коем случае не были друзьями Тимура. Зинде Хазам тоже не явился на съезд, и когда Тимур через посланника призвал его прибыть, то получил только сдержанный ответ; потом стало известно еще кое-что похуже: Зинде Хазам сначала воспрепятствовал эмиру Тиленси из рода Арлат, родиной которого был Андхой, приехать в Самарканд для принесения присяги на верность, а потом убил его6.

Этот вызов Тимур не мог оставить без ответа, тем более, что Зинде Хазам просто посадил в тюрьму двух посланников, которые должны были серьезно усовестить его. Войско скоро переправилось через Оке и окружило Шибарган. Зинде Хазам увидел тут только один выход: он попросил некоторых из посланных воевать против него эмиров походатайствовать за него перед Тимуром, чтобы ему была дарована жизнь. По требованию он выдал эмира Мусу и обещал незамедлительно отправиться в Самарканд, где он хотел броситься в ноги Тимуру. Тимур милостиво принял Мусу, утвердил даже его власть над наследственным мирным союзом, однако напрасно ждал прибытия совершенно подавленного Зинде Хазама. Но тот, вероятно, не очень серьезно воспринимал султана Тимура и продолжал строить новые планы7. Среди тех, кто после завоевания Балха и в конце султаната Хусейна заверил Тимура в своей преданности, называются также двое из Термеза: Ханзаде Абу ль-Маали и его брат Ханзаде Али Акбар8. Они тоже, как Зинде Хазам, дали клятву верности не от чистого сердца. Конец султаната Хусейна был для них знаком того, что власть эмиров, опирающаяся на кочевников, находилась в состоянии исчезновения; казалось, пришло время, когда оседлые снова получили слово. И как лучше можно было бы это обосновать, если не религиозными аргументами в том виде, в каком их никогда не могли бы приводить правители тюркско-мон-гольских кочевников? Ханзаде Абу ль-Маали, один из многих потомков Пророка, велел распустить слух, что предстоит скоро возвращение Двенадцатого имама Алида Мухаммеда аль-Махди, который исчез в 874 году в Самарре и вошел в сокровенное. Во сне ему, сайду из Термеза, явились Пророк и Али Аби Талиб и недвусмысленно разрешили агитировать за истинный ислам и привлекать всех без исключения в соратники. Одно из посланий из Термеза дошло до Зинде Хазама и укрепило его решение не идти в Самарканд, а со своими сторонниками и отрядами, которые спешили стать под знамена борца за Махди, предпринять разбойничьи набеги в Балх, а также севернее Окса вплоть до Каладжа9.

Так для любого стало очевидно, что Зинде Хазам и Алиды из Термеза несмотря на все клятвы, которые они как раз перед этим давали, пренебрегли Тимуром. В целях осторожности они освободили, правда, область севернее Окса и разрушили после себя временный мост, чтобы создать препятствия на пути возможных преследователей. Эмир Секу, доверенный Тимура, получил из Самарканда приказ зимой 1371 года стягивать войска из Хотталаиа, Кундуза и Баглана и окружить Шибарган, так как Тимур сам не мог вести войну на юге. Он намеревался предотвратить опасность, которая грозила ему из Моголистана и которую он на данный момент оценивал как очень серьезную. На стороне эмира Хусейна он уже много раз — правда, не всегда успешно — воевал против Севера и момент начать там воевать теперь, казалось, был как раз благоприятным. Ильяс Ходжа, хан, уже после одного года царствования был убит эмиром по имени Джамар-ад-дин; но так как там, как мы уже слышали, не хотели еще смириться с фактическим господством «верноподданного», положение оставалось неясным и запутанным10. Поэтому Тимур осенью 1370 года выступил на север и продвинулся в Ферганскую долину. Один из местных эмиров со своим «мирным объединением», которое охватывало три-четыре тысячи палаток, подчинился ему. Кроме того, Тимур завязал отношения с Кебеком-Тимуром, членом рода Чагатая, которого он знал еще раньше. Этого принца он назначил на севере ханом, потребовав от него, конечно, чтобы он служил ему проводником в одном разбойничьем набеге на страну, лежащую по ту сторону Яксарта. Кебек-Тимуру пришлось согласиться; но как только Тимур вернулся в Самарканд, Кебек и не думал больше о том, чтобы вести себя так, как, должно быть, ожидал от него его покровитель. Как хан Севера Кебек-Тимур видел: он оказался в таком положении, что должен при помощи угроз и обещаний собрать вокруг себя большое войско, чтобы «стать, как Чингисхан, завоевателем мира»11. Тимур вообще-то не стремился достичь этого своими мерами. Он приказал, чтобы «мирное объединение» Джалаиров, которое, как мы помним, жило на территории вокруг Ходжента, преподнесло урок Кебек-Тимуру. Но Джалаиры рассорились друг с другом; некоторые перешли к хану, но верными Тимуру эмирами были задержаны и казнены. Предводители войска, которым Тимур поручил поход, заключили мир на условиях компромисса и вскоре вернулись в Самарканд. Тимур, ненавидевший любую половинчатость, строго упрекал их за эту уступчивость. Он сам стал во главе поиска и вторгся в Моголистан. Во время похода он разыскал одного знаменитого сайда, и так как каждый знал о его близких связях с наследниками Пророка, враги сломя голову стали разбегаться. С богатой добычей Тимур вернулся домой, но, очевидно, не одержал решительной победы12.

Надежда назначить в Моголистане одного из зависящих от него ханов, чтобы таким образом исключить своего в то время самого могущественного противника, отвлекла внимание Тимура от юга его империи. Его первый поход против «бандитов» относится к 1371 году13, второй, в котором Тимур хотел наверстать упущения своих эмиров, должно быть, состоялся годом позже. Между тем, весной 1372 года, в год крысы14, битва против Зинде Хазама была успешной. Крепость Шибарган сдалась. Зинде Хазам вручил свою судьбу эмиру Секу, своему давнему другу, который послал его в Самарканд.

Когда прибыл Зинде Хазам, все эмиры встретили его проявлениями уважения и почтения, а эмир Секу сопровождал его вместе с эмирами и князьями на почетную церемонию целования ковра у ног величественного правителя и оказал милость заступничеством за него, преступника. Язык прощения господина счастливых обстоятельств удостоил его следующей преисполненной любви речью: «Мы отдаем тебе твои грехи и сбережем твою кровь. Береги также свою жизнь и никогда не открывай свой мозг химерам, так как власть — это почетная одежда, которая наброшена на плечи из арсенала «Бог награждает своим милосердием, кого он хочет наградить» на тех, кто этого заслуживает; кто-нибудь, кто домогается власти, никогда не отхватит свою часть, несмотря на собственные усилия и стремления. Почему каждая голова должна быть достойна большой короны? Если твои дела не соответствуют решению Бога, ты строишь воздушные замки!» — Когда Тимур украсил голову Зинде Хазама короной безопасности для жизни, а уши его кольцом хорошего совета и оказал ему большую милость, он одарил его щедро золотыми полосами, арабскими лошадьми и большим количеством верблюдов, мулами и баранами без числа и повысил его ранг. Но Зинде Хазам застегнул пояс слуги и присоединился к ряду придворных 15.

Порабощение и заговор находятся вплотную друг к другу; первое —это предпосылка для удачного исхода второго. Тимур удерживал в своем окружении Зинде Хазама и его товарищей по союзу, Абу ль-Маали из Термеза, а также эмира Мусу, чтобы лучше следить за ними; они должны были участвовать во втором нападении на «бандитов». Это давало им возможность замыслить устранение того Тимура, который, как перед этим Казаган и его клан, ограничил их независимость. Они доверились сыну Хизира Ясавура, а также шейху Абу л-Лайт ас-Самарканди и спланировали, как напасть на Тимура но время охоты и убить его. Под Зурнуком, недалеко от Ходжента 16, заговор был выдан Тимуру; он велел доставить ему заговорщиков и допросил их. Они все признались. Наказание было очень разное. Эмиру Мусе он простил — вероятно, он не мог превращать в своих врагов его сторонников. Ханзаде Абу ль-Маали он тоже не отважился что-то причинить; в конце концов речь шла о потомке Пророка. И сын Хизира вышел из этого нетронутым; эмир Саиф-ад-дин замолвил за него доброе словечко; кроме того, было бы в высшей степени неумно оскорбить ясавурьян, помощью которых он уже часто пользовался и которые к тому же удерживали область вокруг его столицы Самарканда. А что он должен был бы сделать с шейхом Абу л-Лайтом? Его защищал авторитет благочестивого ученого. Тимур услал его в паломничество в Хиджаз. Но Зинде Хазама он велел заковать в кандалы и оставить умирать в крепости Самарканда, так как было «неразумно долго греть змею на груди»17.

Взаимодействие носителей религиозных идей исламского происхождения с эмирами, ревниво относящимися к своем выгоде, — признак постепенного изменения того строя, который навязали победы Чингисхана мусульманскому Востоку, строя, в котором представители его рода и те эмиры, которые владели мощными «мирными объединениями», имели решающее слово, в то время как порабощенное население, если оно выживало, в лучшем случае могло служить согласным на все инструментом в руках новых правителей. Монголы высоко ценили потомков пророка Мухаммеда благодаря их мышлению, направленному строго на генеалогическую легитимность, и так подрастал именно в этих потомках слой, который пропагандировал исламские предсказания об окончательном повороте истории в лучшую сторону, о возвращении Махди — изгнанного Двенадцатого имама шиитов, толковал страдания мусульманского народа как знак приближения момента исполнения и этим смог придать бодрости верующим, чтобы принять меры против несчастий, которые происходили с ними ежедневно при господстве произвола князей кочевников. За полтора столетия до этого, когда разразилась катастрофа над исламским миром, такой летописец, как Ибн аль-Асир, не смог сделать ничего другого, как диагностировать конец ислама. И так как он был суннитом, нападение Чингисхана было для него чуть ли не краткосрочным вступлением сил, направленных против Бога, перед окончательным поворотом к божьему царству; конечно, и но убеждению суннитов, это когда-то пришло бы, но в очень отдаленном будущем. Намного раньше все указывало на правильность суннитского опасения, что ислам, приносящее исцеление знание о божественном шариате, исчезнет, причем в обозримое время нельзя рассчитывать на последнее вмешательство создателя в развитие мира18. Не намекали на эти опасения .замечания ас-Субки (ум. 1370) о конце шафиизма[15] на исламском Востоке?

Иначе с шиизмом; нашествие монголов уничтожило суннитский халифат, который шииты и так не считали законным исламским учреждением. Можно было сотрудничать с Хулагу. Но это только часть дела, выдвинутая на первый план. Развал ненавидимого шиитами «государства лжи»19 должен был стать для них знаком надежды, должен был дать новую пищу ожиданиям, которые они уже так давно лелеяли. Суннитские правоведы стояли за старый строй, символом которого был халифат и в котором уверенность в це-лительстве была приобретена в следовании шариату, переданному Мухаммедом, интерпретированному его сподвижниками и примененному в четырех правовых школах. Эти суннитские правоведы передали ведущую роль в исламском обществе Востока шиитским сайдам, которые смогли указать верующим другой путь к выполнению их страстных желаний — борьбы за изгнанного Махди, появление которого приближалось.

Многообразны ссылки на эти перемены. Между теологами разгорелся спор о содержании понятия «вера», которое по учению большинства суннитских направлений следует понимать как «толкование истины» откровения; сомнительно только, может ли это «толкование истины» осуществляться словами или сердце тоже должно в этом участвовать. Ученый Низам-ад-дин Абд ар-Ра-хим ал-Хвафи (ум. 1337), тесно связанный с ранними Картидами в Герате, наоборот, полагал, что верующий только тот, кто безоговорочно (значит, также без акта «толкования истины», который должен быть совершен разумом) усваивает послание Бога20 — недвусмысленный шаг в сторону от суннитской набожности шариата, которая сама, обладая кодексом законов, знает все жизненные сферы обширных предписаний; о силе этого свода законов должен судить разум — шаг к «необученному» принятию духовного руководства, как этого требовал шиизм. Если суннитские ученые смогли сохранить свой авторитет, то именно в этом «шиитском» толковании сноси сущности, как мы видим из диалога Джамал-ад-дииа ал-Хорезми с обоими Чагатаидами21.

Уже на время правления ильхана Абу Сайда (ум. 1335) приходится взлет ордена Сафавидов родом из Ардабила. Его руководители, предположительно вначале сунниты, взяли теперь суннитское направление и даже утверждали, что происходят от Двенадцати имамов шиизма. Призыв тогдашнего эмира Сафи-ад-дина дошел уже до Хорасана. Правящий в Нишапуре Ходжа Кутб-ад-дин Яхья (ум. 1339) мог сослаться на близкое знакомство с шейхом из Ардабила22, о котором известно, что представители всех народов «сделали порог того самого святого святой целью своего паломничества», особенно жестокие тюрки всегда подчинялись его наставлениям23. Эти слова написаны уже под впечатлением триумфа Сафавидов, но они указывают на роковые обстоятельства дела, которые объясняют взлет такого рода шиитски настроенных объединений ордена: святой, хвастающийся происхождением из семьи Пророка, был воплощением исламской веры, которая смогла привлечь к себе как оседлое население, так н тюркско-монгольских кочевников.

Именно это мы наблюдаем и в заговорах против Тимура: Зинде Хазам, эмир кочевников, и Абу л-Лаит, человек из Самарканда, работают под знаменем возвратившегося Двенадцатого имама, которое разворачивает Абу ль-Маали, сайд из Термеза. И еще четче проявляется эта связь у династии так называемых Сарбадарьянов, самостоятельной политической формации, существовавшей приблизительно с 1340 года четыре десятилетия в северо-восточной части Хорасана, в области, простиравшейся от Дамагана на западе до Туса на востоке, а на севере включая Мазендеран и Гуоган. В неурядицах, от которых распалась династия ильханов после смерти Абу Сайда, некий Абд ар-Раззак, человек из местечка Бастин, завладел близлежащим городом Сабзаваром, после того как убил собирателя налогов, Войска, подчиняющиеся различным ильханским эмирам, не вмешивались; они были измотаны в братоубийственных войнах. Режим Сарбадарьянов позволил скоро втянуть себя в борьбу претендентов и стал на сторону одного из лих, Тагай-Тимура. Его взаимодействие с Абд ар-Раззаком расширилось еще благодаря третьей силе: Газан Кури, шиитский шейх с многочисленными сторонниками, рано возвысился до регента24. От формы правления, обычной со времен монгольского вторжения в Иран, эта недолговечная династия отличалась участием одного руководителя, выходца из оседлых слоев Абд ар-Раззака, а также шиитской окраской, которая принесларежиму симпатию части населения, живущего в деревнях и городах. Выступление за Тагай-Тимура доказывает, конечно, что Сарбадарьяны не представляли движение, сознательно борющееся против общественных устоев времен ильханов25; когда они позже вели войну против князей кочевников и Гаюн Курбана, то ни в коем случае не для того, чтобы сломить господство кочевников, а чтобы только прогнать опасных соперников.

О том, что все-таки произошли изменения, которые подорвали кажущееся незыблемым господство князей кочевников и привели к новому распределению власти, эмиры Маверапнахра во второй половине четырнадцатого столетия догадывались. И не в последнюю очередь поэтому эмир Хусейн и Тимур так жестко действовали против жителей Самарканда, которые под собственную ответственность защищали город от «бандитов»26. Но уже тогда и потом снова после мятежа Зинде Хазама Тимур не просто попытался искоренить элементы, направленные против господства кочевников (какой, очевидно, была и устаревшая политика эмира Хусейна). Тимур, напротив, призвал много новых сил и попытался привязать их к себе, не слишком отказываясь от унаследованных представлений, которые для пего были определяющими. Конечно, он всю жизнь прожил с убеждением, что «верноподданный» должен подчиняться предписаниям Чингисидов и не имеет права стремиться к власти и ведению войн; это показалось бы ему предосудительной заносчивостью. Но князю тюркско-монгольского происхождения, пожалуй, приличествовало пользоваться святыми и учеными, которые оказывал» такое сильное влияние на всех людей, «тюрков, как и иранцев». Поэтому он охотно принял барабан и знамя от Саида Берке 27.

Оазисы Хорезма, нижнее течение Окса со множеством рукавов имели для Мавераннахра выдающееся стратегическое значение. У низовья Яксарта была большая дельта реки южнее Аральского моря, если ею владеть, то это мощная преграда проникновению кипчаков, чья столица Сарай была расположена там, где Волга впадает в Каспийское море. Сын Казагана Абдаллах подчинил на короткое время Хорезм внезапным набегом28, признанным впоследствии самоуправством; эмир Хусейн, напротив, предпочел породниться, чтобы обеспечить там свое влияние. Выкуп за невесту, который потребовал правитель Хорезма, намного превысил средства князя, пришедшего к власти как раз после долгой войны; попытка все же его собрать отпугнула от него сторонников. Хорезм был, как уверяли Тимура ученые Самарканда, «куполом ислама, гордостью мусульман», его «чистая почва была местом пребывания мудрецов этого времени, садом благородных шейхов» 29. Причина для объединения с местным правителем Хусейном Суфи появилась быстро; Тимур отправил ему послание, в котором сообщал, что по воле Чингисхана местечки Шива и Кат перешли во владение Чагатаев. Неоспоримым был тот факт, что земля Хорезма целиком была прирезана к области Джучи; но это означало, что Чингисхан оба названных местечка выделил Чагатаю, так как в каждой из областей мира, которые были присуждены одному из его сыновей, другому принадлежали отдельные ее районы, лежащие вне основной территории, для того чтобы каждый из братьев был внимателен к интересам других. За прошедшие годы неурядиц Хусейн Суфи, человек из монгольского рода Конгиратов, приноровился противозаконно собирать налоги в обоих упомянутых местах. Теперь наступил момент возврата. Хусейн и не думал добровольно отказаться, что и следовало ожидать. Он ответил холодно, что свою страну завоевал мечом и мечом придется ее у него снова отнимать30.

В действительности Чагатай вместе со своим братом Угедеем участвовал в штурме Хорезма31; это и известие о распоряжении Чингисхана дали Тимуру историческое оправдание его притязаний. Видимо, в фиктивном переделе завоеванных стран он видел законную схему политического строя мира; конечно, эта схема всегда должна была толковаться только в пользу Тимура, но никогда во вред ему. И если какой-то Хусейн Суфи выступает против священного порядка Чингисхана и собственные военные удачи считает тем, чем следует руководствоваться, то он может быть только деспотом, тираном, из рук которого нужно освободить Хорезм, жемчужину ислама, и местных мусульман. Эту точку зрения представляли также самаркандские правоведы, у которых Тимур спрашивал совета по поводу неудачи с посланниками. Один из них, Джелал-ад-дин Кеши — как показывает прозвище, выходец с родины Тимура, — предложил свои услуги, чтобы еще раз усовестить жестокого Хусейна Суфи. Однако тот не думал о том, чтобы слушать многословные предостерегающие проповеди, в которые подмешали цитаты из Корана и слова Пророка. Он арестовал назойливого посланника. Этим был создан достаточный повод для войны.

Весной 1372 года Тимур как раз вернулся снова из Моголистана и позволил себе только немного поохотиться на своей родине, где он принял посланника Картида Джият-ад-дина, последователя Мутдж ад-дина. Таким образом, представители Герата все еще придерживались соглашения, которое они заключили в 1351 году с Казаганом. В теперешнем положении — война против Хусейна Суфи была решенным делом — эта миссия была для Тимура особенно ценной. Он мог рассчитывать, что Картиды во время его отсутствия не нападут на него с тыла. Но он не был доверчивым. Отправив гератского посланника, он подчинил «мирное объединение» рода Боролдай, которое рыскало повсюду на территории между Кундузом и Кабулом, своему старому доверенному, эмиру Секу, а защиту Самарканда поручил надежному Саиф-ад-дину. Затем он выступил, через Бухару продвинулся к Оксу, где скоро наткнулся на авангард врагов, одолел их и двинулся дальше в Кат. Гарнизон местной крепости полагался на надежность рвов и стен. Тимур, однако, не хотел терять здесь много времени; Хусейн Суфи не должен дожить до вечера, если окажется пленником завоевателя. И Тимур велел кое-как заполнить ров густым кустарником, сам поскакал к его краю, находясь под угрозой выстрелов из крепости, и, прежде чем доставили достаточное количество кустарника, попытался загнать одного из своих офицеров в ров; тот отказался, несколько других послушались, добрались до цоколя крепости, сцепились с защитниками. Такой смелой атакой нападающим, которых Тимур нетерпеливо подгонял, удалось взять крепость. А тех, кто провинился, отказавшись выполнить приказ, он присудил к наказанию: бить палками и потом вести в Самарканд привязанными к хвосту осла. Нападавшие вторглись дальше в Хорезм. Тимур велел своему войску развернуться в цепь для грабежа. Хусейн Суфи увидел, что не может встретиться с врагом в открытом бою, и спасался в крепости своей столицы; вскоре после этого он послал посредника к Тимуру.

Враги Тимура, которые находились в его собственных рядах, решили, что настал удобный момент ослабить власть «господина счастливых обстоятельств». Кайхосров из Хотталана, который уже в войне эмира Хусейна против Тоглук-Тимура предал дело граждан Мавераннахра32, позже чрезмерно прославлял Тимура в Моголистане, вступил с ним в братское объединение33 и был ему в борьбе против эмира Хусейна одной из самых крепких опор34, посчитал, очевидно, что появилась последняя возможность подрезать уже четко ощутимое превосходство этого выскочки. Его целью было никому не позволить стать таким сильным, чтобы остальные эмиры унизились до получателей его приказов. Он отправил Хусейну Суфи послание, в котором советовал продолжать переговоры о сдаче и одновременно вооружаться для нападения. Если будет так, то он, Кайхосров, хочет со своими войсками напасть на Тимура с тыла. Рассчитывая на готовность Хусейна Суфи к переговорам, Тимур велел части своего войска порыскать по стране. Вдруг ударили в литавры, раздались воинственные крики. Спешно собирал Тимур оставшихся при нем воинов для битвы. Противники выстроились на берегах реки, друг против друга. Мужественные эмиры Тимура гнали лошадей в воду и нападали.

Господин счастливых обстоятельств, благословленный на успех, хотел также погнать в воду своего быстрого как ветер горячего коня, но тут шейх Мухаммед, сын Байяна Зюлдуса, стал поперек дороги: С сегодняшнего дня борьба — только наше дело, а тебе надлежат трон и пиршественный стол!

И бросился на своем коне в воду, переплыл ее и добрался благополучно до противоположного берега; и Ханзаде Абу ль Маали из Термеза выбрал, следуя за ним, этот путь, и все, смелые герои, ремеслом которых является победа, наступали со всех сторон, обратили врагов в бегство и преследовали до самых городских ворот35.

Хорезмийцы снова заперлись в своей крепости. Хусейн Суфи не намного пережил это поражение; он умер, что называется, с тоски. Его преемником стал его брат Юсуф. Он претворил в жизнь то, что первоначально намеревался сделать Хусейн: вступил в переговоры с Тимуром. Он быстро сообразил, что тот хотел потребовать. Ак Суфи, еще один брат Хусейна, был женат на дочери умершего в 1341 году в Сарае хана Синей Орды Узбека36, и от этого брака родилась дочь, которую назвали Севин Бек.

«С тех пор как Адам воспылал любовью к Еве,

Никогда не рождалась такая красавица —

благородная жемчужина из моряЧингисидов,

по сути ангел, по виду фея!

В своей проницательности, украшающей Вселенную, господин счастливых обстоятельств считал правильным ту жемчужину ракушки королевства вместе с драгоценным камнем из рудника власти, принца Джангира, нанизать на нитку брака, так как он узнал в союзе Венеры сферы ханства с Марсом неба султаната указание на счастье и успех. Слова, которыми посланники Юсуфа Суфи предлагали ему свою покорность, принял он с одобрением и построил фундамент примирения и чистой дружбы для того счастливого союза. Юсуф Суфи рассматривал этот оборот дела как выигрыш и с большим желанием взял на себя обязанность держать наготове для той девы, спрятанной под покрывалом невинности и неприступности, достойное снаряжение, чтобы в любое время, если будет дано указание свыше в отношении этого, позволить ей ехать ко двору, под защитой которого скрывается все человечество. Таким образом был улажен спорный случай и на место раздоров и ненависти пришли дружба и любовь, и привыкшее к победам, удачливое, с надтесанным лозунгом триумфа знамя вернулось из Хорезма37.

Снова на своей родине Тимур узнал о предательских планах, которые замышлял Кайхосров. Князья и эмиры должны были устроить над ним суд; они посчитали его виновным и в оковах послали в Самарканд. Там его отдали оставшимся и живых слугам эмира Хусейна, которые отомстили ему за смерть своего хозяина. Так он пал жертвой кронной мести, которую однажды сам привел и исполнение над эмиром Хусейном, и снопа руки Тимура остались чистыми. Командовать тумеиом Хотталана поручил он родственнику Кайхосрова и провел следующую зиму в радости и веселье «на месте трона султаната и расстелил ковер справедливости и милости на земле пространства и времени»38.