Тимур-завоеватель и исламский мир позднего средневековья

В мае 1396 года Баркук узнал, что Тимур вернулся из Кипчакских степей; курьер Баязида передал египтянам это известие по воде60.

Султан был ошеломлен и велел сообщить всюду о предстоящем военном походе. У Баркука, действительно, были основания бояться, так как Тимур не позволил обращаться к нему по делу Атламиса и потребовал его выдачи. Баркук не пошел на это, более того, заставил Атламиса сочинить письмо Тимуру, в котором он должен был безмерно прославлять приятную заботу о нем в Каире. Это письмо было приложено к ответу султана, в котором он предлагал общий обмен пленными62. Итак, Тимур снова был там! Борьбу за Тебриз он быстро закончил в своем духе; Тебриз стал резиденцией его сына Миранша-ха, который сразу после этого вторгся в южные окраинные области Анатолии и начал осаду Мосу-ла; Кара Юсуф бежал в Сирию. Когда у Эрзинджа-на собрались преданные Тимуру князья, Баркук отдал приказ войскам направиться туда63. В этом опасном положении Баязид осознал, что, может быть, было целесообразно приобрести своего возможного союзника в далеком Каире, и несколько раз передавал ему подарки64. Но Тимур в конце своей пятилетней кампании вернулся на родину. Годом позже услышали, что он там не задержался надолго.

Через Йемен в Каир дошла весть, что он выступил походом на Индию . Более точные сведения поступили только летом 1399 года. Мавераннахрцы взяли громадное количество пленных и теперь пытались доставить свою добычу на рынок в Хорасан, но из-за превышения предложения над спросом все было продано только по низким ценам66.

Десятого июня 1399 года тяжелое расстройство желудка уложило султана Баркука в постель. В последующие дни его состояние быстро ухудшалось; и очень скоро прошел слух, что он умер, на что торговцы из страха перед грабежами забаррикадировали свои магазины. Султан позвал халифа и других сановников к своему смертному ложу. У них он принял присягу на верность его сыну Фараджу, который, таким образом был назначен наследником. Сумму в восемьдесят тысяч динаров объявил он для строительства своей гробницы, чтобы обрести свой последний покой у ног знаменитых святых дервишей, среди которых Ахмед аз-Зухурис67. Щедро пожертвовал он и нуждающимся — говорят, почти пятнадцать тысяч динаров. Немного позже, в ночь на двадцатое июня, он скончался68.

Примерно в то же время получили более точные сведения о новых победах Тимура и одновременно услышали, что Баязид теперь серьезно собирается напасть на анатолийский форпост мамлюкской империи. В конце июля стало известно, что Малатья и Эльбис-тан пали. Но в окружении нового султана, видно, ничему не доверяли; предполагали ложное сообщение, которое должно было выманить из Каира правителя и его доверенных69, и потом боялись переворота. В самом деле, в Сирии при эмире Танаме готовился заговор против Фараджа. А известия из Анатолии соответствовали действительности. Как обычно, если нельзя было избежать военного похода, эмиры, халиф, шейх аль-Ислам и четыре верховных судьи были приглашены на собрание совета, и там обсуждались опротивевшие вопросы финансирования, и предложения были также известны: конфискация имущества купцов, временное использование не по назначению пожертвований70. В конце концов собрали войско, правда, не для войны против Баязида, а против мятежного Танама.

Этот Танам был заслуженный офицер Баркука, который откомандировал его в 1395 году с войсками в Сивас, где он помогал кади Бурхан-ад-дину в войнах против анатолийского союзника Тимура71. После смерти Баркука Танам мобилизовал своих многочисленных сирийских сторонников и выступил в направлении Каира, чтобы эффективно представить свои притязания на власть. Каирцы выступили ему навстречу. Когда они дошли до Газы, то узнали, что мятежники расположились лагерем под Ар-Рамлой.

На какое-то мгновение установилось перемирие, которое было нарушено из-за недовольства эмиров в окружении Танама. Битва, которая последовала за этим, окончилась поражением мятежников. Фарадж закрепил свое господство в Сирии, Танам находился под арестом в крепости Дамаска, где в конце апреля 1400 года был убит72. Молодой султан, которого придворная клика велела признать совершеннолетним как раз перед военным походом на Сирию, чтобы лишить его влияния Атабека, назначенного Баркуком73, смог себя почувствовать действительно властителем мамлюкской империи. Ход дела не дал ему возможности долго радоваться этому. Еще в Дамаске ему сообщили, что в Ар-Рахбе два князя ждут разрешения вступить на территорию мамлюкской империи — как ищущие убежища. Это были туркмен Кара Юсуф и Дже-лаирид Ахмад Увайс. Торжества, которые должны были состояться в конце мая по поводу возвращения султана в Каир74, вряд ли могли ввести в заблуждение, скрыть недалекую угрозу.

К сверкающим перлам сокровенной мудрости, которые достал75 благородный посланник Бога, морской водолаз, о котором говорится: «Его сердце не выдумывает того, что он видит» (Сура 53,11), со дна океана, о котором говорят: «И я узнал все знания старого и позднего сокрытого», и предназначил для украшения фортуны своей достойной уважения общины, относится слово, сверкающее, как благородный камень: «Если Бог хочет привести в исполнение свое решение, он лишает смышленых разума»... и закрывает им взгляд на то, что им полезно, так что они в своем воображении совершают поступки, которые бросают их в пучину гибели. Так, наконец, происходит то, на что направлена воля Бога. К единичным вещам этой удивительной тайны... относится также то, что создатель непреложного решения своим каламом записал, еще до того как потоки источников событий били из родника небытия, что страна Сирия должна стать в это время полем битвы полков гнева и мести. Так у могущественных той страны глаза были поражены слепотой из-за рокового водопада гордости и высокомерия; они сбились с пути правильных дел и осмелились на дерзкие злодеяния. К ним относятся следующие: когда в 1393 году знамена, лозунгом которых был триумф, бросили свою победоносную тень на город благополучия, на Багдад, господин счастливых обстоятельств послал образованного и благородного шейха из Савы... посланником в сопровождении маленького отряда к Баркуку, правителю в Каире... Когда этот шейх прибыл в Ар-Рахбу на границе с Сирией, как обычно, его там задержали и сообщили в Каир. Баркук, по своему слабоумию и глупости, подстрекаемый султаном Ахмадом, Джелаири-дами, приказал убить посланника. Хотя религиозные и государственные законы и правила никоим образом не позволяли беспокоить посланников, отправили того шейха и всю его свиту на тот свет клинком произвола и дерзости и не подумали о гибельном конце, который должно было повлечь за собой такое ужасное преступление. Действительно ли они не слышали историю о хорезмском шахе Мухаммеде и его приказе убить посланника и купцов завоевателя мира Чингисхана и о последствиях?.. Такое поведение, бесспорно, указывает на потерю разума, как сказано в вышеупомянутом изречении Пророка76.

Не только убийство посланников Тимура в Ар-Рахбе, преступление, о котором сообщал в своем дневнике Ибн Сасра77, но и арест Атламиса в Каире тиму-ридский хронист Жазди причисляет к глупостям, которые вызвали войну против мамлюкской империи. В ходе событий, словно типизированном вышеупомянутым словом Пророка, дается волнующий пример чудовищного преступления и судьбы хорезмийского шаха Мухаммеда, обнаруживается простая и каждому понятная конструкция, в которой располагаются все события, вытекающие из «источников небытия». Действительные причины уменьшаются до случайностей, которые позволяют, в лучшем случае, приукрасить события. В начале лета 1399 года Тимур вернулся из Индии в Самарканд. После пира, который освободил душу от гнета военного похода, он посетил могилу Кутама Аббаса, того сподвижника Пророка, который принимал такое большое участие в распространении ислама в Центральной Азии в середине седьмого века. После этого Тимур заложил фундамент новой мечети в Самарканде в благоприятный, предсказанный астрологами момент. Однако быстрее, чем ему хотелось бы, появились трудности, которые заключались в том, чтобы удержать такую гигантскую империю. В письме, которое он дал в 1393 году посланнику, убитому под Ар-Рахбой, он сообщал Баркуку, что время «днадохов» на исламской земле уже истекло; восстановление старого чингисидского порядка сделало необходимым завязывание дружеских отношений между ним и султаном Каира78. Последовали победы над кипчаками; пятилетняя кампания, казалось, достигла своей цели. Империя мамлюков осталась нетронутой.

Однако в то время как Тимур после этого шел от одного триумфа к другому в Индии, созданный в Иране порядок оказался в величайшей опасности. Как известно, северо-запад Тимур доверил своему сыну Мираншаху; в Ширазе была резиденция Пир Мухаммеда, сына Умар-шейха. Но скоро оказалось, что оба не оправдали возложенных на них ожиданий. О Ми-раншахе узнали, что после несчастного случая на охоте, который произошел с ним осенью 1396 года, его характер изменился в худшую сторону; принц стал вспыльчивым и непредсказуемым, попал под влияние жаждущих наслаждений друзей, которые все дальше и дальше вели его к гибели. Жестокие преступления вызвали восстание и разрушение тимуридского господства в той области, которая была чрезвычайно важной в плане стратегии. Жена Мираншаха, дочь одного хана и, следовательно, чингисидской крови, сама поехала в Самарканд, чтобы пожаловаться Тимуру на своего мужа. Вызвать тревогу у Тимура должно было, прежде всего то обстоятельство, что Мираншах оказался неспособным помешать Ахмаду Увайсу повторно захватить Багдад. Еще в середине лета 1397 года — Тимур в это время возвращался в Самарканд — Мираншах погубил войско. Возлагая надежды на то, что Джелаирид убежит, как только услышит о приближении чагатайских соединений, Мираншах выступил ш Тсбриза без достаточной подготовки. Однако Ахмад терпеливо выжидал в Багдаде. Между тем в Тебризе начались раздоры, так что Мираншах поспешил вернуться. Войска, брошенные иод Багдадом, были полностью уничтожены. Кто избежал смерти на поле боя, умер от голода и жажды. Авторитету Тимура был нанесен тяжелый ущерб.

Итак, нужно было немедленно проследить за порядком. Еще в 1399 году Тимур приказал своему сыну Шахруху, который управлял Хорасаном из Герата, выступить в Азербайджан. Немного позже, всего после четырехмесячного отдыха от напряженного труда, он последовал за ним, определенно не подозревая, что эта кампания продолжится семь лет. Он добрался до войска Шахруха под Реем. Через некоторое время Мираншах предстал перед своим отцом, который встретил его в высшей степени холодно. Вину за ошибки принца свалили на его собеседников и друзей — знаменитых и многоуважаемых литераторов, ученых и музыкантов. Они все поплатились головой за преступления Мираншаха; принц же остался в войске рядом со своим отцом. На «трон Хулагу» должен был теперь взойти Мухаммед Султан, сын умершего Джахангира79.

Только что были улажены неприятные дела, когда Тимур получил два радостных для него известия: умер Баркук и больше не было в живых правителя Китая! Князья Моголистана, которых Тимур еще никогда не мог покорить надолго, впутались, как узнал Тимур, в братоубийственную войну. Значит, если он восстановит господство Чингисидов и в Восточной Азии, то они не будут способны оказать общее сопротивление. Из благодарности Богу, который осуществил такой многообещающий поворот событий, Тимур сначала, как рассказывает хронист Шами, посвятил себя священной войне с неверными жителями гор Грузии80.

Тимуровские хроники создают впечатление, что тогда Тимур снова был воодушевлен в стремлении к завоеваниям, в желании выполнить наконец завет Чингисхана. В его самом близком окружении, вероятно, также в кругу принцев, однако, больше не были готовы к тому, чтобы все снова и снова выступать в один поход за другим. Постепенно зрело сопротивление. В тимуридских источниках — это изменившийся характер Мираншаха и нашептывания его друзей, которые привели к ссоре с отцом. Ибн Арабшах, который, должно быть, в своем жизнеописании Тимура не обращает внимания ни на какую чувствительность тимуридов, рассказывает об одном письме Мираншаха к отцу, где осуждалась жажда Тимура к новым завоеваниям; совершенно откровенно сын говорил о том, что Тимур достиг старческого возраста; ему следует отказаться от руководства правительственными делами81. Это письмо было, вероятно, доставлено Тимуру во время похода в Индию.

Не только Мираншах, но и Пир Мухаммед в Ширазе, видимо, ополчился против господства неутомимого Тимура. Тот требовал от него, чтобы он подготовился с находящимися в его подчинении войсками к будущим походам. Однако Пир Мухаммед ссылался на болезнь и оставался в Ширазе. Он якобы даже планировал при помощи яда убрать с дороги неприятных людей, напоминающих ему о его обязанностях. Во всяком случае он был арестован преданными Тимуру эмирами и летом 1400 года привезен к его деду, который в то время воевал на территории Эрзерума. Снова были казнены ближайшие спутники непослушного принца, в то время как он отделался наказанием палками82.

Немного позже Тимур завоевал город Сивас; своему союзнику Мутаххартену дал он затем поручение охранять северные области Анатолии. Он сам повернул на юг и занял Эльбистан: ему чуть не удалось захватить беглых князей Кара Юсуфа и Ахмада Увай-са, когда он собирался брать штурмом крепость Ба-хасну недалеко от Аинтаба83; он стоял всего примерно в ста километрах севернее Алеппо. Казалось, нападение на Сирию пройдет без заминки. Но тут произошло нечто неслыханное; военачальники пришли к Тимуру и попросили временно прекратить военные походы! Нужно срочно набраться сил; едва успев вернуться из Индии, выступили на запад, теперь готовятся напасть на Сирию. Это совсем нелегкая борьба, так как страна защищена многочисленными, хорошо оборудованными крепостями. Мамлюкские войска, как известно любому, превосходно вооружены и испытаны в боях. Короче говоря, борьбу с мамлюкс-кой империей нельзя начинать, прежде чем воины достаточно не отдохнут и не устранят недостаток снаряжения и продовольствия. Здесь, на чужбине, этого не может произойти; чагатаидов нужно на продолжительное время отпустить на родину.

Мы не знаем, как Тимур усмирил недовольство своих военачальников и убедил их в правильности его целей. Тимуридские хроники сообщают, что он сослался на поддержку Бога, которая все еще выпадает на его долю; не от выдающегося военного снаряжения и не от хорошего физического состояния армии зависит это, а от духа, который ее вдохновляет, от желания победить .

На мамлюкской стороне, вероятно, ничего не знали об этих событиях во вражеском войске. С ужасом услышали в Каире о кажущемся неудержимым продвижении Тимура. В середине сентября, говорят, Аинтаб пал; из города и прилегающих имений согнали людей и часть из них заживо сожгли, часть столкнули в ямы, которые до этого должны были вырыть сами жертвы. Вскоре после этого в Алеппо прибыла миссия Тимура, которая принесла обычное требование подчиниться. Наместник Алеппо велел убить послов и все силы приложил к тому, чтобы подготовить город к предстоящей осаде. Между тем в Каире закончились достаточно известные ссоры из-за необходимого количества денег, без которых нельзя было направить войско в Сирию. В ноябре посланник Чагатаидов добрался до Каира85. Послание Тимура, которое он должен был вручить, содержало подробное изложение политических целей завоевателя: после того как он однажды привел в порядок запутанные отношения в Мавераннахре и Хорасане, Иран тоже был умиротворен; мелких династий, которые причинили так много вреда той стране, больше не существует. Дружеские, благоприятные для торговли связи он хотел завязать после этого с Баркуком, но тот не пошел на такое предложение. Наоборот, тем убийством (вероятно, имеется в виду преступление в Ар-Рахбе) — Баркук спровоцировал военный поход, организованный с целью мести, который был отложен потому, что нужно было окончательно уничтожить неблагодарного Тохтамыша. Затем Тимур получил известие, что его внук Пир Мухаммед, во время наместничества которого пали Газни и Кабул, в Индустане и даже в Гуджарате одержал победу. Это обстоятельство требовало личного принятия решительных мер в Индии. Вернувшись, он начал строить необыкновенную великолепную мечеть в Самарканде, а затем предпринял поход на запад, который должен был смыть тот позор, который навлек на него Баркук. Под Реем он узнал о смерти Баркука и поэтому сначала прервал наступление, так как первая причина для военного похода, месть за смерть посла, со смертью султана отпала. Нельзя ли с легкостью устранить и вторую причину, плен Атламиса, благодаря чему избежали бы большого кровопролития? Фарадж не следует плохому примеру своего отца, а принимает совет Тимура отпустить пленного и приобрести вечную дружбу с Чагатаидами86.

В Алеппо, между тем, были собраны сирийские мамлюкские эмиры с их военными частями, всего около трех тысяч конников, из которых Дамаск при его наместнике Судумс поставил немногим более четверти конников. Вожди мамлюков не могли согласовать, какие шаги следует теперь предпринять, а Тимур этим воспользовался, раздувая ссору. Ловко сеял он среди них недоверие к алеппинцу Демирдасу; тот сам позвал его, Чагатаида, потому что страна была не защищена; если он хочет сохранить свой пост, он должен арестовать наместника Дамаска Судуна. Посланник Тимура, который вручил это послание, так компрометирующее Демирдаса, был убит Судуном, но хитрый Тимур внес смуту и недоверие в ряды своих врагов87.

Двадцать восьмого октября 1400 года войско Тимура начало смыкать кольцо вокруг Алеппо. Медленно, как бы робкими шагами и полные сомнений, подступали чагатаиды; сначала они окапывались за рвом, как будто боялись расположившихся в городе войск. Эти войска, вдохновленные колебанием врагов, со своей стороны заняли позицию перед воротами Алеппо. Несколько дней прошли в небольших стычках: даже население отваживалось подойти к стенам, чтобы понаблюдать за перестрелкой. Вдруг Тимур приказал дать сигнал к атаке. В панике все бросились обратно в город, всадники и пешие, солдаты и зеваки. У ворот, в узких переулках сотни людей затоптали насмерть, раздавили напиравшие сзади. Улицы были завалены горами трупов в человеческий рост. В неописуемой сумятице некоторые мамлюкские части разбежались, некоторые воины спаслись в крепости, среди них Демирдас и Судун. Город был брошен на произвол грабящих чагатаидов88.

Крепость Алеппо, настоящий шедевр, окружал широкий ров; склоны горы, на которой стояла крепость, были покрыты громадными каменными блоками; саперы нигде не могли начать свою работу. Тимур приказал осыпать гарнизон беспрерывно градом стрел, так что никто не отваживался выглянуть из-за стены. Этим он создал возможность спустить воду из рва и в удобном месте форсировать создание минного коридора. «Я, ничтожный», — рассказывает Шами89, — на пути в Хидшаз добрался до Алеппо и был взят в плен несколькими чагатаидами. Я наблюдал особенное зрелище, о котором хотел бы здесь сообщить. Я стоял на крыше напротив крепости и рассматривал господство создателя и смелость тех людей, как вдруг отворились ворота крепости, пять вооруженных мужественных воинов вышли и бросились на саперов. Когда те осознали опасность, они помчались на открытое пространство и уложили тех пять конников стрелами, стреляя снизу. Гарнизон крепости издал скорбный крик. Пять смельчаков обвязали себя канатами, концы которых держали мужчины в крепости. Они дернули теперь за канаты и подняли наверх тех пятерых, живых или мертвых, я не знаю. После этого никто больше не отваживался смотреть через отверстие башни, не говоря уже о том, чтобы выйти90. Наконец гарнизон крепости сдался, повинуясь требованию Тимура.

Судуна заковали в цепи, с Демирдасом, напротив, обращались предупредительно. Громадное количество ценного имущества, которое принесло туда население с начала боев для сохранности, попало в руки врагов. Пятнадцать дней, по другим источникам, в течение целого месяца, позволил Тимур своим обнищавшим войскам грабить Алеппо и окрестности; сообщается об их отвратительных зверствах. В конце он закрепил свой триумф пирамидами из черепов, которые велел складывать так, чтобы лица мертвых смотрели на проходящих мимо91. Хотя чагатаидам дали возможность отдохнуть в Алеппо недели — впервые после долгого перерыва была разбита палатка Тимура для аудиенции — и награбленным добром были заткнуты самые зияющие дыры в обеспечении, эмиры снова пошли к своему полководцу и указали на совершенно недостаточное снаряжение войска; они настоятельно советовали отступить к побережью Средиземного моря и провести там зиму, чтобы будущей весной отдохнувшими и укрепившимися частями начать битву с мамлюками. Тимур не дал ввести себя в заблуждение такими просьбами. Он приказал отойти в Хомс. Оттуда он взял курс не на Дамаск, ведущий через бесплодную страну, а двинулся с севера к равнине Бекаа и занял Баалбек. С удивлением описывает хронист Хафиз Абру, который находился в войске Тимура, гигантские каменные блоки античного города; без сомнения, это все могло быть только делом царя и пророка Соломона, которому служили джины92.

Двадцатого декабря 1400 года Тимур выступил из Баалбека на Дамаск. Его первой остановкой была могила, в которой, говорили, нашел вечный покои Нои . Султан Фарадж и его советники, между тем, пришли после долгой борьбы к мнению, что нужно в Сирии занять позицию для оборонительного боя. Уже в ноябре мамлюкские сановники вместе с верховными судьями и шейхом аль-Исламом на лошадях прошли через Каир и объявили священную войну Тимуру, «так как он завоевывал страны и добрался до Алеппо. Он убивал грудных детей у груди матерей, разорял дома, молитвенные места, мечети для молитв по пятницам, осквернял их, превращая в конюшни. А теперь он выступает против вас, чтобы разрушить вашу страну, убить ваших мужей и детей, угнать ваших женщин!» Под причитания населения был произведен смотр войскам, отряжаемым на войну. Еще больше, чем в Каире, люди в Дамаске были охвачены паникой, когда услышали о судьбе Алеппо. Они тащили все свое имущество в город, где, как они предполагали, будет безопасно; крепость была подготовлена к оборонительному бою; были устроены катапульты, уложены снаряды. Из Хамы прибывали с ужасающими известиями беженцы-мамлюки. Многие солдаты Дамаска хотели, подобно им, искать спасения в бегстве. Поэтому вышел указ: кто побежит, имущество его будет отдано на разграбление. Таковы были обстоятельства, в которых велись работы по улучшению укреплений в городе! Затем печальная весть, что крепость в Алеппо капитулировала! И одновременно — посланник Тимура, который призвал мамлюков Дамаска сдаться! Тогда заместитель коменданта — Су-дун же был в плену у Тимура — посчитал разумным оставить город. Но возбужденная толпа людей помешала ему в этом. «Никто не обнажит свое оружие! Город сдается Тимуру!» — выкрикивали в переулках. Главнокомандующий же крепости хотел выждать. Наконец спасительная весть из Каира: приближается султан со своими вооруженными силами! Прекратились разговоры о бегстве94.

Примерно за две недели до того, как Тимур выступил из Баалбека, египетское войско под командованием султана Фараджа уже дошло до Газы, ворот в Палестину. Там Фарадж посовещался с офицерами по вопросу тактики, которой нужно следовать. Один из них, Таджрибирди, отец летописца Юсуфа Таджри-бирди, порекомендовал султану оставаться в войсках под Газой. Дамаск — хорошо укрепленный город с достаточным количеством продуктов. Жителей и местные мамлюкские части нужно приободрить, чтобы они смогли терпеливо выждать. Даже если Тимур окружит город, он не сможет его взять. В его громадном войске слишком скоро почувствуют ощутимый недостаток во всем необходимом, и потом Тимур будет стоять перед выбором из двух зол: или он бросается со своими изнуренными войсками на отдохнувших солдат султана и терпит поражение, или снизойдет до позорного отступления. На Евфрате Фарадж сможет потом его догнать и уничтожить. Сам Тимур, когда узнал об этих планах после взятия Дамаска, высказался об этом вскользь95.

Но все это было слишком поздно для мамлюков, пре.жде всего для населения Дамаска, которому предстояли ужасные мучения, так как предложенная тактика не соблюдалась; эмира Таджрибирди оклеветали, будто он был сторонником Танама, и обвинили в предательских связях с Тимуром. Все же Фарадж назначил его наместником Дамаска, куда он незамедлительно отправился, чтобы руководить мероприятиями по защите города. Султан, напротив, совершенно спокойно продвигался вперед и добрался до Дамаска только двадцать третьего декабря; «его вступление в город было ужасным днем, потому что люди кричали в панике, плакали и молили бога о победе». Через несколько дней палаточный лагерь султана за городом был готов, ожидали нападения чагатаидов. Конная головная походная застава нападающих появилась внезапно, но была уничтожена мамлюками. Несколько врагов перебежали к султану и предупредили его о коварном и подлом ведении войны Тимуром. Кроме того, Фараджу сообщили, что тимуридский гарнизон Алеппо был разбит и уничтожен; затем тимуридское объединение под Триполи попало в ловушку и было забито населением камнями; впрочем, половина войск Тимура готова дезертировать. Очевидно, султан поверил всему этому и стал чувствовать себя в безопасности.

Но потом вдруг войско Тимура оказалось совсем близко от Дамаска, заняло позицию под деревней Катана и вынудило вскоре после этого султана начать битву, в которой левый фланг египетских войск был обращен в бегство. В следующие дни война ограничилась несколькими боями; большинство соединений обеих армий не покидали своих квартир. Кроме того, Тимур неоднократно предлагал султану переговоры об обмене пленными; он также снова потребовал выдачи Атламиса и обнадежил перспективой освобождения эмиров, которые попали в его руки в Алеппо. Серьезные переговоры, однако, не начинались, и, кажется, за это упущение должны были нести ответственность султан и его окружение, так как там были больше озабочены внутренними напряженными отношениями среди соперничающих клик, чем требованиями войны с Тимуром; победа Фараджа над Танамом, очевидно, еще долго не способствовала урегулированию размолвок среди мамлюкскнх руководителей. Чем дольше безрезультатно велись бои, тем больше разваливалось египетское войско. Двадцать девятого декабря исчезла большая группа высших офицеров: поговаривали, что они поспешили обратно в Каир, чтобы там возвести на престол другого султана. Девятью днями позже, в кочь на седьмое января 1401 года, Фарадж тоже исчез; более того, кажется, его даже вынудили уехать в Каир эмиры, которые оставались с ним. Офицеры и высокие сановники из управления сломя головубросили на произвол судьбы армию; некоторые высокопоставленные личности из Египта, судьи и эмиры, поспешили за ними, но в пути на них напали бедуины и ограбили. Свидетели сообщают, что повсюду валялось выброшенное оружие и оставленное снаряжение, так что было трудно прокладывать путь верхом через этот хаос, чтобы догнать султана. Этот неожиданный развал мамлюкской армии, естественно, заметили чагатаиды. Они нападали на спасавшихся бегством и многих взяли в плен; беспорядок достиг почти немыслимых размеров. Совершенно оборванные, изголодавшиеся, часто вообще раздетые, говорят, прибыли позже одиночные мамлюки султана в Каир, и высокие эмиры лишились своих воинских частей почти до последнего человека96. Поистине постыдное поражение, и это совершенно без серьезной борьбы!

А ведь мамлюки были хорошо информированы через перебежчиков о безнадежном положении у врагов со снабжением. Среди этих перебежчиков был Султан Хусейн, тимуридский принц. Эмиссару Тимура, который потребовал выдачи Султана Хусейна, продемонстрировали современное огнестрельное оружие, в надежде, что это произведет на него впечатление. Во время ответного визита мамлюкского посланника Тимур говорил о мире. Ему ничего другого не оставалось, так как в той области, где стояло его войско, уже давно все заросло травой. Чтобы дело не дошло до катастрофы, ему нужно было поменять месторасположение лагеря. Эту возможность решительной атаки мамлюки оставили неиспользованной97. Все это указывает на то, что в войске султана в те дни считали важнее нечто другое, а не войну против чагатаидов.

Итак, Дамаск с массой оставшихся в стенах города мамлюков низшего сословия был предоставлен самому себе. Беженцы из Алеппо, Хамы и Хомса пополняли ряды этих мамлюков. Как только наступил день того несчастливого седьмого января, войско Тимура двинулось в город, и разгорелась ожесточенная борьба, в которой защитники добились успеха; они не могли помешать тому, чтоб чагатаиды заняли и разграбили пригороды, знаменитые своим прибыльным садоводством. Тимур не преминул в это время посетить почитаемые там могилы двух жен Пророка и его чтеца молитв, абиссинца Билама. Затем он стал на постой в Аль-Каср-аль-Аблак, увеселительном замке султана98.

Что потом произошло и какая судьба постигла Дамаск, описывается в летописях по-разному. Тимуридские источники пишут, что жители были так запуганы случившимся за пределами города, что послали делегацию к Тимуру, которая должна была просить о мире99. Иначе в арабских сообщениях: чагатаиды просили назвать двух уполномоченных; эти уполномоченные пришли к Тимуру и должны были вести переговоры о перемирии. В этом предложении летописец Ибн Таджрибирди видит подтверждение планов его отца, отставленных египтянами в сторону100, и, пожалуй, поэтому настаивает на том, чтобы инициатива переговоров исходила от осаждающих. Ибн Халь-дун, свидетель, блокированный в Дамаске, пишет, напротив, о собрании судей и ученых-правоведов в медресе Адилия, в котором он сам принимал участие; там пришла в голову мысль попросить Тимура пощадить город и его жителей — предложение, которое не нашло одобрения у коменданта крепости. Неприятную миссию поручили ханбалиту Бурхан-ад-дин Муфлиху101, честолюбивому человеку, который владел языками персидским и тюркским102.

Тимур встретил его чрезвычайно предупредительно. Дамаск — город пророков и сподвижников Мухаммеда: как можно разрушать такой город? Нет, он его пощадит и жертвует деньги и товары, которые от него ускользнули из-за отказа грабить город, как милостыню от него и его сыновей. Причиной нападения на Сирию было будто бы только преступление алеп-пинского наместника. Он, как помнится, убил посланника Тимура103. Наместник теперь его пленник, и, таким образом, он, удовлетворенный, может пойти на уступку. По обычаю: жители стран, через которые он проезжает после заключения мира, преподносят ему подарки из девяти предметов104; именно этого он ждет и от жителей Дамаска перед своим уходом.

Результат переговоров с Тимуром был ужасающе многозначным. Безопасность только имелась в виду; его обещание, что он будет рассматривать добычу, от которой отказались он и его сыновья, как милостыню, было очень неопределенным и связывало только его и его родственников, но не многочисленных эмиров и их изголодавшиеся войска. Даже если у Тимура были честные намерения, будет ли он вообще в состоянии сдержать их страсть к грабежу, разжигаемую неприкрытой нищетой? И двусмысленной была также демонстрация уважения к «городу пророков и сподвижников». Тимур придерживается мнения, что сирийцы на заре ислама сильно провинились, потому что позволяли себе не оказывать необходимое уважение Мухаммеду и его родственникам. Уже в Алеппо в одной беседе, на которую Тимур пригласил к себе местных ученых, он упрекнул присутствующих, говоря, что неправильно почитать всех сподвижников Пророка; ведь это значит и тех, кто выступал против Али и его потомков. Когда один ученый позволил себе льстиво заметить, что он как-то читал в заметках на полях одной книги, что обоих первых халифов Омейядов, пожалуй, нужно проклинать, Тимур впал в ярость из-за такой отвратительной недобросовестности.

Легкомысленно подойти к вопросу об Алидах Тимуру было нельзя! Если ильхану Газану во сне являлся кузен и зять Пророка, чтобы побрататься с ним, то Тимуриды были убеждены в том, что Али сверхъестественным образом стал их предком! Как святой дух появился перед Мариеп в образе «красивого человека» (благочестивого?) и предсказал ей рождение Иисуса, так и Алап Кува, прародительница Чингисидов и линии Тимура, однажды забеременела от прозрачного «чистого света» сыном Али — «и она не была распутницей!» Это провозглашает надпись на саркофаге Тимура с намеком на рассказ о божьей матери в Коране (сура 19, стих 17 и 28)105. Дамаск, бывшая резиденция Омейядов, которые преследовали Алидов, имел все основания дрожать перед «господином счастливых обстоятельств». Замышлял ли он запоздавшую месть? Могилы Умм Хабибы и Умм Салямы, двух жен Пророка, находившиеся возле города, он нашел в плачевном состоянии во время своего посещения, состоявшегося несколько дней назад. Могилы не были так огорожены и не ухожены, как, по его мнению, они заслуживали; поэтому он сам дал приказ соорудить достойный памятник106. Ссылку на ранг города Дамаска поэтому нельзя было понимать как угрозу в адрес жителей, которые должны были вложить свою судьбу в его руки пересылкой подарков из девяти предметов по всей форме.

В Дамаске очень хорошо понимали, как тревожно было то, что должен был сообщить им Бурхан-ад-дин Ибн Муфлих. Но он закрывал глаза на опасности и направил все свое красноречие на то, чтобы убедить недоверчивых колеблющихся в мирной воле и добрых намерениях Тимура, и наконец склонил большинство к желаемому мышлению. Каждый, кто противился прекращению перемирия, выторгованного Ибн Муфлихом, достоин смерти, объявили жителям. Между тем к городской стене прибыл посланник Тимура, который потребовал передать подарки из девяти предметов. Вопреки возражению коменданта крепости Ибн Муфлих и некоторые сановники отправились в лагерь Тимура. Там их приветливо встретили и оставили на ночь. На следующий день они вернулись с письмом, в котором жителям Дамаска была гарантирована пощада. Ворота были окрыты для движения; тимуридский эмир занял там пост, чтобы воспрепятствовать проникновению в крепость не имеющих на то права чагатаидов. Партия, выступающая с Ибн Муфлихом за мир, ликовала и восхваляла Тимура и его благородные качества; наконец Тимур выбрал из их среды также представителей власти, которые отныне должны были нести ответственность за Дамаск. Ибн Муфлих с большим усердием взялся за задачу взыскать тот миллион динаров, которые потребовал Тимур в качестве вознаграждения за пощаду. Уже скоро ученый-правовед смог вручить эту громадную сумму завоевателю. Тот удостоил подношение лишь коротким взглядом, а затем дал волю своему гневу. Тысяча туманов, значит тысячу раз по десять тысяч динаров была договоренность! Ибн Муфлиха схватили и выставили из палатки для аудиенций; к нему приставили несколько эмиров, которые следили за его отчаянными усилиями собрать недостающие девять десятых.

От каждого жителя потребовали десять дирхамов; все владельцы земельных участков кроме этого должны были выплатить сумму, которая соответствовала доходам за трехмесячную аренду их участка. Была нужна грубая сила, чтобы собрать требуемую сумму. Из-за принудительных мер хозяйство в городе пришло в упадок; поэтому продукты едва доставлялись, так что цены неизмеримо росли. Кроме того, теперь чагатайские военные были передислоцированы в город; богослужение по пятницам должно было проводиться от имени привезенного Тимуром марионеточного хана. При взятии крепости разгорелись жестокие бои, в ходе которых были уничтожены целые кварталы. Когда наконец в одном из туннелей, сооруженных саперами, вспыхнул огонь, рухнули расположенные над ним стены к башни. Гарнизон не видел другого выхода, как передать ключи завоевателям. Сокровища, накопленные годами внутри крепости, попали в руки Тимура; войска, которые так долго оборонялись от могущественного врага, были распределены как пленные в победоносном войске.

Жадность чагатаидов к добыче была ненасытна. До самых убогих приборов заставляли они отдавать все оборудование, от которого отказались египтяне; все оружие, которое находилось в руках жителей Дамаска, было тоже собрано. После того как Ибн Муфлих и его помощники оказали и эту услугу, Тимур их арестовал и заставил нарисовать точный план города, посредством которого он распределил отдельные кварталы между своими эмирами. Со своими единомышленниками они напали на население, чтобы забрать у них последнее. Они избивали и пытали, подвешивали людей за ноги, «засовывали людям в нос куски ткани, заполненные мягкой глиной — каждый раз, когда истязаемый издавал стон, кляп проникал все дальше, почти до удушья! И если их жертва уже почти умирала, они убирали кляп, чтобы она немного отдохнула. А потом они начинали применять другие виды пыток, так что истязаемый завидовал товарищам, которые уже умерли... К тому же они хватали и жен, дочерей и сыновей и делили их... между собой. Затем истязаемый должен был смотреть, как они насилуют его жену или дочь, занимаются гомосексуализмом с его сыном. Истязаемый ревел от боли, сын и дочь кричали от стыда за то, что их изнасиловали. И все это днем на глазах у всех!»108. Давайте прекратим описывать зверства, которые были предвидимым результатом безответственного миролюбия Ибн Муфлиха!

Наконец семнадцатого марта 1401 года закончились недели ужаса. Тимур со своим войском отправился на север. Художники и ремесленники, тюркские, абиссинские и индийские рабы и многие жители Дамаска были угнаны. Когда проходили через Алеппо, довершили там дело разрушения; здания крепости сровняли с землей, город сожгли109. После этого Тимур отправил часть своих войск на войну против Грузии, которая окончилась осенью 1401 года заключением мира, жесткого для проигравших110. Сам он провел лето того года в военных операциях в северном Двуречье. Сначала он окружил Мардин, но смог завоевать и уничтожить только город, не крепость; она находилась на скальном массиве, таком мощном, что укрепление нельзя было разрушить минированием. Тимур снова отступил ни с чем и выступил против Багдада. Ему очень не понравилось, что Ахмад Увайс начал восстанавливать свою власть, и, кроме того, вступил в связь с султаном Баязидом. Некоторые сложности чагатаидов в Анатолии Тимур относил на счет интриг Джелаирида, который вместе с туркменом Кара Юсуфом уговорил Османов на войну против Эрзинджана.

Ахмад доверил свою столицу одному из своих эмиров, как только узнал о приближении тимуридских соединений, и отступил на юг, видимо, в район Хиллы, где стояло его войско111. После длительной осады Багдада войска Тимура девятого июля 1401 года приступили к штурму и преодолели укрепления. Население, рассыпавшееся из-за сильного притеснения во все стороны, нашло путь к бегству закрытым; вся окрестность была оцеплена врагами; и началась резня, которая даже по тимуридским источникам достигла необычайных размеров. «И относительно мужчин и женщин, стариков и молодых, которые остались в городе, был издан приказ — всех убить. Так это случилось, и восьмидесятилетним стариком и восьмилетним мальчиком, всеми ими торговали на базаре гнева по одной и той лее цене — ураган пренебрежения властителя начал бушевать и погрузил корабль жизни в пучину гибели — буря гнева швыряла благо их существования на берег утраты». Лишь немногие, среди них прежде всего ученые и дервиши, избежали смерти, и после резни город был превращен в развалины112.

Эти бесчисленные убийства и разрушения, видимо, должны были раз и навсегда лишить Джелаирида возможности помешать порядку, за восстановлением которого нерешительно гонялся Тимур. Едва успев уничтожить Багдад, он поспешил в Азербайджан. Еще на пути туда он собрал саидов, нотаблей и ученых Ирана вокруг себя и заполнил время беседами по вопросам веры и права точно так же, как он это часто делал в Алеппо и Дамаске, а также раньше. Во время броска на север он носился с мыслью снова продвинуться в Кипчакские степи, но потом удовлетворился войной с Грузией. Кроме того, он послал войска в Эрзерун; активность Баязида внушала ему опасения. Еще в зимнем лагере в Карабахе, в который он вошел с большей частью своих войск в начале ноября, он узнал, что Ахмад Увайс летом бежал к Баязиду; тот ему посоветовал привлечь на юге Багдада новые силы, чтобы таким образом расколоть войско Тимура, который, как свидетельствуют слухи, планировал наступление на Анатолию. И действительно, Ахмад снова в своей совершенно разграбленной столице устроил резиденцию. Поэтому еще зимой Тимур двинул войска на юг, но они надолго задержались в заснеженной горной стране Курдистан, ведя малые бои. Когда они наконец прибыли в Багдад, Ахмад снова бежал в Хиллу113.

Без сомнения, Тимур за эти месяцы увидел в Ба-язиде своего самого главного врага. В отношениях между чагатаидами и мамлюками, напротив, ослабла напряженность, после того как Фарадж и многие из его эмиров поспешили обратно в Египет. Еще в то время как Тимур мучил население Дамаска, послал он одного доверенного в Каир, чтобы снова потребовать освобождение Атламиса. На этот раз его посол был принят со всем уважением; ему пообещали выполнить просьбу, правда, не проявили слишком большой спешки. Только в конце 1402 года, после победы Тимура над Баязидом, соблаговолили отпустить Атламиса, после того как Тимур еще раз энергично напомнил египтянам об их обещании. В июле 1403 года послы, которые сопровождали Атламиса к Тимуру, вернулись домой с многочисленными ценными подарками для Фараджа, среди них боевой слон, две пантеры и два сокола для охоты, но прежде всего с почетной одеждой султана; это, как полагает современный наблюдатель, должно быть, означает, что мамлюкский правитель в Египте и Сирии является теперь только наместником чагатаидов. Этот наблюдатель только предполагал, а в окружении Тимура были убеждены, что Фарадж покорился, согласился ежегодно выплачивать дань и наносить на монеты мамлюков имя «господина счастливых обстоятельств». Шами сообщает, что Тимур, после того как египетские посланники объяснили все таким образом, стал относиться к султану Фараджу «как к сыну»114 — как когда-то к принцу Тохтамышу!

Несчастный Бурхан-ад-дин Муфлих ревностно исполнял все желания Тимура, которого интересовали не только трофеи для финансирования новых военных походов. Самарканд, столица его империи, должен был стать столицей всех искусств и наук. Он хотел общаться с самыми знаменитыми учеными того времени и перевести их, если это было возможно, во всемирный центр, который он готовился основать. Он услышал, что прославленный маликитский ученый-правовед и историограф Ибн Хальдун скрывается в Дамаске, куда он прибыл в свите султана Фа-раджа. Ибн Муфлиху было поручено доставить Ибн Хальдуна.

В угнетенном состоянии из-за неизвестности, что могло ждать его у Тимура, появился Ибн Хальдун на рассвете у городских ворот; там несколько кади ожидали момента, когда будет открыто движение. Для встречи Ибн Хальдуна сюда прибыл посланник Тимура; чтобы избежать ненужной волокиты, Ибн Хальдуна спустили на канате со стены. Его вежливо поприветствовали и проводили в палатку, разбитую совсем рядом с палаткой Тимура. Вскоре Тимур велел позвать ученого. Позже Ибн Хальдун в своих воспоминаниях описал встречу с Чагатаидом. «Я вошел в его палатку для аудиенции; он лежал на подушках, опираясь на локти. Ему подавали блюда с кушаниями, и он указывал на толпы монголов, которые сидели группами перед палаткой. Войдя, я начал свою речь к нему с «салам» и выразил свою преданность жестами. Тогда он поднял свою голову и вытянул руку навстречу мне, так что я смог ее поцеловать. Потом он велел мне сесть, и я сел там, где я как раз стоял. Из круга его доверенных он вызвал хорезмийского ханафитского ученого-правоведа Абу аль-Джаббар ан-Нумана, который был у нас переводчиком».

Тимур сначала осведомился, почему Ибн Хальдун покинул свою родину и как принял его Баркук. Ибн Хальдун доложил обо всем, также о своем назначении на пост маликитского судьи Каира. После этого заговорили о географии Северной Африки, рассказы Ибн Хальдуна не удовлетворили Тимура; он призвал своего гостя составить описание тех стран со всеми подробностями, что и было сделано в последующие дни. В конце беседы были предложены кушанья, Ибн Хальдун ел их и хвалил, что Тимур «очень хорошо воспринял. Потом я снова сел, и мы молчали. Но меня охватил страх, я все же, должно быть, думал о том, что случилось с шафиитским верховным судьей Садр аль-дин аль Мунави115. Преследующие египетское войско схватили его под Шакха-бом116 и посадили в тюрьму, чтобы выжать выкуп... Поэтому я обдумывал слова, которые хотел ему сказать, чтобы польстить ему восхвалением его персоны и его господства, так как я слышал раньше в Магрибе много предсказаний о гибельных событиях, связанных с его появлением. Астрологи, которые занимались союзами обеих внешних планет (Юпитера и Сатурна), наблюдали союз в десятом знаке гороскопа117 , который относится к знакам, подчиняющимся стихии воздуха, еще в 66 году (VIII века по мусульманскому летосчислению)118. Однажды днем 761 года я встретил в караван-мечети в Фесе Абу Али Бади-са, проповедника из Константина, который разбирался в той науке. Я спросил об ожидаемом соединении и его последствиях. Он ответил: «Оно указывает на ужасного возмутителя на северо-востоке, который происходит из народа кочевников-скотоводов, живущего в палатках. Этот народ будет покорять империи, свергать династии, завладеет большей частью мира». Я продолжал спрашивать: «Когда появится тот возмутитель?» — «В году 84-м распространится о нем весть». То же самое написал мне еврей Ибн Зарзар, врач и астролог короля франков, сына119 Альфонса. И мой учитель, великий знаток рациональных наук, Мухаммед Ибрахим аль-Абили120 — да хранит его Бог! — сказал мне, когда я обратился к нему: «Его появление близко! Если ты останешься жив, то его, конечно, увидишь».

«От магрибских суфиев мы часто слышали, что они ожидали этого события и полагали, что ему будет предшествовать Фатими, о чем говорят шииты, ссылаясь в своих предсказаниях на изречения Пророка121. Знаток магрибских святых... рассказал мне, что их учитель однажды сказал им сразу после утренней молитвы: «В этот день родится Фатими, последний властитель!» И это было в сороковые годы восьмого века. Из-за всех этих намеков я ожидал его в своих мыслях. В страхе я пришел к мысли заговорить с Тимуром о подобных вещах; может, я ему понравлюсь, и он поэтому будет питать ко мне доверие. Поэтому я обратился к нему со следующими словами: «Пусть Бог всегда будет помогать тебе! Уже тридцать или сорок лет мне хочется тебя встретить». В ответ на это переводчик Абд аль-Джаббар спросил меня: «По какой причине?» — «По двум причинам, — сказал я. — Во-первых, потому что ты султан мира, король мира земного. Я не думаю, что со времен Адама до сегодняшних дней среди творений появлялся властитель, равный тебе. Я не имею обыкновения болтать наобум, более того, я ученый! Я объясню тебе: власть короля происходит только из общности крови; чем больше эта общность количеством, тем могущественнее королевство. Теперь ученые с давних пор единодушны в том, что самых многочисленных народов человечества два — арабы и тюрки. Вы очень хорошо знаете, какая могущественная королевская власть была у арабов, когда они, объединившись верой, сплотились вокруг своего Пророка. И то, что тюрки довели правителей персов до страшного бедственного положения, и Афрасьяб, тюркский король, вырвал Хорасан из их рук, свидетельствует о том, какая высокая доля выпала тюркам в королевском правлении. Ни один из королей земли не смог когда-либо полагаться на такое сильное чувство коллективизма, ни шах Сасанидов, ни император (Византии), ни Александр или Навуходоносор... Что они все по сравнению с тюрками? Это ясное доказательство моего утверждения о королевском господстве. Вторая причина, которая поддерживала во мне желание встретить его, были предсказания магрибских астрологов и святых». И я упомянул то, что только что здесь рассказал122».

Тимур велел Ибн Хальдуну дать разъяснение по Навуходоносору; тот считался тогда персидским полководцем, а не государем; значит, его положение было сравнимо с тем, которое было у Тимура по отношению к чагатайскому марионеточному хану. На это обстоятельство указал сам Тимур. Как раз в этот момент до него дошла весть, что городские ворота Дамаска открылись; пришли судьи, чтобы подчиниться и получить прощение из рук завоевателя. Тимур, который не мог идти из-за увечья в колене, без промедления сел на лошадь и поскакал к городу в гудящем барабанном шуме. Ибн Хальдун вскоре после этого стал свидетелем беседы с судьями, во время которой речь шла и о мерах, при помощи которых можно подготовить штурм крепости. В дни, когда бушевала битва за форт, Ибн Хальдун составил в лагере Тимура затребованное донесение о географии Магриба123.

Кроме того, Ибн Хальдун раздобыл несколько подарков, которые он вскоре поднес Тимуру; великолепный экземпляр Корана, ковер для молитвы, отрывок из очень популярных хвалебных стихов Пророку, автором которых был аль-Бузири (ум. 1293), четыре шкатулки с египетским узором. Тимур все благосклонно принял, даже откликнулся на просьбы Ибн Халь-дуна выписать всем арестованным чтецам Корана, авторам диванов и так далее, которые, должно быть, будут сопровождать чагатаидов в далекий Самарканд, документ, который гарантировал бы им безопасность души и тела. Когда наконец пришел день отхода чага-таевидов, Ибн Хальдун смог отправиться в путешествие в Каир, на свою вторую родину. Он отправился в путь к побережью Средиземного моря, так как надеялся, что в Сафаде найдет корабль, который отправится в Египет. Еще до того, как он добрался до портового города, у него и его попутчиков бедуины отобрали все имущество, далее одежду. Голые, пробивались они в Сафад. Через несколько дней османский парусник приплыл в порт. До Газы путешествовали на корабле. Оттуда Ибн Хальдун продолжил обратный путь по суше124.

Обращение Ибн Хальдуна к Тимуру, в котором он в сжатой форме связал свою теорию о ходе истории с предсказаниями астрологов, читается как скрытое отмежевание веры от какого-либо влияния сверхъестественных сил на события в этом мире; только чтобы получить благосклонность Тимура и чтобы не быть угнанным в далекий Самарканд, он упомянул спекуляции магрибских суфиев с появлением Фатими. И мышление Ибн Хальдуна понималось до сих пор как относящееся к совсем земным силам — из динамики чувства солидарности общностей, которые понимаются как родственные по крови, он объясняет восхождение династий; неизбежный развал этого чувства солидарности в ходе совершенствования обычаев, которое начинается сразу после захвата власти, ослабляет боевую силу и оканчивается свержением пережившей саму себя династии. Общности с неизрасходованным чувством солидарности занимают свое место, игра начинается сначала125. Трудность в этой действительно простой теории представляла роль, которую играли религиозные пожертвования, основание ислама Мухаммедом в этом процессе становления и уничтожения господства. Ибн Хальдун помогал себе дальше представлением, что через овладение проявленной верой чувство солидарности, влияющее самопроизвольно и до сих пор неожиданное, даже вредя общности, очищается до силы внутреннего руководства, осознанного индивидуумом в своей истине, и единственному членуобщности дается возможность подчиниться руководству внешнего мира, связанному с религиозными нормами, при отказе от всех поисков собственного «я». Другими словами, коллектив с узаконенным исламским господством может избежать распада126.

Учение Ибн Хальдуна о ходе истории и его обоснованности охватывает не только социологическую и религиозную сферу, но и космологическую. Он признается в сообщении о беседе с Тимуром, как сильно его будоражат намеки сведущих в астрономии суфиев и как он сам трудится над дальнейшим разъяснением этой тайны. То, что он превозносил Тимура как того самого предсказанного, могло быть вынужденной лестью — но, напротив, нелицемерным является убеждение, что за всеми земными событиями, беспорядочность которых можно уже немного разгладить учением о влиянии чувства солидарности, царит космический порядок; он, правда, не каждому непосредственно виден, суть его, однако, может быть считана людьми, сведущими в разнообразных знаках.

Именно скотоводы-кочевники содействовали тому внушающему ужас возмутителю в том, чтобы он господствовал над миром, услышал однажды в Фесе Ибн Хальдун от Абу Али Бадиса. Кочевой образ жизни скрывал те силы, влияние которых он пытался обосновать в теории во «Ввведении» в историческую науку, написанном в 1377 году, значит, около шестнадцати лет после беседы в караван-мечети. Между обеими датами лежат годы политической и дипломатической деятельности и эффективных исследований исламской истории; свой большой исторический труд он завершил вчерне127. Его теория, следовательно, результат очень долгого духовного процесса, в котором он учился понимать эпохальные события как результат совпадения нескольких, смотря по обстоятельствам, только для себя исследованных компонентов. Грубой силы варварской клановой солидарности недостаточно, чтобы вызвать свержение данных условий господства; они, скорее, достигли определенного уровня закостенелости. Восторг, который может вызвать религиозное послание в общностях, объединенных клановой солидарностью, — еще один фактор, который нужно учитывать. Как силы, освобожденные чувством солидарности, имеют историческое значение длительное время только в соединении с представлениями о порядке, обоснованными с точки зрения религии, так и набожный энтузиазм без совместных действий с теми силами может привести только к мимолетным результатам128. Так представляется сторона истории, непосредственно доступная чувственному восприятию и разуму.

За этим скрывается действительность, которая иногда стихийно открывается святому, духовидцу, но которая может быть раскрыта и при помощи магических манипуляций. Ибн Хальдун ни в коем случае не отрицает наличие такой действительности. Что он отрицает, так это утверждение современного суфизма дервишей, что можно стать ясновидящим, не соблюдая законов шариата. Это самомнение, а не ясновидение само по себе и космологический порядок, скрытый под поверхностью явлений, доступных чувствам, отвергает он в своих сочинениях, направленных против суфизма дервишей. И во «Введении» Ибн Хальдун пишет, что в суфизме с некоторого времени принято разбирать учение о единственности бытия и о том, что святым присуща божественная сущность. Так как в Северной Африке ожидаемый человек, который будет олицетворять самое совершенное воплощение божественного, называется именем «Фатими», заимствованным из шиитской эсхатологии, то Ибн Хальдун предполагает сильное влияние сторонников партии Али на тогдашних суфиев129. В тринадцатом и четырнадцатом столетиях были действительно отдельные люди, которые воспользовались ожиданием того спасителя и объявили себя «Фатими», соответственно, и последним правителем. Они все, как замечает Ибн Хальдун, должны были потерпеть неудачу, так как у них не было поддержки сильного солидного общества. К тому же ни при наследниках Фатимы, дочери Пророка, ни при Курейшитах вообще не было заметно чувства солидарности; другие народы теперь одухотворены таким ощущением130. Уже в 1377 году Ибн Хальдун, видимо, имел в виду тюрков, так как он изложил это Тимуру двадцать четыре года спустя. В этой связи следует вспомнить также о распространенном в исламской историографии представлении, что Чингисхан был не только завоевателем, но и законодателем.

Если хочешь понять ход истории, восхождение могущественных династий, нужно связать предсказания будущих событий, возмутителя на северо-востоке, о котором было извещено союзом Юпитера и Сатурна в десятом знаке зодиака, с другими, доступными пониманию данностями; только из обобщения таких компонентов вытекает возможность понимания, которое в этом случае рассматривает также и знаки из области сокровенного. Каким бы путем ни передавалось-представление о событиях космоса, сокрытых от органов чувств — будь то творение Бога или дополнение его существования — это представление содержит неоценимую познавательную ценность. Во «Введении» Ибн Хальдун описывает некоторые методы, которые — наряду с непроизвольными видениями и снами — могут дать человеку такое представление.

Когда Ибн Хальдун написал в 1377 году «Введение», он еще очень сдержанно говорил о быстрых путях сверхъестественного восприятия, как, например, астрология, наблюдения с птичьего полета и другие; допускал, конечно, что у людей есть способности к такой деятельности и что правитель берет их на службу для своих целей. Многочисленные примеры и из исламской истории известны. Тем не менее, шариат запрещает овладевать при помощи названных методов знаниями, которые Бог вообще не разрешает получать людям, помимо некоторых исключительных случаев, в которых создатель сам раскрывает это избранным им. Ибп Хальдун верит, что подобное случается, прежде всего, в снах или это сопутствующее явление святости человека. Сверхъестественные познания, достигнутые преднамеренно при исполнении определенных занятий, могут быть, конечно, ошибочными131. Если же, напротив, сверхъестественное представление выпадает на долю суфиев, собственная цель которых — растворение в едином Боге, то следует говорить об акте божьей милости, о чуде. Примеры, которые Ибн Хальдун здесь приводит, доказывают, что он убежден в истине таких неумышленных представлений. Правда, исламский юрист, который хотел бы судить о таких явлениях в зависимости от верности шариату лиц, с которыми они происходят, ступает на зыбкую почву. Есть суфии, которые в силу того, что они, очевидно, душевнобольные, совершенно не могли бы действовать в духе шариата по закону, и все же они имели бы бесспорно высокий ранг святости. Святость не ограничивалась теми людьми, которые жили строго по шариату132. Невольно признает здесь Ибн Хальдун, как хрупка преграда, которую ученые шариата защищают от суфизма дервишей. Ибн Хальдун во «Введении» делает в одном месте наброски антропологических предпосылок сверхъестественного познания.

Чувственные впечатления человеческой души мешают вступить в связь с областью сокровенного своим, свойственным ей образом. В глубоком сне это, конечно, может случиться, когда на некоторое время сбрасывается завеса материальности, «или с помощью способности, которая находится... только в определенных людях, как, например, в предсказателях, или с помощью лишений для искупления грехов, как это делают суфии»133. Действенность определенных приемов прочтения сокровенного для Ибн Хальдуна, следовательно, вне всяких сомнений, высока. Он описывает вслед за этими высказываниями искусство предсказания с помощью «Заираджи», техники, которая, очевидно, имеет преимущество в том, что она не запрещена шариатом, так как она была разработана Мухаммедом Ахмедом аль-Марракуши, умершим в 1337 году. В 1370 году Ибн Хальдун посвящен в тайны«Заираджи». Вначале он сомневался в этом искусстве, так как не хотел верить преданию, которое связало этот метод с пророком Мухаммедом и, таким образом, объявило его допустимым, сообщает один очевидец. Но затем спросили саму «Заираджу», применяется ли она уже издавна, и выяснилось, что уже Идрис, литературный герой среди пророков доисламского периода, знал ее. Ибн Хальдун был вне себя от радости от этого ответа.

У «Заираджи» речь идет о схеме концентрических кругов, которые подчинены планетным сферам, четырем стихиям, «созданным вещам, спиритуализму и другим видам существования и знаний». Так называемые струны делят схему кругов на двенадцать сегментов, предоставленных знакам зодиака; на каждую струну пишут определенные комбинации букв, которые стоят здесь по их численным значениям. На каждые двенадцать полей заносят по семь наименований наук, например, «геометрия», или другие понятия, как «победа» или «отец и мать». На обратной стороне листа рисуют сетку из двадцати пяти квадратов, которые заполняются буквами и цифрами по установленному образцу. В запутанном методе, который подробно описывает Ибн Хальдун, можно дедуцировать ответы на написанные вопросы134.

Совершенно откровенно Ибн Хальдун не признался в том, что он получил сверхъестественные представления с помощью «Заираджи»; он только признал, что он в этом разобрался135. В его сочинении, направленном против суфизма дервишей, много места уделяется методу высматривания сокровенного, а также методам магического влияния действительности. Очень подробно цитирует он таких авторов, как египтянин аль-Буни (ум. 1251), возможно, самый главный авторитет в этой области в исламское средневековье136; он копирует его космографию, предположения для тогдашних методов познания и влияния, но также упоминает в этой связи и Ибн аль-Фарида, Ибн аль-Араби и других учителей единственности бытия. И он ни в малейшей степени не оспаривает то, что с помощью магии можно проникать в «мир природы»; это многократно проверено137.

Таким образом, и такой человек, как Ибн Халь-дун, ученый шариата и проницательный историк-философ, также оказался затронутым мощным потоком идей, теологические и космологические идеи которого были доказаны метким словом о единственности бытия. Единственность бытия означает, что все явления связаны друг с другом и что они не имеют воспринимаемых человеческими органами чувств корней в области сокровенного, которое является необходимым дополнением мира чувств. Если хочешь обосновать события, воспринимаемые миром чувств, понять историю, нужно также попытаться увидеть корни явлений, уходящие в область сокровенного.

Для всех разумных людей стал несомненным факт, неоднократно подтвержденный опытом и событиями, что развитие этого мира зависит от справедливости и что любая жизнь расцветает только тогда, когда почитаются хорошие обычаи. Благодаря тому, что теперь сооружается высокая крыша мира, раскрашивается ковер земли, руководитель и подчиненный, правитель и верноподданный получили отведенное им место... Небо, которое является верхней частью космоса, было предназначено херувимам Бога, а место всех стран Бога — на земле... Если различие между высоким и низким исчезает, то устройство мира расшатывается... Чтобы помешать этому, разуму были даны полномочия отделить хорошее от плохого, благородное от пошлого... Законы, данные Богом, и стихи чудесного (божественного) откровения как искусные врачи; если смесь соков разума уклоняется от естественного убеждения, так что он предпочитает... плохое хорошему, те врачи предостерегают: «Никого нет среди нас, кто не имел бы определенного ранга!» (сура 37, 164)... Теперь в мастерской бытия царствование имеет то же самое воздействие, что и те искусные мастера: как врач может считать позволительным отделить определенный член для предотвращения общего ущерба, так и государи принимаются тоже за отделение и сортировку... и подобными мерами сплачивают мир... Эти соображения следующим образом вставляются в наш рассказ: мир долгое время был лишен тени могущественных султанов, и в любой империи кто-то захватывал власть. Так, страна Рум при царствовании Баязида погибла от молнии. Баязид с некоторого времени... хвастался своей независимостью, и теперь коварный демон вложил в его мозг яйцо переоценки самого себя, так что он стал заблуждаться в отношении своей власти, превысил предназначенный ему ранг, поставил свою ногу за пределы выделенного ему ковра и (в пику) такому величию... когда порог двора великие люди этого времени целуют губою рабства, постоянно говорил он о непослушании и направлял пошлые письма господину счастливых обстоятельств1...

Шами (ум. до 1409)

С 1335 года Анатолия больше не наслаждалась «тенью ильханидского султана, дающею прохладу». И здесь гибель династии, основанной Хулагу, представила авантюристам и бывшим вассалам возможность возвыситься до ранга мелких князей — например, в Кайсери Эретне и его потомкам. Однако самое позднее с 1381 года они мирились с властью кади Бурхан-ад-дина, который без всякого стеснения и постоянно в союзе со счастьем до середины девяностых годов держал нити анатолийской политики в руках. Его самыми опасными соперниками, видимо, были князья Карамана; их намерения, конечно, совпадали в одном пункте с намерениями Бурхан-ад-дина: речь шла о том, чтобы выманить Османа Баязида из Анатолии. До середины четырнадцатого столетия Османы владели лишь сравнительно маленькой территорией, расположенной на западной окраине. Потом были захватывающие дух успехи на Балканах, увенчанные победой на Косовом поле. Но там султан Мурад пал в конце битвы, в то время как его войска торжествовали — благоприятное стечение обстоятельств для мелких князей Западной Анатолии, которые стремились под руководством Ала-ад-Дина из Карамана сразу урезать власть Османов, от которой исходила угроза. Но напрасно! Сын и наследник Мурада понимал эту опасность; уже в 1390 году он предпринял поход на юго-запад и насильственно присоединил княжества Айдин, Сарухан и Ментесе. Весной 1392 года он выступил в Среднюю Анатолию, завоевал почти всю страну Кандароджуллари и этим ощутимо помешал окружению кади Бурхан-ад-дина. О том, какая значительная военная сила была тогда в распоряжении Бурхан-ад-дина, свидетельствует тяжелое поражение, которое он нанес через несколько месяцев османскому султану2. Нам становится понятным, что Бурхан-ад-дин чувствовал себя достаточно сильным после этой победы, чтобы в последующие годы проводить описанную хитрую политику проволочек в отношении Тимура, и что тот также не пытался во что бы то ни стало дать решающий бой правителю Сиваса3.

Только что кратко описанные обстоятельства определяют угол зрения, под которым Тимур впервые воспринял Османа Баязида — как нежелательного оккупанта, вторгшегося в ту часть Анатолии, которой когда-то владели ильханы; как несовершеннолетнего сорвиголову, который осложнил завершение великой задачи реставрации монгольского господства. И это именно теперь, когда Тимур пожинал там первые плоды своих усилий: уже в 1387 году, во время трехлетней кампании, Мутаххартен, князь Эрзинджана и постоянный враг Бурхан-ад-дина, заверил Чагатаида в своей преданности. Когда в 1394 году Тимур после взятия Багдада во второй раз вступил в Анатолию, Мутаххартен снова быстро подчинился ему и обеспечил себе господство в своем княжестве4. Тогда Тимур получил этим в свои руки богатый перспективный опорный пункт для захвата новых земель. Разве не было бы лучше всего выставить снова из Анатолии Баязида и Османов, которым завоевания на Балканах принесли славу храбрых борцов за веру, — как раз ссылаясь на то, что султан может умножать свои заслуги перед религией только в Европе, а не здесь, на земле, уже давно ставшей мусульманской?

Приблизительно в апреле 1395 года, после победы над Тохтамышем на Тереке, Тимур приказал сочинить подробное послание Баязиду, содержание которого передано в собрании писем. Как следует из одного замечания, это уже вторая попытка Чагатаида завязать дружеские отношения с Баязидом; миссия, раньше отправленная Мираншахом, не дошла до Османа, так как тот отдавался тогда борьбе за религию на западе. Тимур тоже попытался держать Баязида в курсе всех предприятий, когда он с конца лета 1394 года вел войну против христиан в Грузии, стремясь укрепить плацдарм для борьбы с Тохтамышем5.

До сих пор между ним, Тимуром, и Баязидом, блестящим примером всех борцов за истинную веру, еще не было никакой дружбы. Но слышали, что как на самом востоке вели войну с целью уничтожения заблуждающихся, так и Баязид на западе боролся с отрекающимися от шариата, и триумф ислама стал для него делом, которому он отдавался всей душой. Это в высшей степени похвально, и в той степени, как Баязид боролся за распространение ислама «в западных странах», Бог позволил выпасть на его долю «всякого рода счастья и доказательств милости» — другими словами: «Будь умным и довольствуйся западом!», так как «твоему светлейшему духу открывается следующее: когда Чингисхан стал правителем Ирана и Турана по предназначению не имеющего начала вечно (в бытие) выступающего (космоса), и солнце его счастья взошло на вершину господства, он поделил империи между своими сыновьями. Весь Иран он передал своему сыну Чагатаю, и по его приказам уполномоченные управляли некоторое время страной самым лучшим образом. Однако когда Мункэ взошел на престол... мог свободно решать судьбы империи, послал своего брата Хулагу... в Иран и передал ему ту страну, то он и его потомки царствовали там... и мы долго спорили с ними из-за Ирана, вели часто войны с ильханами. Когда наконец та страна лишилась украшений рода Чингисхана», она оказалась в хаосе, жизнь разрушилась. Это обстоятельство, уверяет Тимур, после долгого совещания заставило чагатайского хана решиться на очередной поход в (только что об этом говорилось) области, первоначально выделенные Чагатаю. Но поход должен был прерваться, когда в 1388 году Тохтамыш напал на страну по ту сторону Окса.

Тимур коротко упоминает о своем большом походе в империю кипчаков; с тех пор к востоку от Волги правил Темир-Кутлуй6, который враждовал с Тохтамышем. Этот Темир-Кутлуй много лет жил в окружении чагатайского хана. Теперь наступил момент завершить то, что должны были отложить в 1388 году, — возвращение Ирана Чингисидам. Владение всем Ираном и несколькими горными странами позволило собрать такое громадное войско, что Тохтамыш и его соратники спасались бегством. Здесь Тимур начинает хвастаться; победа, одержанная в середине апреля 1395 года на Тереке, вовсе не была блестящей7. Очевидно, Тохтамыш пытался, продолжает Тимур, утвердиться на той стороне Днепра, поддерживал же он связи с неверными франками — подразумеваются русские и литовцы 8. Если бы это известие оказалось правильным, то было бы желательно, чтобы чагатаиды продвинулись с востока, а османы с запада в страны севернее Черного моря.

Ловко связал Тимур оправдание своих войн — они должны отвоевать наследие Чингисидов, предназначенное вечным Небом, — с долгом борьбы за веру9; возлагались надежды на совместную выгоду, которая досталась бы Баязиду, только если бы он покинул Анатолию. — И этим он должен утешиться! — Тимур вкрадывается в доверие к султану, раскрывая ему свои планы на ближайшее будущее: как только будет улажено неприятное дело с Тохтамышем, он хочет преподать надлежащий урок тому черкесскому выскочке, похитителю трона Баркуку, который не побоялся взять в плен халифа, а также тому кади из Сиваса, который объединился с черкесом. Повторным приглашением вступить друг с другом в дружеские связи заканчивается письмо Тимура к Баязиду 10.

Осман, правда, не стал поступать на службу к Тимуру. Чагатаиды должны были сами бродить по странам севернее Черного моря, но они не схватили Тохтамыша 11. Несолоно хлебавши, возвратились из Кипчакских степей. Пятилетняя кампания близилась к концу, а у Тимура и его войск больше не было сил осуществить объявленный поход против Баркука12. Но отложить — не значит отменить! В 1399 году Тимур снова выступил на запад. И в этот раз, должно быть, дело дошло до столкновения с Баязидом, так как османы использовали время, чтобы значительно расширить свое влияние в Анатолии. Они осмелились продвинуться далеко вперед в область, которая когда-то принадлежала ильханам. В 1397 году Бурхан-ад-дин пал жертвой покушения — событие, которое Тимур воспринял с радостью13. Но последствия могли ему не понравиться. Нотабли Сиваса, которые уже при Бурхан-ад-дине заставили заговорить о себе как о самостоятельной политической силе 14, обратились к Баязиду, который расширил свои владения в Анатолии за счет значительных частей княжества Караман и за счет области Амасья. В нем они увидели могущественного князя, который мог защитить их город в бесконечных войнах эмиров. Баязид послал своего сына Сулеймана в Сивас. Однако Осман этим не удовлетворился. Смерть Баркука и последующее ослабление мамлюкской империи соблазнили его продвинуться в 1399 году до верхнего Евфрата и занять Малатью, Эльбистан и другие форпосты каирского султаната. Этим он серьезно расстроил планы приближающегося Тимура.

Но семилетняя кампания, которая началась через несколько месяцев после окончания индийской экспедиции, не сразу была нацелена против Баязида: скорее Тимур взял под прицел еще раз Грузию. Лишь год назад он вел войну в Индии, а сейчас покорил со своими войсками так далеко расположенный Кавказ — достижение, па которое вряд ли был способен сам Александр, говорит Шами15. Зиму 1399-1400 годов Тимур провел, как уже было не раз, в области Карабаха. Как только ослабли суровые морозы, на собрании совета решили напасть на грузинского князя, который предоставил убежище сыну Ахмада Увайса. Для Тимура речь шла, как и раньше, об исключении тех возможных претендентов, которые могли бы помешать его делу восстановления чингисидского господства. Казалось, он еще не хочет померяться силой с Баязидом. Впрочем, он принял Мутаххартена из Эрзинджана, который заверил его в своей неизменной верности16. Анатолийские дела, должно быть, Тимур тоже в то время не выпускал из поля зрения. Они развивались совсем не так, как ему хотелось бы. Баязид теперь совершенно открыто объединился с теми, кто больше всего мешал планам Тимура: с Ахмадом Увайсом, Джелаиридом, который не хотел терять княжество, взятое его отцом из наследства ильханов, и с Кара Юсуфом, предводителем туркменов «Черного барана», которые заняли Тебриз в первый раз, когда Тимур в 1388 году неожиданно поспешил назад в Ма-вераннахр. Именно Кара Юсуф летом 1395 года победил того самого Атламиса, чагатайского коменданта Авника, которого взяли в плен и выслали в Каир17, — как раз в то время, когда «господин счастливых обстоятельств» безрезультатно преследовал спасающегося бегством Тохтамыша! Теперь, четыре года спустя, Кара Юсуф сообщил османскому султану, что «проклятый Тимур» снова прибыл из Турана в Иран и присвоил себе ханат, основанный Хулагу; пусть Баязид поручит эмирам на своей границе быть очень бдительными; он, Кара Юсуф, хочет остановить чагатаидов; война против Тимура важнее борьбы против неверных. Баязид велел ответить, что нужно разбить ту «злую собаку»; Кара Юсуф должен привлечь к себе в союзники князей Ширвана, Гиляна, Курдистана и Луристана18.

Собственно, Ахмад Увайс и Кара Юсуф были соперниками, но то, что Тимур теперь в третий раз вторгся в Западный Иран и на Кавказ, свело их вместе. Кара Юсуф и его туркмены кочевали в начале лета 1400 года под Диярбакыром. Там распространилась весть, что воины Мавераннахра разбили свой лагерь в горах Бингола южнее Эрзерума после последних успехов в боях против грузин. Ахмад, который не сомневался в упорстве, с которым Тимур преследовал Джелаиридов, предполагая, что предстоит атака, двинулся на север с силами, какие он смог мобилизовать, и под Мосулом натолкнулся на Кара Юсуфа. Оба признали, что сами они не смогут отразить нападение Тимура. Они решили двигаться со своими сторонниками к Баязиду, но дополнительно просить помощи у каирского султана Фа-раджа, сына Баркука. Когда они проходили через область Алеппо, мамлюкский наместник Вовлек их в долгие бои; ответ на просьбу обоих спасающихся бегством князей, очевидно, еще не был объявлен19.

Между тем Мутаххартен привел к своему защитнику Тимуру несколько отрядов туркменов 20 и, таким образом, сделал все, чтобы только скорее выполнить желание Баязида присоединить Эрзинджан к своей империи21. Когда Мутаххартен весной 1400 года появился перед Тимуром, очевидно, прежде всего, говорили о походе на Анатолию, который, как правильно предположил Ахмад Увайс, начался с продвижения в Бингола. Несмотря на предостережения, которые Кара Юсуф велел передать султану османов, тот уделил мало внимания в те месяцы Анатолии. В четвертый раз он осаждал Константинополь, и казалось, в этот раз успех был близок22. Тимур, сваливая вину за начинающуюся войну на своего противника, еще раз передал Баязиду предупреждение не нарушать установленные им границы — это, должно быть, был намек на угрозу Эрзинджану со стороны Османов. Конечно, тиму-ридская летопись возмущается высокомерием, с которым султан отвел то предупреждение, в котором снова говорилось о большом значении войны с франками и о возможном ущербе от иных действий. Уже в августе войска Тимура окружили Сивас, завоевали крепость и перебили защитников самым жестоким способом23. В то время как осадные орудия и саперы делали свою разрушительную работу, сообщили, что Кара Юсуф и Ахмад Увайс были на пути к Баязиду. Чагатайский отряд выследил их, схватил и доставил вместе с частью гарема Джелаирида к Тимуру 24. Тимур вскоре после этого уехал из Сиваса и отправился на юг, захватив крепости Эльбнстан и Малатыо, которые лишь недавно Баязид присоединил к своей империи. Осенью 1400 года чагатаиды стояли перед Алеппо, зимой Дамаск пережил описанные недели ужаса25.

Известие о нападении на Кара Юсуфа и Ахмада Увайса настигло Баязида у Константинополя. Ахмад Увайс велел ему передать, что южнее Мурата на него и на Кара Юсуфа напал сторожевой отряд Тимура; но против ожидания сохранили ему жизнь. — О неприятной потере части гарема Ахмад умолчал. — Вскоре Тимур перейдет к нападению — в этом уверены в Сирии и Египте. Баязид ответил, с гордостью указывая на то, что он одержал большие победы как борец за веру — в 1394 году взятие Салоник; в 1396 году победа над королем Сигизмундом Венгерским и его союзниками, французами, Немецким рыцарским орденом и Иоаннитами, выступление которых благословил папа как крестовый поход. И теперь, в момент решающего удара по Константинополю, этот проклятый Тимур! К перемирию с византийцами он относился слишком беззаботно, сообщает Баязид Джелаириду, подтвердив, что нужно для отпора Тимуру прервать войну против неверных26.

Война против чагатаидов Баязиду была совсем некстати. Но он не мог оставить Сивас для разграбления. Так он вошел в Анатолию, в то время как войско Тимура продвинулось на юг, в Алеппо, и, очевидно, снова взяло Сивас, так как Ахмад Увайс, брошенный, между тем, на произвол судьбы Кара Юсуфом, поехал через Сивас и Анкару в Аксарай, где его приветствовал Баязид. Султан предоставил в распоряжение своего гостя область Кютахья, для того чтобы он мог вести соответствующую его рангу жизнь во время пребывания у Османов. Немного позже вступил и Кара Юсуф на османскую землю и был пожалован лепным поместьем Аксараем 27. Войско Тимура — как мы знаем, уставшее от войны 28, — вторглось, между тем, в Сирию. Возможно, Баязид ожидал, что в борьбе против мамлюков оно измотается? Предостерегающее известие Тимура с требованием незамедлительно выдать ему Кара Юсуфа и Джелаирида, а султану посвятить себя священной борьбе против франков29 не произвело, очевидно, впечатления. До весны 1401 года свирепствовали чагатаиды в Сирии; богатые трофеи, которые они раздобыли жестокостью и презрением к людям, возможно, казались им справедливой компенсацией за пережитые лишения. Таким истощенным, какими они были перед нападением на Сирию, не хватило бы сил для отступления и полного лишений похода через Анатолию. Но этот переход стал теперь неизбежен, так как Баязид ни в коей мере не дал себя запугать победой над Сивасом и решил укрепить свою власть в Центральной Анатолии. Летом 1401 года он появился перед Эрзинджа-ном и заставил Мутаххартена, надежного союзника Тимура, покориться. Область, приобретенную таким образом, он доверил управлять Кара Юсуфу. Только когда местное население слишком громко стало роптать, он отобрал у Мутаххартена княжество; его жителей, однако, он приказал угнать в Бурсу30.

В это время Тимур со своими главными вооруженными силами стоял на севере Двуречья, безуспешно стараясь занять крепость Мардина; потом он узнал, что Ахмад Увайс вернулся в Багдад и пытался возобновить там свое господство. Это была чрезвычайно неприятная неожиданность, показавшая, что чагатаидов теснили с севера и с юга. Почти просительно звучит теперь письмо, которое просит вручить Осману Тимур и в котором он снова предлагает ему дружеские отношения. Он хочет информировать султана обо всех шагах; тот должен знать, что в Багдаде восстала чернь против тимуридскон оккупационной власти и что он, Тимур, теперь, несмотря на летний зной, выступает (в поход), чтобы подашггь восстание; потом войска вернутся в летний лагерь на альпийские пастбища Ала-даджа. Теперь, действительно, наступило такое время, что и Баязид посылает к нему высокопоставленное лицо с пожеланием победы над мамлюками; для быстрого продвижения сил против неверных — Тимур ссылается на свои успехи в борьбе с грузинами и абхазами — необходима дружба между ним и Баязидом31. В следующем послании Тимур сожалеет, что между Ним и султаном османов испортились отношения; султан, по-видимому, ему не доверяет, и поэтому он торжественно заверяет, что у него честные намерения. Тимур намекает на то, что Баязид лелеял мысль быть посредником между ним и мамлюками при отношениях дружеского доверия. Но, как уведомляет Тимур адресата, возможности посредничества совсем не было, так как в этом деле Чагатаиды были правы с точек зрения «божьего закона, разума и чести». Убийство посланника под Ар-Рахба и взятие в плен Атламиса сделали неизбежным нападение на Сирию. Впрочем, Баязид, династия которого уже такое долгое время владела султанатом, намного превосходил по достоинству выскочку Баркука и с полным правом отнял несколько провинций в Анатолии. Как он мог обращаться к Фараджу, отпрыску такого жалкого раба, в официальных письмах со словами «сын» и «султан обоих священных городов»? Ахмад Увайс сеет смуту из Багдада; если Джелаирид снова будет искать убежища у Османов, то Баязид ни в коем случае не должен его принимать; Ахмад — правитель, от которого отвернулось счастье. Но что угрожает отравить зарождающуюся дружбу Тимура с Баязидом — это нападение на Эрзинджан, на которое, очевидно, подстрекал Османа Кара Юсуф. Этот Кара Юсуф должен быть выдан. Однако Тимур сам не хотел в этот момент выступать со своим войском в Эрзинджан32, а только в Алададж, так как «не хотел несчастья...».

И это письмо вместе с ответом Баязида вошло в собрание образцов дипломатических документов и поэтому передано потомкам. Баязид указал Тимуру на то, что он предпринял достойные порицания попытки посредничества только в пользу мусульман, как раз в Мекке и Медине; его образ действия нельзя истолковывать в этом отношении так, что он начал дружить с мамлюками; он продолжает оставаться их врагом. С Ахмадом Увайсом, напротив, его связывает долгая дружба и поэтому он его не выдаст. Даже Хулагу, основатель империи ильханов, не требовал от мамлюка Бейбарса, чтобы тот отправил назад потомка последнего аббасидского халифа. Из некоторых намеков Баязида ясно, что Тимур, очевидно, намеревался устроить суд над Ахма-дом и Кара Юсуфом на «ильханском собрании совета»33. Наконец Тимур представил османскому султану значительное предложение по урегулированию ссор в Центральной Анатолии: Баязид должен отступить из области, которая принадлежит Мутаххартену, и освободить лежащую там крепость Камах; при этих условиях Ча-гатаиды намеревались в будущем воздержаться от любого посягательства на Сивас, Малатью и Эльбистан34. Итак, Баязид без борьбы получил назад район сосредоточения войск против мамлюков, врагом которых он себя считал, по собственному признанию.

В середине лета 1401 года Тимур превратил Багдад в развалины и приказал вырезать большую часть населения. Теперь пока нельзя было и думать о том, чтобы открыть против него второй фронт. Не в последнюю очередь это причина того, что Баязид вдруг стал стараться улучшить отношения с Тимуром. Он отправил послов в зимний лагерь чагатаидов, попытался использовать и Мутаххартена. Однако упорный отказ Баязида изгнать Кара Юсуфа привел, по описанию тимуридских источников, все хлопоты о компромиссе к провалу. Тимур настаивал на своем требовании и велел передать, что в следующем году весной он подойдет к границам Османской империи и будет ждать ответа султана.

В середине марта 1402 года Тимур осуществил свою угрозу: он двинулся от зимнего лагеря на запад, правда, еще раз передав Баязиду свою точку зрения и к тому же настоятельно требуя освобождения крепости Камах, важнейшего замка в княжестве Мутаххартена35. Слух, что Кара Юсуф теперь больше не с Баязидом, не смог поколебать теперь Тимура в его решении. Он завоевал Камах и продвинулся потом в Сивас. Посольство Баязида, которое должно было переубедить его в последнюю минуту подарками, ничего не добилось.

Перед Сивасом он устроил смотр войскам — спектакль, который должен был запугать османских послов. «И мысли омрачились, и их разум пришел в замешательство». С требованием Тимура сопроводить к нему всех родственников Мутаххартена, угнанных Баязидом в Бурсу, а султану дать одного из своих сыновей в заложинки, отправились они домой36.

Снова удалось Тимуру нарисовать перед своим врагом картину необыкновенной сплоченности. Причины, Которые прежде побуждали его добиваться дружбы Баязида, были устранены в его глазах; возможная угроза с юга была ликвидирована. И это для Тимура было, очевидно, самым решающим, а не моральное состояние его войск, о котором уже давно ничего хорошего нельзя было сказать. На собрании эмиров и князей, которое в конце зимы 1402 года должно было решить вопрос о будущих военных походах, Тимур перечислил все, что было за войну против Баязида. Остальные присутствующие назначили одного из их среды, который должен был доложить «господину счастливых обстоятельств» их опасения. В данный момент не выгодно наступать на империю Османов. Более того, астрологи узнали, что царь чагатаидов во время похода в страну Рум погибнет; «конечно, полководец должен сам распоряжаться!» Разозленный Тимур спросил о доказательстве истинности этого предсказания, но не получил ответа.Тогда один из эмиров предложил:

«Если полководец считает это -правильным, мы должны предпринять этот поход несмотря па недостаточную подготовку эмиров и вопреки решению астрологов, Мы надеемся па поддержку Бога, на побежда-югцую счастливою силу, и так завоеван будет. Рум, а Баязид Молниеносный... закован в кандалы, так как он был чрезмерно еысокомерен,- и настал конец его господству. Господин счастливых обстоятельств позвал своего астролога и приказал: «Скажи мне откровенно, что тебе стало известно из положения звезд?» Тот ответил: «Астрологический календарь, который я составил на этот год, я доложил, С величайшей осторожностью я истолковал приметы и записал их значения. Восходящая звезда твоей власти чрезвычайно сильна, восходящая звезда власти врагов очень слаба». Теперь в созвездии Овна появилась комета, от вечерней молитвы до исчезновения сумерек; позже она стала видима и на западе, потом исчезла. Через несколько дней ее можно было увидеть на востоке. Астролог прочитал господину счастливых обстоятельств из книги Мухъи-ад-дина алъ-Магриби, что, если комета появляется в созвездии Овна, правитель с востока завладеет страной Рум, а правитель Рума будет взят в плен. Господин счастливых обстоятельств велел принести ему ту книгу, выказав свое недоверие. Почти сто лет прошло со времени написания этой книги (а теперь появилась комета)! Ее слова принесли Тимуру облегчение и он подтвердил свое решение выступить походом на Рум37.

Предсказание, которое несмотря на давность не могло относиться к уже происшедшему событию, рассеяло последние сомнения. Теперь уже стояли под Сивасом, следовательно, вступили на землю, на которую претендовал Баязид. Часть чагатайского войска через Кайсери продвинулась к Анкаре; Тимур следовал на некотором расстоянии. Под Анкарой он узнал, что Баязид со своей армией уже близко. Тимуридские источники повествуют, что ряды чагатаидов охватывало все большее беспокойство, далее уныние; они опасались, что изнуренные лишениями дальнего похода уступят противнику на его собственной территории; однако Тимур провел ночь перед битвой в молитве и утром уверенно расположил свои войска для боя. Сведения о ходе последовавших боев противоречивы; даже точная дата неизвестна, вероятно, она выпадает на последние дни июля 1402 года. Битва закончилась сокрушительным поражением Баязида, которому не удалось подстеречь Тимура за пределами османской территории. Вместо этого он был вынужден гнаться за агрессорами, так что вступил в решающий бой с истощенными силами. Кроме того, чагатаиды внедрили многочисленных шпионов в османские войска. Им удалось уговорить дезертировать татарский контингент, который находился под командованием Баязида. Более того, чагатаиды превосходили его армию численностью38. Несомненно только то, что бегущие османские войска не смогли защитить своего султана: его окружили и взяли в плен39.

Одним ударом было уничтожено дело всей жизни аязида: самая большая часть его анатолийских завоеваний снова была потеряна, о штурме Константинополя нечего было и думать; империя оказалась в кризисе, из которого ее вывел только Мехмед II (прав. 1444-1446 и 1451-1481). Византийцы же, наоборот, могли торжествовать. Император Мануил II (прав. 1391-1425) посетил в это время важные европейские дворы, чтобы вымолить поддержку против Османов. Его наместник в Константинополе, после того как получил победную весть, послал большую сумму денег и многочисленные подарки; Тимур дал ему знать, что согласен с тем, чтобы принимать ту же самую дань, которую византийцы должны были вносить до сих пор Баязиду. Шами делает из этого поспешный вывод, что в Константинополе — подобно тому, что и в Трапезунде — согласились на введение подушной подати и тем самым, на признание мусульманского суверенитета. В этом нет ничего, кроме лести, которой Тимур, должно быть, возвышался до исполнителя самого горячего желания всех борцов за веру.

Французский король Карл VI (прав. 1380-1422), усердный вдохновитель крестового похода против Османов, потерпевшего неудачу несколько лет назад, видимо, давно возлагал надежды на того удивительного завоевателя и захотел установить с ним контакт. Теперь Тимур удостоил его ответом, который он доверил одному доминиканцу итальянского происхождения, занимавшему пост епископа Султании; Тимур победил общего врага, было написано в послании, и в остальном счастлив узнать о здоровье «великого князя» и надеется, что в будущем между обеими странами будут ездить туда и обратно купцы, деятельность которых приведет «мир к расцвету». О слишком глубоком уважении эти строчки, которые Тимур велел передать лишь через монаха, а не эмира, не говорят. И в Кастилию и Англию, в Геную и Венецию сообщил Тимур о своей победе над Баязидом. Такие подробности Шами не выболтал бы, даже если бы он их знал, если бы Тимур сам не заговорил о предосудительном заинтересованном объединении с «франками»40.

Как раз после победы над Баязидом Тимур должен был доказать на глазах у мусульман серьезность своих намерений в борьбе за веру. Он притворился, что отныне будет сражаться с «франками» за распространение ислама, как до этого делал его пленный враг. Но чагатаиды не укоренились глубоко в Малой Азии, и поэтому завоевание некоторых крепостей, например, Измира41, было не чем иным, как мимолетным обозначением притязаний, не рассчитанных на продолжительное время. Наряду с византийцами самую большую выгоду из поражения Баязида извлекли мамлюки. Опасения Ибн Хальдуна, что Осман распространит свое господство на юг, были теперь беспредметными. Но, как и в случае с Константинополем, здесь тоже отложено — не означает отменено 42.

Вскоре после своего триумфа Тимур снова обратился к Востоку, к странам Кавказа. Там мы находим его в 1403 году с усердием предающимся войне с грузинами, абхазами и армянами так, как будто он хотел еще задним числом лишить Баязида венца самого удачного борца за веру того времени. Однако слух, что Ахмад Увайс был схвачен в Сирии переодетым в дервиша, а мамлюки захватили в плен Кара Юсуфа, вероятно, напомнил Тимуру о том, что все его громадные усилия, которые требовали не один раз его войска, в конце концов не привели к удовлетворительным результатам. На всякий случай он отправил миссию, которая, как мы догадываемся, должна была потребовать от мамлюкского султана выдачи тех двоих43. Тимур не смог претворить идею реставрации наследия Чингисхана в длительный политический строй. Существовали только он его сыновья и внуки, его доверенные, и существовали его враги, которых нужно было устранить с тя боя. Мысль о постоянном воздействии с помощью иститутов, каким бы фрагментарным оно ни было, ему приходила в голову. Евразия была для него его любимой шахматной доской, где он переставлял фигуры, Пока однажды всем врагам не был объявлен мат 44. Не только Анатолию и Кавказ он оставил без мирного порядка; и в Иране он должен был снова и снова принимать меры против бунтовщиков. 1404 год, обратный путь в Самарканд больше нельзя было откладывать; ему пришлось хотя бы формально обеспечить господство над основными исламскими областями. Умару Бахадуру, сыну Мираншаха, с позором свергнутого с «трона Хулагу»45, должно быть, теперь, когда империя стала непобедимой, можно доверить некоторые страны, являющиеся — по представлению Тимура — чингисидской территорией. Документ, составленный для этой цели, называет Мидию от Рея до Азербайджана, Кавказ до Дербента, включая Грузию и страну абхазов, а также Диярбакиры и Ирак до Хидшаза, страну Рум до Истанбула, страну франков — вероятно, Трапезундскую империю46, — а также Сирию до Александрии и до Нила47. Документ датирован концом месяца шабана 806 года48, значит, был написан в первой половине марта 1404 года. В середине лета того же года Тимур, наконец, добрался до своего любимого Самарканда49. Семилетняя кампания закончилась.

Баязид и Тимур. Столкновение этих двоих великих завоевателей вдохновляло фантазию людей не только на исламском Востоке, но и в Европе. Рассматривая ретроспективу, можно сказать, что именно высокомерие Баязида привело к катастрофе под Анкарой, и поэтому катастрофа явилась справедливым наказанием50. Да, ужасным, страшным напоминанием является падение Баязида. Он много раз хотел бежать из плена и, наконец, был заперт Тимуром в клетку с железными решетками, и, подобно дикому зверю, его возили за Тимуром51. Кое-что другое, худшее, могут сообщить тимуридские источники. С Баязида сняли оковы и великодушно допустили к целованию ковра. Тимур упрекал своего поверженного врага в недостойных, эгоистичных действиях, восстающих против постановления судьбы. «Если бы ты думал и на примере других поостерегся, то это было бы лучше, чем теперь другие остерегаются на твоем примере!» Загнанный до полной подавленности, Баязид унизился до положения раба Тимура и в ответ на это был одет им в почетную одежду52. Побежденному врагу в шаблоне монгольского мышления, который признает право на жизнь только для членов «мирного сообщества», не остается ничего кроме морального самоуничтожения. Только как нищий раб может он, пока это нравится охраняемому небом «господину счастливых обстоятельств», быть наделен из его руки новым существованием. Кого удивит то, что Шами сообщает о тяжелом душевном заболевании, которое поразило Баязида. Все искусство врачей оказалось бесполезным.

Напрасно он надеялся и на утешение звезд. Тимур утверждает, что исход битвы за Анкару был заранее предопределен «благодаря воздействию неба и предназначению Бога». Баязид попросил о беседе с астрологом Тимура. Просьба была удовлетворена, и тимурид-ский летописец Хафиз-и Абру, говорят, был свидетелем разговора между пленным султаном и астрологом. «Да, в той книге так. написано!» — поучали Баязида. У него было еще много других вопросов, и он попросил астролога время от времени его посещать. «Исследуй мой гороскоп! С такими людьми, как ты, я на короткой ноге. Как только я с ними поговорю, моя душа находит облегчение!»53 Продолжительным это облегчение не могло быть. Как проявлялось страдание Баязида, источники умалчивают. Он скончался от этих страданий девятого марта 1403 года под Акшехиром54.

«Возвышенный создатель причин — полны благословения его имена! — по своей воле, которая не знает причин, связал исполнение любого события... с наличием посредника, связующего члена, чтобы в движении мира... проявились тайны его чудесной всеохватывающей мудрости. У кого есть разум, тот видит, что ничто в этом мире не происходит без мудрости Бога, хотя создатель мог бы действовать произвольно. Божественное послушание1, единственное, что вызывает все события, есть, таким образом, одно-единственное, что превосходит эту исключительность... привязывает, в свою очередь, к этой исключительности процветание того мыслимого многообразия, и многообразие (мира) никоим образом не могло бы быть упорядочено без этой единственности; так следует устройство дворца калифа2 человеческому телу, которое является микрокосмосом, следует указаниям единственной души, без которой в нем не было бы постоянно излучающегося внимания и ничто бы не осуществилось. Точно так же существование многообразия макрокосмоса зависит от полноты власти и повелевающей силы превосходящего всех суверена...»3

Эти слова летописец Жазди находит для вступления к своему сообщению о противоборстве Тимура с Баязидом. Многообразие человеческого тела благодаря душе становится органичным целым; всемирный правитель Тимур заставляет необозримое многообразие человеческих устремлений объединиться в остроумной гармонии; весь ход вещей в конце концов проникается словом Бога, его мудростью, является только ограниченному числу наблюдателей как гибельный беспорядок, хаос. Скрытым за запутанной несовместимостью всего существующего лежит единое строение, и поэтому кажущееся неуправляемым является познанным разумом. Весь космос наполнен влиянием Бога, и Бог всегда действует мудро, хотя мог бы, являясь таким всемогущим, поступать самовольно, вопреки всей мудрости.

Как это мировоззрение отражается в языке летописи, превращая кажущуюся страшной путаницу событий в растолкованное сообщение и раскрывая этим ее целебный характер, мы уже разбирали. Микрокосмос отдельного человека, доступная нашим действиям земля, наконец, Вселенная — эти три области бытия, в которых аналогичным образом вплетаются друг в друга единственность и многообразие, определены на долгое время мудростью Бога. Неисчисляющим творцом добра и зла, как учила суннитская теология, которая господствовала с одиннадцатого века, не мог быть этот мудрый Бог. Вопрос, что такое добро и зло, оказался под углом зрения все пронизывающего, всем управляющего строения Бога, мнимой проблемой, вытекающей из недостатка возможности восприятия широких масс, которая не пронизывает поверхность явления, а запутывается в многообразии. Ибн аль-Ара-би, великий проповедник новой и, как он полагал, превосходящей суннизм формы ислама, в 1190 году увидел в Кордове толпу всех пророков от Адама до Мухаммеда, и они раскрыли ему смысл подлинной веры: «Нет ни одного зверя, которого бы Бог не держал за вихры! Мой господин на верном пути!» — написано в суре 11, 56. Каким радостным посланием были эти слова Пророка, разъясняет Ибн аль-Араби: Бог, по своей истинной сути, является экстрактом наших чувств; он на небе и на земле, в каждом месте, в котором мы находимся, и он вообще каша сущность — ничто с ним не сравнится (сура 42, 11), и это означает, что нет ничего, кроме него, он в каждой вещи!

Вещи, отличающиеся от наших чувств, определения, разработанные разумом, это все образует кажущийся мир многообразия; речь идет о том, чтобы понять единую, подлинную сущность многообразного, и этого никогда не достигают с помощью разума, лишь в состоянии, которое наступает после превышения возможностей разума, в состоянии звероподобия, как говорит Ибн аль-Араби. «Я смотрел и хотел сказать, что я воспринимал, но не мог этого сделатгь. Не было разницы между мной и онемевшим... ( В этом состоянии) ясновидящий превращается просто в разум, отделенный от естественной материи. Так он воспринимает то, что лежит в основе отражения, выявляющегося в природе»4. Что может еще означать при этом опыте высочайшей уверенности в благе шариат со всей его казуистикой, связанной с высшими формами проявления; что такое все теологические мудрствования по вопросу, справедлив ли Бог — по человеческим понятиям! Или является ли добрым или злым, по его или по нашему суждению, какое-либо действие? На явления пристально смотрят защитники шариата и все, кто не может оставить рационалистическую теологию. У них перед глазами лежит мир как загадочный хаос, трудно переносимое нагромождение страдания, силы и произвола, и их Бог такой же загадочный и тиран. Однако кто раскрывается идеям, самым эффективным проповедником которых был Ибн аль-Араби, тому хаос становится только иллюзией, тому навстречу сияет скрытый космос, собственное бытие.

Разнообразны — и даже еще не основательно отобраны, не говоря уже о том, что не исследованы — литературные формы и образец мышления, с помощью которых эта совокупность идей с конца двенадцатого века завоевала исламский мир5 и заглушила унаследованные науки. В исследовании это решительно отрицающее исламскую бездну между творцом и творением толкование мира как проявления божественной сущности постоянно воспринималось только как отмеченный мистикой монизм совершенно эзотерического характера; и в этом смысле говорили даже некоторые защитники такого толкования мира: эзотерики, теологи и знатоки шариата выдают поверхность явления за истинный смысл, эзотерики, немногие, действительно познающие, однако, разгадывают это заблуждение6. Словам Ибн аль-Араби тоже можно было приписать такое высокомерие, которое оставляет введенным в заблуждение только одно: пожать плечами; но это было бы в конце концов злонамеренным недоразумением. Многочисленные статьи Ибн аль-Араби доказывают, что у него речь шла не о совершенствовании способа представлять себе Бога, доступного лишь немногим, а о совершенстве ислама, об окончательном понимании святого послания, направленного каждому человеку! «Нет животного, которого Бог не держал бы за вихры». — И это также не круг невольных эзотериков, которому Ибн Таймия в начале четырнадцатого века объявил войну всеми силами, а многослойное, мощное течение времени, навстречу которому он бросается; оно поддерживалось и поддерживается выдающимися учеными, пользуется большой любовью у правящих, дервишами приносится в народ разного рода фокусами, и Ибн Таймия, остроумный теолог — а он был таковым — точно представил логически непреодолимую пропасть, которая отделяла его от учителей «единственности бытия»: ислам шариата может представлять себе послушание Богу только как приказ, закон или как какой-нибудь конкретный, в отдельном случае доступный пониманию акт созидания, и никогда как силу, проникающую через космос и непрерывно действующую, а поэтому все оправдывающую, отменяющую разницу между добром и злом7. Уже Фахр-ад-дин ар-Рази (ум. 1209) — мы знаем его как суннитского теолога, который не прятался от мучительных вопросов8, — вынужден был согласиться с представлениями тогдашних суфиев, «наших сподвижников», которые доказывали наличие единственного духа, проникающего во все тела, подчиненные возникновению и исчезновению; отсюда снова появляется возможность святых творить чудеса. Дух, а не тело совершает в прямом смысле действия. Но согласно суре 16, 2 дух, приносимый вниз ангелами, является частью божественного соеденения, которое, как подчеркивает и Жазди, является единственным. Ар-Рази сообщает теперь, что углубленное познание Бога святым, просмотр событий в области сокровенного делают тот дух послушным, так как он относится не к явлениям, которые возникают и исчезают, разделяются и разрываются, а к «миру небес». Заключенный в смертную оболочку человека, он большей частью забывает свое происхождение и становится слабым, как тело. Однако если он знаком с познанием Бога и любовью к нему, если он еще мало принимает участия в управлении этим телом и посылает ему свет освященных небесных духов с божьего трона и льется над ним, то он приобретает силу управлять телами этого мира так, как управляют небесные духи человеческими поступками. Это «чудеса святых». Дух людей различен, так же как и духи небес. Теперь, если душа сильна «силой святого природного свойства, сияющей сущности, предрасположения, стремящегося наверх»9, то определенные упражнения, которые «стряхивают с нее пыль мира возникновения и исчезновения», могли бы сделать ее способной «свободно владеть субстанцией мира возникновения и исчезновения — с помощью света познания насквозь божественного величества»10. Ар-Рази, который здесь, очевидно, передает взгляды суфиев, его «сподвижников», ни в коем случае не отмежевывается на деле от таких мыслей. Существенной для него является оговорка: истинные святые, как он считает, боялись чудес, так как они могли бы соблазнить их стать высокомерными и этим отдалить от Бога. Так будет лучше всего, если человек, который стал святым, ничего об этом не знает11. В четырнадцатом веке такой страх исчез; святые скрывали свое проникновение в сокровенное и свою способность влиять на него.

Этому способствовало то, что все, что ар-Рази анализировал в понятиях науки12, было перенесено через столетие после него также в народную поэзию, смешано с различными легко запечатлевающимися картинами и переведено с научного арабского на язык простолюдина. Один пример может это пояснить: «Гарибнаме» дервиша Али Ашик-Паши (1271-1332), написанное по-тюркски, охватывающее около двенадцати тысяч двустиший учебное стихотворение, которое, как свидетельствует большое число рукописей, пользовалось в Анатолии величайшей любовью. Уже происхождение автора позволяет нам догадаться, к каким кругам он преимущественно надеялся обратиться: его дедом был Баба Ильяс, туркмен, которого во время нападения монголов занесло из Хорезма в Анатолию; его причисляли к дервишам рифаи13. Он поселился в Амасье, совершал чудеса и собирал вокруг себя адептов и этим вызывал подозрение румсельджукского султана. Во время одного столкновения с его войсками Баба Ильяс будто бы таинственным образом исчез14. Его сыновья и внуки относились к выдающимся фигурам анатолийского суфизма в конце тринадцатого и в начале четырнадцатого веков, среди них Али Ашик, который с двадцатипятилетнего возраста руководил конвентом суфиев Киршехира, но также вмешивался и в политику. Князья Карамана, в то время хозяева той области, якобы отправили его как-то даже посланником в Каир. Свое «Гарибнаме», пожалуй, последнее из громадного количества произведений, он окончил в 1330 году15.

Мир — это только знак, который указывает на Бога; самая большая часть его — его собственное существование — сокрыта. «Будь то сферы, ангелы, небеса — без всякого сомнения, Он душа всего этого!» Однако если все понимается как простое явление, то оно не достигает Его истинной сути16. В разнообразной форме Лаппс играет мыслями дополняемости микрокосмоса и макрокосмоса; все, что есть в мире, есть и в отдельном человеке — материк: тело, горы — члены, дождь — слезы, ночь — невежество; все формации на земле — сокрытые волнения души. Изучая самого себя, человек замечает, что его тело похоже на город со всеми видами ремесел и искусств, и с двумя враждующими правителями, разумом и страстной душой; оба борются за обладание сердцем, которое в аналогии с макрокосмосом соответствует небу. Святые при этом могут помочь, чтобы разум наконец одержал победу; они учат истинной вере, иначе тот город был бы местом неверия. Возможно, поэтому перед святыми признаются своих грехах и каются. Они передают прощение, они проводники к благополучию. Все снова и снова Али Ашик ставит эту задачу святых на передний план17.

Но как осуществляется многообразие, и почему оно в самом деле только одна родственная суть? Бог создал по своему подобию макрокосмос, «самого высокого раба» (улу кул), затем заставил зазвучать звуки гармонии, и тот проснулся для жизни, пришел во вращательное движение, то вращение, которому подражают дервиши во время их собраний18. «Мир не существовал. Бог дал ему существование. Он сделал его для целостности пленником любви!19 Любовь пронизывает все существующее, она влияет всегда, помогает разуму вывести человека на правильный путь. Задуманное первоначально Авиценной (ум. 1037) как большое, не требующее ответа на вопрос о происхождении соображение, которое заставляет душу каждой сферы удерживать ее во вращательном движении и этим побуждать осуществлять то, что в ней заложено как возможность, любовь, вожделение, теперь истолковывается как флюид с творческой силой, который лежит скрытым во всем живущем20. Святые, какими мы их увидим, — люди, в которых концентрируется проходящая через космос сила любви в необычных размерах. Вследствие этой имеющейся у них высокоэффективной энергии они получают власть над сердцами людей, за обладание которыми, кэк мы уже слышали, борются друг с другом страстная душа и разум'21. Таи можно оправдать участие снятых в политике, в решениях князей. Впрочем, у Али Ашика не найдешь стройной теории о взаимоотношениях многообразия явлений и единственности бытия. Он наглядно показывает в картинах, что он имеет в виду: человек ничтожен по сравнению с Богом, только капля в сравнении с океаном22 — но именно из того же самого материала. У страстной души и алчности свой трон; они стремятся к наслаждению этим миром. Любовь и жизненная энергия23 призывают тех двоих к возвращению на родину, к Богу, к морю; но те уже привыкли к материку, к роковому миру явлений и не находят пути назад24. Каждая единственность — это единственность Бога; свобода проявляется в теле непослушных Богу, а поэтому и в том, что является судьбой; достичь единственности значит достичь Бога, а это значит «встать за спиной самодержца»25. Снова сверкает политическая сторона учения о единственности бытия.