Ф. ЭНГЕЛЬС ПОДРОБНОСТИ ШТУРМА ЛАКНАУ

Мы располагаем, наконец, подробными сведениями о штурме и падении Лакнау. Правда, донесения сэра Колина Кэмпбелла, главный источник информации с военной точки зрения, до сих пор еще не опубликованы, но сообщений британской прессы, и особенно писем г-на Рассела в лондонской газете «Times», содержание большей части которых уже было сообщено нашим читателям, совершенно достаточно, чтобы дать общее представление о действиях нападающей стороны.

Подробные отчеты целиком подтвердили заключение, к которому мы пришли на основании телеграфных сообщений, — о невежестве и малодушии, проявленных при обороне города. Укрепления, воздвигнутые индийцами, грозные на вид, в действительности имели не больше значения, чем огненные драконы и страшные маски, которых китайские воины рисуют на своих щитах или на стенах своих городов. Каждое отдельное укрепление представляло, как казалось, неприступную позицию — всюду одни бойницы, стены с амбразурами и парапеты, всякого рода препятствия на подступах, всюду ощетинившиеся орудия и ружья. По при этом фланги и тыл каждой позиции были совершенно забыты, никто не подумал о взаимной поддержке различных укреплений, и даже пространство между укреплениями, так же как и перед ними, не было очищено, так что можно было подготовить и фронтальные и фланговые атаки, не боясь, что обороняющиеся об этом узнают; пользуясь превосходным укрытием, можно было подойти к парапетам на расстояние в несколько ярдов. Это был как раз такой конгломерат укреплений, какой можно было ожидать от группы рядовых саперов, оставшихся без офицеров и служащих в армии, где господствовали невежество и недисциплиниропанность. Укрепления вокруг Лакнау были лишь осуществлением всего сипайского метода ведения войны в форме глинобитных стен и земляных парапетов. Механическая сторона европейской тактики частично была втолкована сипаям; они достаточно хорошо знали ружейные приемы и взводную муштру; они могли также построить батарею и проделать бойницы в стене; но как сочетать действия рот и батальонов при обороне позиции или как сочетать батареи с бойницами в зданиях и стенах, чтобы устроить укрепленный лагерь, способный оказать сопротивление, — всего этого они совершенно не знали. Так, например, они ослабили прочные каменные стены своих дворцов, пробив в них чрезмерное количество бойниц, нагромоздили целые ярусы бойниц и амбразур один над другим, поместили батареи, защищенные парапетами, на крышах этих дворцов, и все это совершенно бесцельно, потому что ничего не было легче, как обойти их с флангов. В то же время, сознавая свою тактическую слабость в сравнении с врагом, повстанцы старались компенсировать ее тем, что заполняли каждый пост возможно большим числом людей, достигнув этим лишь того, что огонь английской артиллерии начал действовать с ужасающим эффектом, а всякая планомерная и систематическая оборона становилась невозможной, как только атакующие колонны нападали на эту разношерстную толпу с той стороны, откуда их не ждали. И даже когда англичанам приходилось в силу каких-либо случайных обстоятельств вести атаку на какую-нибудь сильно укрепленную позицию, то к последней, благодаря ее порочной планировке, можно было подойти, пробить брешь и штурмовать ее почти без всякого риска. Такой случай и имел место с Имамбара. На расстоянии нескольких ярдов от этого здания находилась стена из «пака» (обожженных на солнце кирпичей). К этой стене англичане подвели короткую сапу (достаточное доказательство того, что амбразуры и бойницы в верхней части здания не давали возможности вести навесный огонь по местности, непосредственно прилегающей к стене) и использовали эту самую стену, приготовленную для них самими же индийцами, в качестве позиции для штурмовой батареи! Они поставили за этой стеной два 68-фунтовых орудия (морские пушки). Самое легкое 68-фунтовое орудие в английской армии весит без лафета 87 английских центнеров, но если даже предположить, что речь шла о 8-дюймовой пушке для стрельбы лишь полыми ядрами, то и тогда самая легкая пушка этой категории весит 50 английских центнеров, а с лафетом — по меньшей мере три тонны. То, что такие пушки могли быть вообще подвезены так близко к дворцу, высотой в несколько этажей, да еще с батареей, установленной на крыше, показывает такое пренебрежение к командующим позициям и такое невежество в военно-инженерном деле, каких не мог бы проявить ни один рядовой сапер ни в одной цивилизованной армии.

Так обстоит дело с уровнем военных знаний противника, с которым пришлось столкнуться англичанам. Что касается мужества и упорства, то у обороняющихся в равной мере отсутствовало и то и другое. От Мартиньера до Мусабага туземные войска вели себя единодушно только в одном: они стремительно убегали, как только колонна врага начинала двигаться на них в атаку. Во всей серии стычек не было ничего, что можно было бы сравнить даже с побоищем (так как боем это вряд ли можно назвать) в Сикандербаге во время освобождения резидентства Кэмпбеллом. Как только атакующие части начинали наступать, повстанцы обращались в повальное беспорядочное бегство в тыл, и там, где оказывалось лишь несколько узких выходов, заставлявших сгрудившуюся толпу остановиться, они в суматохе падали, не оказывая никакого сопротивления, под залпами и штыками наступающих англичан. Во время любой из этих атак на охваченных паникой туземцев «британский штык» произвел больше опустошений, чем во всех войнах англичан в Европе и Америке, вместе взятых. На Востоке такие штыковые бои, в которых только одна сторона активна, а другая малодушно пассивна, — обычное явление во время войны; живым примером этого всякий раз служили атаки на частоколы в Бирме[350]. По словам г-на Рассела, англичане понесли главные потери от тех индийцев, которым было отрезано отступление и которые, забаррикадировавшись в комнатах какого-нибудь дворца, стреляли оттуда из окон по офицерам, находившимся во дворе и в саду.

При штурме Имамбара и Кайсарбага индийцы так стремительно бежали, что эти пункты не были даже взяты силой, — войска просто в них вошли. Но тут только и началась самая интересная сцена, ибо, как невозмутимо замечает г-н Рассел, захват Кайсарбага в тот день был настолько неожиданным, что не было даже времени принять меры против повального грабежа. Должно быть, это было веселое зрелище для истинного, свободолюбивого Джона Буля — наблюдать, как его британские гренадеры беспрепятственно растаскивали драгоценности, дорогое оружие, одежду и прочий домашний скарб его величества короля Ауда. Сикхи, гуркхи и те, кто обслуживал лагерь, были готовы подражать их примеру, и последовавшая затем сцена грабежа и разрушения, очевидно, превзошла даже изобразительный талант г-на Рассела. Каждый новый шаг вперед сопровождался грабежом и опустошением. Кайсарбаг пал 14-го, а спустя полчаса в войсках исчезла всякая дисциплина. и офицеры потеряли всякую власть над своими солдатами. 17-го генерал Кэмпбелл был вынужден назначить патрули, дабы пресечь грабеж и приостановить всякие военные действия «до тех пор, пока это своеволие не прекратится». Очевидно, войска совершенно отбились от рук. 18-го, как мы узнаем, наиболее разнузданные формы грабежа прекратились, но опустошения псе еще продолжаются без помех. Впрочем, в городе, пока авангард дрался с туземцами, стрелявшими из домов, арьергард вволю грабил и разрушал. Вечером появляется новый приказ против грабежа; каждый полк должен выслать сильные отряды, чтобы вернуть своих солдат в полк, а также не выпускать лагерную прислугу из расположения полка; никому не разрешается оставлять лагерь, кроме как по делам службы. 20-го были повторены те же самые приказы. В тот же самый день два британских «офицера и джентльмена», лейтенанты Кейп и Такуэлл, «отправились в город за добычей и были убиты в одном из домов», а 26-го положение было все еще так плохо, что были изданы самые строгие приказы о прекращении грабежа и насилий; были введены ежечасные переклички солдат; всем солдатам было строго запрещено входить в город; лагерная прислуга, если она появлялась в городе с оружием, подлежала повешению; солдаты могли иметь при себе оружие только во время несения службы, а все нестроевики должны были быть разоружены. Чтобы придать должный вес этим приказам, в «соответствующих местах» был сооружен целый ряд треугольников для порки.

Вот уж поистине славное положение дел в цивилизованной армии девятнадцатого столетия; и если бы какие-нибудь другие войска в мире совершили хотя бы десятую долю подобных бесчинств, каким бы позором заклеймила их негодующая британская пресса! Но это — подвиги британской армии, и потому нам говорят, что подобные факты являются всего-навсего обычными последствиями войны. Британские офицеры и джентльмены могут без стеснения присваивать себе серебряные ложки, украшенные драгоценными камнями браслеты и другие маленькие сувениры, какие им попадутся на поле их славы; если Кэмпбелл и был вынужден разоружить свою собственную армию в разгар войны, чтобы приостановить всеобщий грабеж и насилия, то ведь для этого могли быть и военные соображения, и никто, конечно, не пожалеет, что этим бедным парням дали недельку отдыха и небольшую возможность порезвиться после стольких трудов и лишений.

Это факт, что ни в Европе, ни в Америке нет такой грубой и жестокой армии, как британская. Грабеж, насилие, убийство— все то, что строго-настрого запрещено и полностью изгнано из всех армий, — являются освященной временем привилегией, узаконенным правом британского солдата. Гнусности, совершавшиеся в течение ряда дней после штурма Бадахоса и Сан-Себастьяна[351] во время войны в Испании, не имеют себе равных в летописях любой другой нации с начала французской революции; а запрещенный повсюду средневековый обычай отдавать на разграбление город, взятый штурмом, все еще остается правилом у англичан. Военные соображения настоятельно требовали, чтобы для Дели было сделано исключение, но армия, хотя и подкупленная дополнительной платой, все же роптала, и теперь, в Лакнау, она вознаградила себя за то, что упустила в Дели. В течение двенадцати дней и ночей в Лакнау действовала не британская армия, а необузданная, пьяная, грубая толпа, распавшаяся на отдельные шайки грабителей, гораздо более необузданных, неистовых и жадных, чем сипаи, которых только что выгнали оттуда. Разграбление Лакнау в 1858 г. останется вечным позором для британской армии.

Если разнузданная солдатня, совершая свой поход по Индии во имя цивилизации и гуманности, могла грабить только движимую собственность туземцев, то британское правительство, которое идет следом за ней, захватывает также и их недвижимую собственность. Толкуют о произведенных первой французской революцией конфискациях земель дворянства и церкви! Толкуют о конфискации Луи-Наполеоном собственности Орлеанской династии! Но вот приходит лорд Каннинг, британский дворянин, сладкоречивый, с мягкими манерами и чувствами, и конфискует по приказу своего верховного главы, виконта Пальмерстона, земли целого народа, каждый клочок, каждую пядь, каждый акр земли на пространстве в десять тысяч квадратных миль[352]. Поистине весьма лакомый кусочек добычи для Джона Буля! И стоило только лорду Элленборо от имени нового правительства осудить эту неслыханную меру, как тотчас возвысила голос газета «Times» и целая рать более мелких английских газет, чтобы оправдать этот массовый грабеж и ломать копья за право Джона Буля конфисковывать все, что ему заблагорассудится. Ведь Джон — существо исключительное, и для него, по мнению «Times», является добродетелью то, что для других было бы позором.

Тем временем, благодаря тому, что вся британская армия была распущена для грабежа, повстанцы, никем не преследуемые, скрылись за пределами города. Они сосредоточились в Рохилканде, в то время как одна часть их начала партизанскую войну в Ауде, а другая часть беглецов направилась в Бунделкханд. Между тем быстро приближается знойная пора и период дождей, и нельзя ожидать, что погода будет столь же необычайно благоприятна для европейцев, как это было в прошлом году. Тогда большая часть европейских войск была более или менее акклиматизированной; но в этом году большинство из них только что прибыло в Индию. Нет никакого сомнения в том, что военные действия в июне, июле и августе будут стоить англичанам огромного количества жизней и, из-за необходимости держать гарнизоны в каждом завоеванном городе, действующая армия будет очень быстро таять. Уже теперь нам сообщают, что ежемесячных пополнений в 1000 человек едва ли будет достаточно, чтобы поддерживать боеспособность армии в отношении ее численности; что же касается гарнизонов, то один Лакнау требует по меньшей мере 8000 человек, то есть свыше одной трети армии Кэмпбелла. Отряд, который организуется для похода на Рохилканд, едва ли будет сильнее, чем этот гарнизон в Лакнау. Нам сообщают также, что среди британских офицеров крепнет убеждение, что партизанская война, которая неизбежно последует за распылением крупных повстанческих отрядов, будет гораздо более изнурительной для англичан и унесет больше жизней, чем нынешняя война с ее боями и осадами. Наконец, и сикхи начинают уже разговаривать языком, который не предвещает англичанам ничего хорошего. Сикхи чувствуют, что без их помощи англичане вряд ли смогли бы удержать Индию и что если бы они присоединились к восстанию, то Индостан был бы, несомненно, потерян для Англии, по крайней мере, на некоторое время. Они громко говорят об этом и, конечно, по-восточному преувеличивают это. Англичане уже более не кажутся им той высшей расой, которая била их при Мудки, Фирузшахре и Аливале[353]. От таких настроений до открытой вражды у восточных народов только один шаг; искра может вызвать пламя.

В общем взятие Лакнау так же мало покончило с индийским восстанием, как и взятие Дели. Предстоящая летняя кампания может вызвать такие события, что ближайшей зимой англичанам по существу снова придется проходить по тем же самым местам и, быть может, даже снова завоевывать Пенджаб. Но и в лучшем случае им предстоит затяжная и утомительная партизанская война, а это под солнцем Индии отнюдь не завидная перспектива для европейцев.

Написано Ф. Энгельсом 8 мая 1858 г.

Напечатано в газете «New-York Daily Tribune» № 5333, 25 мая 1858 г. в качестве передовой

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Загрузка...