Трепанация

– Я тоже пойду посмотрю, что там, – сказал он и ушел за Леной.

Священник остался один. Остался один не потому, что рядом никого не было. Он чувствовал себя одиноким. Так случалось с ним иногда. Несмотря на молодость, он был свидетелем многих трагедий и душевных страданий. Сформированное в нем ощущение мудрости основывалось на понимании своей ограниченности и терпеливой надежды на благополучный исход. Но его спокойствие пропадало, когда он поддавался слабости и разделял чужие страдания. Бессилие брало верх, и волна отчаяния захватывала его сознание. Это происходило очень болезненно. Это был последний рубеж.

Какими бы ни были чувства, а защита от страданий приходила только из сознания. Оттуда, где он был одинок. Собственно, с одиночества все начиналось. Мир сжимался до размеров комнаты. Затем приходил Бог, который всегда был в нем, возвращались спокойствие и силы. Мир снова становился огромным. Но на пути к этому страдания были неминуемы. Мудрость – это привычка страдать. И он это понимал.

– Я уйду от вас. Уйду навсегда. Буду один жить в лесу. Найду другую маму, которая меня будет любить, – это кричал, рыдая, близнец, сбегавший по лестнице вниз.

Ничего не видя, он бросился под стол, за которым сидел священник, и скрылся за скатертью, спускавшейся почти до пола. Были слышны его всхлипывания и причитания.

– Ксюха… ненавижу… всегда, они ее защищают. Уйду… тогда увидите. Еще поплачете…

Его бормотание затихало и вскоре перешло в шепот. Прошло несколько минут, и отец Феодосий почувствовал, что его трогают за ногу. Он приподнял скатерть и заглянул под стол. На него смотрели мокрые от слез глаза.

– А вам не нужен сынок? – шепотом спросил мальчик. – Я хороший. Это Ксюха виновата. Она сама первая начала забирать у меня палку. И сама ударила себя в глаз, а на меня наговаривает все время. Я им не нужен. Их Ксюха радует.

– Ну что ты, что ты? Они тебя любят. Вылезай-ка из под стола.

Он взял мальчика за руку и слегка потянул на себя. Тот секунду сопротивлялся и наконец позволил себя поднять. Священник прижал его к себе и погладил по голове.

– Не расстраивайся. Все будет хорошо. Мама, наверное, испугалась за твою сестру. Но она тебя любит, правда. Тебя как зовут?

– Глеб, а тебя?

– Владимир.

– А почему ты аник и не лечишься?

– Надеюсь, ты вырастешь и сам разберешься, что к чему в этой жизни. Но скажу тебе по секрету, что любовь – это дар Божий, и не каждому он дан…

– Глеб, а ну-ка немедленно иди в свою комнату.

На ступеньках стоял Александр.

– Не пойду. Я стану сыном Владимира и уйду от вас навсегда. И мы будем любить друг друга.

– Иди в свою комнату или я тебя накажу, ты меня понял? – тихо и оттого еще более угрожающе произнес Александр.

По испуганным глазам мальчика было видно, что это произвело на него впечатление. Он побледнел от испуга, но продолжал молча стоять, упорно глядя в пол.

Тут распахнулась входная дверь, и на пороге оказалась Вероника. Ее глаза были красными. Уголки рта подрагивали.

– Александр Александрович, Сан Саныч, – дрожащим голосом проговорила она. – Паша… Паша ушел от меня.

По ее щекам текли слезы. Видимо, ей не хватало сил, чтобы их сдерживать. На вид ей было лет девятнадцать-двадцать, но майка и джинсы чуть большего размера делали ее похожей на нежного подростка. Светлые волосы, наспех схваченные в хвостик, дополняли это впечатление. Но глаза… Глаза были взрослые. Очень взрослые. Они сжались в две черные точки.

Александру хватило нескольких секунд, чтобы оценить происходящее и взяться за управление ситуацией.

– Присядь, Вероника, и успокойся. Во всем разберемся. Глеб, пойдем со мной.

Мальчик беспрекословно подошел к Александру, который взял его за руку и повел наверх.

Вероника присела на стул у стола, на который положила локти, и укрыла лицо в ладонях.

Ее голова подрагивала в беззвучных рыданиях. Священник молча наблюдал за этим результатом трагедии, но как человек отзывчивый, что свойственно людям, частенько кого-нибудь утешающим, не мог ничего не предпринимать. В подобных ситуациях он ощущал, что от него ждут сочувствия и соучастия. И он протянул руку.

Он коснулся руки девушки. У локтя. Не смея придвинуться ближе, Вероника повернула к нему лицо, не видя его. Она не существовала в пространстве. Весь мир вмещался в ее сердце. И оно болело.

– Ну что ты, милая, – как можно мягче проговорил Владимир. – Расскажи, что случилось?

Девушка выпрямилась и повернулась к священнику. Она терпеливо несла боль, но силы ее опять были на исходе.

– Я заболела. Я влюбилась. Я не замечала, что это произошло, пока Паша не сказал, что он пойдет пожить с Таней Кузьминой. Меня как будто в сердце ножом ударили. Как же это больно! Как тяжело! Я хотела ему ребенка родить. Мы бы радовали друг друга. Почему он это сделал? – она замолчала. – Почему именно я заболела? А? Почему?

– Может, это не болезнь? Может быть, это дар?

– Что вы такое говорите? Какой дар? Дар, чтобы страдать? Дар стать рабом своих чувств и потерять свободу? – Она почти злилась и повысила голос.

– Нам в жизни послано много испытаний, но все они ведут к душевному росту. Если мы это понимаем, а не считаем это чем-то случайным и посторонним, внезапно проникшим в нашу жизнь. Любовь – это дар.

– Вы, аники, ничего не понимаете в жизни. Для вас важнее отключить сознание и погрузиться в иллюзии болезни. Паша ушел не потому, что я ему надоела. Он меня уважает. Я его радую, но он сильнее меня и почувствовал, что может тоже заболеть. Он молодец, а вот я не могу без него жить. Он для меня все. Я ничего не хочу без него, – слезы опять появились на ее лице, – не хочу страдать. Я не хочу болеть, но не могу без него жить. Что мне делать? – и она опять уткнулась руками в ладони.

Священник встал и подошел к ней сзади, положив руки на ее плечи.

– Может, тебе поговорить с Пашей? Зачем вы сопротивляетесь своим чувствам? Вы могли бы быть счастливы вместе. Зачем себя насиловать? Ведь это против природы.

– Тогда мы должны будем уйти отсюда. В мир обычных людей. И все равно рано или поздно мы будем страдать.

Священник наклонился почти к самому ее уху и что-то говорил приглушенным голосом.

– Приходи, слышишь, приходи, – закончил он.

– Я слышал ваш разговор. Ты правильно рассуждаешь, Вероника, – сказал, входя в гостиную, Александр, – тебе надо избавиться от болезни. Паша больше не вернется к тебе. Я знаю его. Он сильный и умный мальчик. А вот как ты могла допустить это, мне непонятно. Ты же выросла с нами. Знаешь, какая это мерзость – любовь, и допустила ее к себе.

– Вы считаете, что Паша больше не вернется ко мне? – дрожащим голосом спросила она Александра.

– Конечно, нет, – жестко ответил тот, – зачем ему это? Ты и его можешь заразить своей любовью. Пойди умойся, приведи себя в порядок, и поговорим, как с тобой быть дальше.

– Вы меня прогоните из поселка, да? – то ли спрашивала, то ли утверждала Вероника.

Александр промолчал.

Она встала, вытерла глаза тыльной стороной ладони и пошла умываться.

Священник сел на прежнее место. Александр тоже сел за стол.

– Видите, какие ситуации возникают из-за вашей любви. – И, помолчав, добавил: – Хотя на самом деле у нас это редко бывает. Просто случайно совпало. А вы и тут не удержались от своей пропаганды. Что вы всё суетесь в чужие жизни?

– А вам не кажется, Александр, что вы совершаете насилие над людьми? Вы разрушаете такое прекрасное и естественное чувство, как любовь. Вам не кажется, что это безнравственно? Вы ломаете молодые души, причем безнаказанно.

– Слушайте, Володя, – наклонившись вперед, проговорил Саша, – пудрите мозги своим прихожанам. Сами ни хрена не знаете, а строите из себя авторитет. Вы мошенники и живете за счет своего мошенничества. Когда вам надо, вы прибегаете к логике, а когда не надо – к вере.

– Логика нужна для земной жизни, а вера для божественного, духовного. Вы же не можете понять любовь, но она есть, и вы ее боитесь. Что вы пытаетесь отвергать? Любовь? Да это смешно. Взгляните на историю и культуру. Неужели человечество заблуждалось, воспевая это чувство на протяжении веков? Любовь сделала человека человеком, а вы своими абсурдными представлениями пытаетесь противостоять истине, – на удивление спокойно говорил священник.

Александр улыбался одним углом рта. Всем своим видом он давал понять, что оказывает снисхождение наивным рассуждениям священника.

– А вы задумывались, почему вообще любовь возникла, Володя?

– И почему же?

– Да потому, что природа сопротивлялась развитию человека, – глядя в упор, проговорил он. – Человек вышел из природы, из дикого состояния. Он начал развивать свою культуру и эстетическое восприятие. В нем появилось чувство прекрасного. Но скажите мне, много ли людей можно назвать прекрасными? Нет, не много. Красивых людей мало. А как же быть миллионам некрасивых людей? Ведь и им нравятся красивые. И вот тут-то и возникла опасность, что размножаться будут только красивые. Что делать в такой ситуации, когда возникла опасность вымирания человечества? Понятно, что необходимо было хотя бы на время лишить человека способности здраво рассуждать. Отключить его мышление и возможность эстетического восприятия. – Он замолчал и откинулся на спинку стула.

– И что?

– Что, что… Тут природа и придумала любовь. Она очень мудро поступила, сделав так, что человек теряет голову. На время. Пока не произойдет зачатие и вынашивание. Да и психологи утверждают, что любовь длится около трех лет.

– Ваша мысль интересна, но она подтверждает лишь то, что это естественное состояние для человека. Раз это было необходимо.

– Ошибаетесь, милый Володя. Человек движется прочь от природы, и его интеллект все больше и больше выделяет его из животного состояния. Человек создал уже свои законы, которые бывают сильнее законов природы. Он, я имею в виду прогрессивных представителей, перерос любовь. Разум ному человеку она не нужна.

– Но ваши разумные представители привели Европу и Россию к вымиранию. Люди не хотят заводить детей или в лучшем случае заводят одного.

– А кто сказал, что людей должно быть много?

– То есть вы согласны с тем, что целые народы могут перестать существовать?

– А почему нет? Что, мало народов исчезло? Это прогресс, он создает избранных. Тех, кто будет жить завтра. А завтра для любви нет места. Это болезнь, и человечество справится с ней. Несмотря на сильное сопротивление и всеобщую пропаганду любви.

Оба замолчали. Александр что-то сосредоточенно обдумывал и наконец сказал:

– Уже сегодня молодежь к любви относится снисходительно. Все больше и больше таких, которые рассматривают ее как развлечение. Как алкоголь или наркотики. Потому что современный мир требует интеллекта, прагматизма, трезвости и силы духа. Для них любить Машку и любить картошку одно и тоже. А вы говорите здесь о любви.

Спустилась Лена.

– Посмотри, пожалуйста, как там Вероника. Она что-то долго в ванной, – попросил ее Саша.

– А что, Вероника пришла?

– Да. У нее проблемы. С Пашей. Думаю, она заболела.

– Да что ты? – и она пошла к ванной комнате.

Лена стучала и просила Веронику открыть. Наконец она обернулась к Александру.

– Не открывает, – сказала она с надеждой на помощь.

Александр подошел к ней и стал звать Веронику. Слышался лишь шум воды. Тогда он решительно направился к шкафу, достал отвертку и, вернувшись, вставил ее в гнездо ниже ручки. Дверь открылась.

Священник увидел ноги девушки, лежавшей на полу.

– Вот черт, она таблетки выпила. Нужно срочно сделать промывание, – почти скомандовал он Лене.

– Хорошо, иди, я сама справлюсь, – волнуясь, ответила та.

– Может, я помогу? – предложил Александр.

– Я позову, если что.

– Хорошо.

Саша подошел к священнику лишь на секунду.

– Вот она, ваша любовь, – и пошел дальше к телефону.

Священник прислушивался к тому, что происходило в ванной. Слышался приглушенный голос Лены и плач Вероники. Еще он уловил, что Александр кого-то пригласил зайти. Александр вернулся к столу с пепельницей и сигаретой. Отодвинув стул так, чтобы удобно было положить ногу на ногу, закурил.

– Не обижайтесь, Володя, но я вам вот что скажу. С одной стороны, вы нам очень навредили своими убогими рассуждениями, банальными до хрипоты. С другой стороны, я понимаю, что вы не виноваты. Есть же люди, у которых нет музыкального слуха, и вся музыка для них – это какофония. Ну, может, за исключением ритма. Или есть дальтоники. Что тут поделаешь. Это в некотором смысле уродство, но незаметное окружающим сразу.

Он замолчал, то ли обдумывая, что еще сказать, то ли забыв, какую мысль хотел выразить.

– Вы существуете, и в этом, видимо, есть своя логика. Я на вас не в обиде.

Видно было, что он не закончил мысль, что-то утаив.

В дверь постучали, и она тут же открылась. На пороге стоял высокий темноволосый юноша. Его темные глаза были устало-грустными.

– Можно? – спросил он, глядя на Александра.

– Да, Паша, заходи, – пригласил тот.

Садясь за стол, парень протянул священнику руку и представился. Священник привстал и назвал свое имя.

– Священник, – пояснил Александр и, встав, пошел к ванной комнате.

Он приоткрыл дверь. О чем-то переговорил с Леной.

Дверь открылась, и Вероника с опущенной головой прошла в соседнюю с гостиной комнату. Лена все время поддерживала ее.

За это время Паша узнал, как сюда попал священник, а тот в свою очередь – что раньше понедельника (а сейчас была пятница) эвакуировать его автомобиль не получится.

Вернулся Саша. За ним Лена, которая предложила выпить чаю и собралась идти на кухню, но Александр сказал, что он сам все приготовит. Она удивилась, но промолчала.

Когда Саша ушел, она подсела к Паше и сказала, что с Вероникой все в порядке. Она будет спать, но утром надо что-то решать. Оба замолчали, разглядывая свои руки. Вернулся Саша с чаем. Налил священнику и себе. Паша поднялся и сказал, что ему надо идти. Саша пошел его провожать и долго не возвращался. Без разговоров Лена включила телевизор и, глядя в экран, о чем-то думала. Священник так же рассеянно смотрел в телевизор. К тому времени, когда вернулся Саша, священник чувствовал, что если сейчас не ляжет в постель, то упадет без сознания. Саша что-то нашептал Лене на ухо, и она, быстро убрав со стола, предложила священнику прилечь тут же в гостиной на диване, дав ему плед и небольшую подушку. Свет выключился, и все ушли.

– А как же вы попали на дорогу? – спросил Иван, пытаясь отыскать конец истории отца Феодосия.

– Не знаю, – задумчиво проговорил священник, – не знаю.

Помолчали.

– Мне кажется, грешно так думать, конечно, но только выходит, что этот Александр Александрович опоил меня чем-то снотворным, так, что я очень крепко заснул. Потом оттащили мою машину на дорогу и меня спящего усадили за руль. А потом, вы, Иван, в нее врезались, и я очнулся.

Он опять замолчал.

– Только так получается, понимаете? Они же знали, что я заблудился, правильно? Значит, если меня вывезти тайком, то я вряд ли найду их поселок снова. Оставлять меня еще на пару дней они побоялись. Вот и получается, что слово сильное оружие, – как-то уж совсем по-стариковски закончил отец Феодосий. Даже непонятно было, он серьезно говорит или так шутит, настраивая свою речь на определенный лад.

– Странная история. Даже не верится, что такие люди существуют, – задумчиво проговорил Иван.

– Существуют, еще как существуют. Многообразие столь велико, что иногда кажется совершенно непредсказуемым. Мы все живем в своих мирках, и наше сознание успевает вжиться и осознать тех немногих людей, с которыми мы общаемся, но за пределами этих мирков – необъятное море человеческих душ. Со стороны только может показаться, что они похожи, но их страдания, их жизни очень разные.

Он задумался о чем-то.

– На все воля Господа нашего, – и перекрестился. – Бедные, бедные люди. Как, Иван, жить человеку в мире, где Бог умер, прости меня Господи, – и он опять перекрестился, – а любви не существует? Ради чего жить? Что должно удерживать человека в этом мире, полном страданий?

– Я думал, вы знаете, отец, – ответил Иван, – а вы в таком же поиске, – закончил он грустно.

– Я счастливый человек. У меня есть вера. У меня есть Бог, и я Его слуга. В этом мое высшее назначение. Но я много страдал, прежде чем выйти на этот светлый путь. И пусть я несовершенен, я становлюсь с каждым разом чище и возвышеннее, служа Ему и возвращая на путь истинный заблудившихся людей. А это такая благодать, что я готов неустанно Ему молиться, – почти торжественно, со слезами на глазах говорил священник.

Через пару дней отца Феодосия выписали. На прощание он долго беседовал с Иваном, как, собственно, и все время, пока они находились вместе. Иван рассказал ему о своей жизни. Как оказалось, в детстве он был крещен. Неудивительно, что эти беседы повлекли за собой обсуждение жизни Ивана. Батюшка мало говорил и ни на чем не настаивал, но Иван как-то незаметно для себя стал пересматривать свою жизнь. Возможно, для того, чтобы понять, как жить дальше.

Стало ясно, что за малым исключением это был довольно обычный вариант существования биологического индивида в социальной среде под идеей интеллектуального превосходства. Как большинство интеллектуалов, он мечтал о том, чтобы стать личностью, и упорно стремился покорить общественно значимые вершины. Сейчас он понимал, что это, безусловно, движение, но направление его абсолютно неочевидно. Еще он понял, что личностью стать невозможно, поскольку это состояние, как и счастье, и любовь, человек лишь может переживать, но быть или находиться в нем невозможно. Иначе говоря, любой человек испытывает мгновение, когда он смело может назвать себя личностью, и это возможно тогда, когда такая личность самостоятельно ставит перед собой высокие цели и стремится к их достижению.

Он много плакал, но всегда после этого испытывал облегчение.

Кажется, заснул.