Трепет. Его девочка

7 глава

Я прошу его уйти. Оставить меня одну ненадолго, и он уходит. Молча, не говоря ни слова. Просто закрывает за собой дверь комнаты. Мне необходимо побыть в одиночестве, переварить чувства и слова, что он сказал.

"Она не знала..."

А он, получается, знает? Всегда знал...

"Ты ни в чем не виновата..."

Как же... Почему же я тогда испытываю столь всепоглощающее чувство вины и раскаяния?

"Я знаю, почему ты перестала рисовать..."

Слишком много ты знаешь, Рустам...

Смотрю в потолок, лежа на кровати и сложив руки на груди. После слез мне лишь немного стало легче. Больше я не плачу, глаза горят, будто в них песка насыпали, в груди открытая рана, из которой наружу рвется боль. Как она вырвалась, ведь я так долго ее удерживала?

В голове вспышками мелькают воспоминания о том самом дне моего рождения, который я предпочла бы не вспоминать. Почти месяц, как маме поставили диагноз. Я не хотела никуда идти, не хотела ее оставлять, но они с Рустамом после небольшого семейного обеда уговорили меня сходить куда-нибудь развеяться. Я отправилась в кино, договорилась со знакомыми девочками. В их компании мне было невероятно тяжело и скучно, потому что они веселились, а я не могла. Я рано ушла. Рустам и мама не знали, что я вернулась. В доме было темно и тихо, когда я вошла, на цыпочках поднялась наверх и юркунла в свою комнату, где собиралась провести остатки безрадостного дня. Мне не спалось, поэтому, воткнув наушники в уши и включив музыку, я взяла карандаш, лист и вышла в кордиор, уселась у окна, откуда открывается вид на бассейн. Рисовать я уже тогда с трудом могла, ничего не выходило, но все еще не оставляла попыток. После той ночи оставила...

Рустам вышел к бассейну. Сначала я не придала значения его появлению, продолжая просто выводить линии на листке, но потом мужчина стал раздеваться. Я должна была отвернуться, должна была уйти, но... не смогла. Это мой позор. Мой грех. Мой тайна. Я продолжала сидеть на полу, как приклеенная, и смотреть на Рустама.

Он разделся полностью. Стоял сначала спиной к дому. Я скользила взглядом по его спине и ягодицам, думала о том, какой он красивый, сжимала бедра и продолжала чиркать карандашом. Затем он повернулся, чтобы кинуть вещи на шезлонг. И даже тогда я не отвернулась. Сама не заметила, как начала рисовать его тело. Очертания его ног, члена, плоский живот, крепкую, покрытую волосами грудь. Рустам прыгнул в воду, я вздрогнула и сильно сжала пальцами карандаш так, что он сломался, часть отлетела в сторону, а когда я повернулась, чтобы поднять его и одновеременно с этим перевести дух, увидела маму, она сползала по стенке вниз, на пол, держась за грудь. Из-за музыки я не слышала, как она подошла. Меня пронзил ужас. Я вскочила, отбросив лист и смартфон с наушниками в сторону.

Дальше плохо помню происходящее. Помню, что кричала, звала на помощь, держа маму на руках. Помню, как прибежал Рустам. Скорую помню и бессонную ночь в больнице. Я рыдала, закрыв лицо руками, сидя в комнате ожиданий на полу. Я винила себя. Она увидела, что я рисую обнаженного отчима, и ей стало плохо. Она, наверное, подумала, что я больная. Ее дочь больная. Так я считала. Мне тогда вкололи лошадиную дозу успокоительного по настоянию Рустама. Он увез меня домой, хотя я сопротивлялась, но спорить с ним было бесполезно. Сам он остался в доме со мной. Обещал, что будет ежечасно звонить в больницу и узнавать о состоянии мамы. Рустам тогда не захотел оставлять меня одну. Из-за вколотых лекарств я проспала почти весь день, а когда проснулась и вышла из комнаты, рисунок и смартфон с разбитым экраном лежали все на том же месте. Я подняла лист, порвала на части и выбросила. Я не знала, видел ли рисунок Рустам. Но теперь знаю, что видел. Он видел... Боже...

Когда мама пришла в себя, ей стало чуть легче, я так и не решилась задать ей вопрос, мучавший меня много месяцев даже после ее смерти. Я не решилась спросить "Мама, тебе тогда стало плохо, потому что ты увидела, как я его рисую? Потому что ты посчитала, что твоя дочь больная? Твой приступ спровоцировала я?" Мама ничего мне не говорила. И Рустам ничего не говорил. Поэтому я старалась сама об этом не думать и затолкать воспоминания о том дне максимально глубоко. Мне даже почти удалось это сделать. А вот начать рисовать заново так и не удалось.

И вот сегодня Рустам говорит мне, что мама ничего не знала. Она ничего не видела. Как он это выяснил? И почему он никогда не говорил, что сам видел рисунок? Почему так долго молчал?

Поднимаюсь с постели и осторожно открываю дверь. Как одержимая иду к тому самому окну. Окну из моих болезненных воспоминаний. Дотрагиваюсь до стекла пальцами, вижу внизу Рустама. Снова у бассейна. Дежавю... Он рассекает прозрачную воду руками, его плечи блестят в свете фонарей двора. Я веду пальцем по окну, обводя контуры его тела. В какой-то миг мужчина поднимает голову и смотрит на меня. Я не отвожу взгляд. Не знаю, сколько времени проходит. Мы так и смотрим друг на друга. Между нами стекло из прошлого. Я отворачиваюсь первая. Снова ухожу в комнату, прислоняюсь к двери спиной и жду, когда он вернется в дом, уйдет в свою комнату. Пять минут, десять, пятнатдцать... Глухие шаги и щелчок соседней двери сообщает о том, что Рустам вернулся. Я должна пойти к нему и спросить обо всем, но мне очень сложно и больно, очень трудно говорить с ним на подобные темы, очень трудно вообще говорить с ним.

Мне нужно охладить чувства и голову.

Бреду к шкафу, достаю оттуда майку-безразмерку. Купальника у меня здесь нет, поэтому я снима юбку с блузкой и натягиваю майку на голое тело. Уже плевать...

Тихо плетусь вниз, мимо комнаты Рустама практически крадусь. У бассейна поднимаю взгляд на окно, рядом с которым только что стояла. Смотрю на него, будто впервые. Как же отсюда все хорошо видно. Он мог и тогда меня видеть, знать, что я разглядываю его.

И вот так, не сводя глаз с дома, я спиной падаю в прохладную воду бассейна. Рустам только что здесь был. Вода ласкала его тело, к которому я не позволяю себе прикасаться. Я будто не в воду, а в него погружаюсь. Тону, уходя все глубже и глубже. Закрываю глаза, затем резко открываю, пугаясь темноты и тишины. Из-за воды изображение рябит. Фонари, деревья, небо - все искажается. Искажается мой хрупкий мир, сотканный из моей же лжи самой себе.

Рустам уже тогда вызывал во мне чувства, которых быть не должно. Он сейчас об этом знает. Он раньше меня понял, что я его хочу.

*************

В мокрой майке я возвращаюсь обратно в дом. Несмотря на то, что на дворе лето, все же ночью воздух довольно прохладный, и я мгновенно замерзаю, стоит мне выбраться из бассейна. Тонкая мокрая ткань как вторая кожа облепляет мое тело. Я шлепаю босиком по теплому деревянному полу к лестнице, но замираю, когда в соседней комнате замечаю блики пламени. Рустам камин разжег? Сейчас? Летом? Почему он не лег спать? Я так надеялась, что он останется у себя в комнате.

Я по-прежнему не нахожу в себе сил выйти на откровенный разговор с мужчиной, но мне становится любопытно, зачем сейчас ему понадобился камин, поэтому я осторожно крадусь к прикоткрытой двери в малую гостиную, бесшумно толкаю ее от себя, и впериваюсь взглядом в Рустама, который на корточках сидит у камина и поправляет угли кочергой. Небольшое пламя отбрасывает красивые тени на стены комнаты и лицо мужчины, делая его профиль острее.

- Ненадолго разжег, только чтобы ты согрелась, - его голос звучит неожиданно. Я подпрыгиваю на месте и невольно отступаю назад, будто готовлюсь к тому, чтобы сбежать. Он поворачивается до того, как я успеваю принять решение уйти или остаться.

- Сядь рядом. Погрейся.

- Сейчас же лето... Я и так быстро согреюсь.

- Летом тоже жгут костры, смотрят на огонь, греют возле него руки и ноги. Идем, Ян. Поговорить надо.

Ну, конечно же... Камин - всего лишь предлог, чтобы удержать меня. Разумеется, он хочет поговорить. Раздумывая над тем, готова ли я сама задавать вопросы и получать на них ответы, я совсем не думала о том, что ему, возможно, тоже хочется обсудить определенные вещи. Только вот какие? Рустам собирается объяснить мне, как выяснил, что мама не знала о том рисунке? Или хочет спросить, зачем я его тогда рисовала? Хотя к чему ему меня об этом спрашивать, если он наверняка и так все понял... Мне стыдно и жутко некофортно из-за этого. А еще некомфортно из-за желания подчиниться, подойти ближе и сесть у огня. Пламя, тепло и его темные глаза, в которых сейчас отражается огонь, очень сильно притягивают.

Рустам опускается с корточек на мягкий ковер и ладонью стучит по месту рядом с собой.

- Иди сюда.

Я начинаю медленно двигаться, наблюдая за ним. Он ничего толком не делает, просто смотрит, разглядывает мое тело, которое абсолютно не скрывает мокрая насквозь майка. Откровенное разглядывание и желание, отражающееся на его лице, заводят меня. Он ведь предупреждал, чтобы я его не провоцировала, но я ведь не делала это специально. Некоторые чувства я просто не могу удержать в себе. Сегодня снова слишком многое случилось, и мне нужно было куда-то это многое деть, как-то остыть. Я вовсе не собиралась щеголять перед Рустамом в майке и надеялась, что он ляжет спать. Да какая теперь разница? Я уже здесь.

Останавливаюсь в метре от мужчины. После бассейна он переоделся в домашние штаны и рубашку, которую застегивать не стал. Я невольно смотрю на его голую грудь и тут же вспоминаю, как рисовала ее.

- Ирина ничего не знала о том рисунке, Яна, - тихо и хрипло произносит Рустам. - Когда она пришла в себя и ей стало легче, я спрашивал ее, помнит ли она что-нибудь перед обмороком. Она ответила, что ей стало нехорошо, когда она поднялась наверх, последнее, что она помнила, это как увидела тебя, ты сидела у окна и что-то рисовала. Больше ничего, малыш. Ей стало плохо еще до того, как она тебя заметила. Ты ни в чем не виновата.

Из сердца будто острые шипы вынимают. Дышать становится легче. Нос начинает щипать из-за подступающих слез, но я держусь и не плачу, лишь поднимаю взгляд к глазам Рустама и одними губами говорю:

- Спасибо, что сказал...

- Не за что, Ян.

- Почему ты... если ты знал, что меня это гложит, почему не рассказал раньше?

- Я не умею читать мысли, малыш. Чтобы прийти к некоторым выводам иногда требуется чуть больше времени. Особенно учитывая то, что ты со мной своими чувствами и переживаниями не делишься и никогда не делилась.

Снова опускаю взгляд и разглядываю пальцы ног, которыми вожу по полу. Не делюсь, верно, я вообще ни с кем не делюсь. Не привыкла. И тем более с ним. Это очень трудно. К тому же, если я начну с ним делиться, это будет означать, что я впускаю его глубже. А чем глубже он в меня проникнет, тем сильнее меня разорвет в итоге.

- Тебе понравилось стрелять? - Рустам протягивает руку, захватывает пальцами подол майки и тянет на себя. Мне ничего не остается, кроме как сделать шаг вперед и оказаться почти вплотную к мужчине.

- Понравилось.

- Еще поедем?

Спрашивает о будущем.. О нашем будущем.

- Поедем... Не переводи тему, - вздрагиваю, когда его пальцы начинают тянуть майку вверх, а сам он встает на колени. Его лицо оказывается прямо напротив моего живота, когда ткань ползет вверх и открывает мои голые бедра, затем живот, горячее дыхание мужчины касается кожи, губы целуют область ниже пупка. - Рустам... я хочу знать... пока могу говорить на эту тему. Ты ведь... видел рисунок, - сипло выдыхаю, когда губы скользят чуть ниже, целуют область лобка, затем ниже, язык проникает между складками, проходит по клитору, а его руки тем временем продолжают тянут майку вверх. Я вцепляюсь в плечи Рустама и сжимаю их пальцами. Стоять прямо, когда от ощущений меня качает, очень трудно, говорить еще труднее. - Видел же рисунок. Почему... не сказал мне ничего тогда? Что я... ненормальная. Что я больная...

- Да я же с ума по тебе сходил, малыш, - хрипит Рустам, и целует между грудей.

**************

- Как я мог считать тебя ненормальной? Скорее, я так думал о себе. К тому же ты - художник, у тебя это в крови, в костях, рисовать ты меня могла, потому что... считаешь мое тело привлекательным, красивым. Считаешь, Яна? - Рустам поднимается на ноги, чтобы полностью стянуть с меня майку и отбросить в сторону.

Я поднимаю голову, пристально смотрю ему в глаза и несмело киваю. Он улыбается, наклоняется ниже к моему лицу и мягко целует в уголок губ. Его грудь касается моих сосков, отчего я вздрагиваю. Губы мужчины скользят дальше по щеке, целуют под ухом, следуют ниже, рассыпая дорожку поцелуев по шее, ключице, груди. Рот смыкается сначала вокруг одного соска, влажный язык облизывает твердую горошину, затем Рустам переключается на другую грудь, я обхватываю руками его поясницу, пробравшись под рубашку, шумно дышу и изо всех сил стараюсь не закрыть глаза от наслаждения, которое снова меня сметает. Стою перед ним абсолютно голая, и чувствую себя так, словно и душа сейчас полностью обнажена под его темным взглядом. В стеллаже у стены напротив стеклянная дверца, когда Рустам начинает снова опускаться на колени, целуя мой живот, поглаживая бедра, я замечаю в стекле наше с ним отражение. Огонь в камине освещает одну половину наших тел, а вторая остается в тени от стоящего по другую сторону дивана. Так и внутри у меня сейчас: что-то темное, разрушительное, очень могущественное, борется со светлым, правильным, но таким слабым. Я вижу в отражении колыхания светлого, так колышатся блики огня на моем теле, отчаянно пытаются согнать тень, но она не желает уходить.

- Ты никогда не думала, мылаш, - хрипит Рустам, неожиданно начиная стягивать с себя рубашку, - почему на самом деле после смерти мамы решила сбежать от меня?

Я сглатываю, опускаю взгляд вниз, разглядываю темную голову мужчины, между слов продолжающего осыпать меня легкими поцелуями.

- Я не хотела от тебя зависеть... Не хотела пользоваться твоей помощью. Вы ведь развелись с мамой.. И ты отталкивал меня...

- Только ли в этом была причина, Ян?

До боли закусываю губу. Рустам обхватывает мои ноги под ягодицами, ведет ладонями вверх, стискивает попу, облизывает живот, буквально зарывшись в него носом.

- Не знаю... я не знаю, - мне кажется я не говорю, а выдыхаю, потому что говорить, соображать и споротивляться ощущениями, сконцентрировашимся между ног, невероятно трудно.

О чем он спрашивает? Хочет сказать, что ушла я от него, чтобы убежать от собственных чувств, которых не понимала? Возможно ли такое? Наверное, да. Может быть я не только независимой быть хотела, может быть в тот день моего рождения я настолько испугалась, так глубоко заперла воспоминания и право думать и чувствовать что-то к нему, что единственным способом оставлять свои чувства поз замком для меня оказалось бегство.

Пальцы Рустама ложатся на мою промежность, проскальзывают внутрь. Я слышу хлюпающий звук, знаю, что и он его слышит. Мне стыдно за свою реакцию. Даже после вчерашних оргазмов, даже после сна и поцелуев в машине, мне все еще стыдно. Я не знаю, не понимаю, происходящее больше пугает или заводит меня? Я хочу его, боюсь его или и то, и другое?

- Тебе больше не нужно убегать от меня, малыш. И от себя убегать не надо.

- Рустам, - хриплю, когда движения пальцев между ног становятся тверже и быстрее, - ты... сейчас хочешь? Сейчас все будет? Сейчас?

В ответ он смотрит на меня. Внутри его глаз отражается огонь, и мне одновременно хочется утонуть в этом огне, но так страшно обжечься.

- Я всегда тебя хочу, Ян.

- Я имею в виду... ты говорил в машине, чтобы я тебя не провоцировала... Я знаю, ты, наверное думаешь, что я пошла в бассейн, потому что хотела спровоцировать, но это не так. Я не делала этого специально... но я... я понимаю твои чувства. Наверное... Я не хочу, чтобы ты думал, что я издеваюсь. Если ты не можешь больше сдерживаться, то...

Его пальцы застывают. Он долго смотрит на меня. Молча. Под его тяжелым взглядом я даже фразу закончить не могу, а может не могу закончить свосем по другой причине? Ведь полностью эта фраза будет звучать, как приглашение. Меня колотит от страха и от предвкушения. Вряд ли сама я могу перейти черту. Я все ще пытаюсь абстрагироваться от того факта, что он - мой отчим.

- Предлагаешь мне секс... из чувства вины и жалости ко мне, малыш? Тебе меня жаль что ли? - он усмехается.

- Это не то... я... просто пытаюсь смириться с неизбежным... - зажмуриваясь, не в силах больше выдерживать его взгляд. Мне начинает казаться, что я несу несустветную глупость. Щеки заливает жаром.

- Смириться? - снова хрипит мужчина. В голосе появляются недовольные нотки. Или мне мерещится? - Благодарность. Вина. Жалость. Смирение... Это все совсем не то, чего я хочу, девочка.

Мои глаза все еще закрыты. Я слышу и чувствую, как он поднимается, затем ощущаю прохладную ткань его рубашки сначала на своей спине, затем Рустам начинает продевать мои руки в рукава.

- Знаю много мужчин с удовольствием воспользовались бы всем этим спектром твоих эмоций, чтобы удовлетворить свои желания, но я хочу, чтобы ты доверяла мне, Яна. И чтобы хотела меня хотеть, это я уже говорил.

Распахиваю веки. Он нависает надо мной. Пальцы медленно застегивают пуговицы на рубашке, начиная с нижней и следую вверх. Что он говорит? Отказывается от секса? Снова? Одевает меня... Я же вижу в его глазах, как трескается контроль, как желание черной волной заволкаивает разум, но он продолжает застегивать пуговицы. Мне кажется, я никогда не видела и не наблюдала ничего более эротичного, чем мужчину, сходящего с ума от страсти, который одевает объект своей одержимости. Чувствую, как подрагивают его пальцы, слышу, как сбивается дыхание, когда костяшки касаются голой кожи.

- Нарисуй меня, Яна, - неожиданно просит Рустам, когда последняя верхняя пуговица оказывается застегнутой.

- Ч...что?

- Нарисуй меня.

- Я не рисую больше.

- Я лишь прошу, чтобы ты попробовала. Хочу, чтобы ты рисовала снова. И хочу, чтобы тебе было хорошо. Позволь мне хотя бы это, малыш. Веришь, что я тебя не обижу?

Обхватывает мое лицо ладонями, наклоняется и целует.

- Я... не... знаю. Я пытаюсь...

- Это хорошо.

Мужчина идет к комоду и из верхнего ящика достает лист и карандаш, усаживается на мягкий ковер перед камином, кладет лист с карандашом рядом.

- Нарисуй. Так, как ты в тот день рисовала. Так, как рисовала меня в кабинете. Не думая ни о чем.

Смотрю на листок и карандаш, словно они ядом облиты. Это больно. Я столько раз пыталась рисовать, но не вышло. Но что, если не вышло, потому что я долго держала свои чувства запертыми? А сейчас они из меня рвутся. Пугают, но рвутся на волю.

Я присаживаюсь рядом с Рустамом, промежности касается мягкий ворс ковра. Я очень влажная там, внизу, он это сделал со мной. Мышцы внутри ноют, тело желает получить разрядку, которую уже получало. Теперь жажда сильнее, потому что я знаю, каково это может быть... с ним.

Беру карандаш и чиркаю несколько первых линий на листе. Я думаю, что Рустам будет просто сидеть рядом, но он вдруг начинает двигаться, садится позади меня, ноги расставляет по бокам, а потом резко притягивает меня попой на себя. Я ягодицами проскальзываю по его паху, от неожиданности и ярких ощущений ахаю, крепко сжав карандаш пальцами.

- Что... ты делаешь?

- Тихо. Не обижу. Веришь мне, малыш? Рисуй.

Рустам просовывает руку под рубашку, кладет ладонь на живот и начинает его поглаживать. Чтобы рисовать мне приходится слегка прогнуться вперед. При движении я вновь скольжу промежностью по его эрекции, я знаю, что штаны Рустама будут мокнуть от моей влаги, а член еще больше твердеть. Понятия не имею, как он с этим справляется, потому что у меня разум плывет от ощущений. Хочется потереться об него, но я, разумеется, этого не делаю. Не думаю, что стоит это делать.

Пытаюсь нарисовать лицо мужчины по памяти, что сделать гораздо сложнее, и сейчас дело не только в неточности образов в голове. Его образ так крепко запечетлен у меня внутри, что я могла бы нарисовать его даже если бы мы десятки лет не виделись. Дело в его пальцах на животе и на бедрах, в его члене подо мной, в его губах на шее и хриплом голосе, шепчущем какие-то успокаивающие слова.

Я продолжаю чиркать карандашом по листку, а руки мужчины тем временем приподнимают меня, одна ладонь просклальзывает между ног, вторая ложится на линию между ягодицами. Это просто невыносимо...

- Хочу, чтобы ты рисовала, Яна.

Да как? Боже...

Удерживаю глаза открытыми и прикусываю губу, стараюсь не поворачивать голову в сторону, чтобы не видеть нашего отражения в дверце стеллажа. Мышцы внутри еще сильнее напрягаются в ответ на его выверенные движения пальцев. Не хочу думать, что у Растама много сексуального опыта в отличие от меня, потому что меня невероятно раздражают мысли о его женщинах, а еще, когда я думаю о его женщинах, я сразу вспоминаю, что мама тоже была его женщиной, и мне становится тошно от своих ощущений и желаний. Я отгоняю от себя лишнее и продолжаю рисовать.

Рустам подталикивает меня вперед, придерживая рукой под животом, ставит меня на колени и медленно поднимает рубашку вверх, оставляет ее собранной на пояснице. Я одной ладонью упираюсь в пол, второй удерживаю карандаш и снова что-то чиркаю, хотя вижу нарисованное уже плохо, потому что мозг плавится.

Широкие теплые ладони оглаживают полушария ягодиц, пальцы пересчитвают позвонки, затем снова мнут попу и слегка разводят ягодицы в сторону. Стыдно. Стоять вот так стыдно. Ощущать, что это приятно, еще хуже.

Я дергаюсь. Хочу повернуться и возмутиться, но сильная рука удерживает верх моей спины, надавливает, низкий голос рокочет:

- Рисуй.. чшш...

И пока я пытаюсь придумать, что ответить, влажный язык начинает лизать сначала мою поясницу, затем бедра, ягодицы, рука под животом перемащется на спину, давит, прогибая меня так, что бедра оказываются выше, затем рука разводит мои ноги шире, губы проходят в опасной близости от промежности, а уже через мгновение язык проникает в меня. Веки тяжелеют, глаза сами собой закрываются, по вискам бьют воспоминания о сне, в котором он меня лизал, и вот сейчас сон становится реальностью, только в реальности все гораздо пошлее, грязнее, ярче, жарче, и оставаться равнодушной просто нет сил. Карандаш выпадает из рук. Не открывая глаз, я пытаюсь обнаружить его, шлепая рукой по полу. Нахожу и вслепую ставлю на лист, но он снова выпадает, когда язык на полную ширину скользит от клитора ниже, затем твердый кончик чуть проникает внутрь, толкается еще глубже и еще. Мышцы внутри сводит до предела, мне хочется еще глубже, на той глубине, где язык не достанет. Я стону и мычу, схожу с ума и разлетаюсь на части. Не сразу слышу шорох ткани за спиной, и понимаю, что именно произошло только тогда, когда влажный язык покидает мою промежность, Рустам выпрямляется, сильнее разведя мои ягодицы, надавив большими пальцами в область между анусом и входом, а складок касается член. Я точно знаю, что ничем другим это быть не может. Твердый, бархатистый по ощущениям, и большой. Я пугаюсь. Очень. Дергаюсь вперед, но руки мужчины крепко удерживают меня на месте.

- Рустам...

Он все-таки собирается сделать это? Сейчас? Здесь? Вот так?!

- Тихо-тихо, малыш, ты мне веришь?

- Я... зачем ты... Ты же сказал, что не... будешь...

- Верь мне. Я тебя не обижу. Обещаю, Яна. Рисуй.

Вскрикиваю, когда член скользит по складкам до клитора. Не проникает в меня, касается только снаружи, но это настолько приятно, что мне становится нечем дышать. Удовольствие от скольжения его члена между моих ног похоже на тянущуюся нугу. Оно медленное, сильное и тягучее. Разливается во мне, в животе, от давления пальцев между ягодицами устремляется еще в бедра и поясницу. Рисовать я больше не могу. Только мычу и сжимаю пальцами лист, соскальзываю вперед, почти падаю. Член Рустама снова проходит по складкам, головка замирает у входа, чуть-чуть толкается вперед, это не больно, наоборот очень приятно. В тот миг, когда он почти во мне, я уже не соображаю. Чувствую, как руки мужчины проникают под рубашку, ложатся на грудь и сжимают сильно, почти до боли, но мне плевать, потому что наслаждение захлестывает все остальные ощущения. Рустам склоняется ко мне, кусает спину, кусает и лижет под лопатками, его дыхание хриплое, поверхностное. Я знаю, что он хочет войти в меня, но не знаю, как удерживается. Снова начинает водить членом, головка трет клитр, проскальзывает между ягодиц, упирается в анус и скользит обратно. Узел внутри затягивается так сильно, что я больше не могу терпеть, кончаю, когда член снова упирается в меня и одновременно с этим Рустам резко сводит мои ноги, сдаливает ягодицы, усиливая давление внутри. Я царапаю пол, мну листок, судорожно ловлю ртом воздух и кричу так, будто захлебываюсь собственным экстазом.

- Господи..

Движения члена возобновлются. Рустам дергает меня вверх, спиной кладет на свою грудь, задирает рубашку выше и всасывает сосок в рот. Я растекаюсь по нему, растворяюсь в него, слышу глухое рычание, и затем чувствую как по ягодицам и бедрам стекает его липкая сперма. От осознания того, что он тоже кончил, я ловлю вторую волну оргазма, которая меня практически выключает, отрезает от реальности и обрушивает в громадный кратер с чистым наслаждением.