Тяжесть измены (СИ)

Глава 29

Она проснулась от дыхания. Медленного, ровного, тёплого — прямо у виска. Тело было обнажено, но ей не было холодно. Потому что он был рядом. Его рука лежала на её талии, словно не отпускала даже во сне. Ирина медленно открыла глаза. Бледный утренний свет. Поворот головы — Алексей лежал рядом, не спал, словно оберегая её сон.

— Доброе утро, — прошептала она. Голос ещё хриплый, не проснувшийся.

— Очень доброе, — улыбнулся он. И губы его чуть дрогнули, как будто он хотел сказать что-то большее, но сдержался. Она коснулась его груди. Ладонью. Мой!

— Не хочу вставать, — призналась она.

Он провёл пальцами по её позвоночнику. Лёгкий жест, от которого мурашки прошли по коже.

— Не вставай, — отозвался он. — Поспи ещё. Я сам детей завтраком накормлю.

Он попытался встать — приготовить детям завтрак, а ей — кофе. Она схватила его за руку. Пальцы её были тёплыми, цепкими, будто боялись отпустить даже на минуту. Он понял всё без слов. Остался. Они валялись в постели, шептались, дурачились, как подростки.

Она наклонилась к его уху, и шёпотом добавила:

— Кофе и завтрак потом. А сейчас… я бы хотела тебя на завтрак.

Алексей тихо рассмеялся — тот самый звук, низкий, глубокий, от которого у неё поджались пальцы ног и бабочки запорхали в животе.

— И можно без сахара? — поддразнил он, притягивая её в объятия.

— Ты у меня и так сладкий, — ответила она, растворяясь в нём.

Он сграбастал её, укрывая собой, целуя в губы, шею. Его дыхание становилось всё глубже, тяжелее, но движения — по-прежнему мягкие, неторопливые, будто он хотел прочувствовать каждую секунду.

Ирина обвила его руками и ногами, прижимая к себе ближе. Она не сказала ни слова — не нужно было. Всё, что хотелось сказать, она передавала прикосновениями, поцелуями, лёгкими дрожащими вздохами.

Его пальцы скользнули по её спине, по бёдрам, зарылись в волосы. Наслаждаясь.

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами — не пряча ни смущения, ни желания. Утренний свет ложился на простыни, на её лицо, на его плечи, как благословение. Всё было по-настоящему. Чисто. Глубоко.

Он двигался, не отрывая взгляда от любимой. А она тонула в его глазах, сжимая его крепче, теряясь в ритме, в дыхании, в нежности. Она тихо уткнулась ему в шею, не в силах сдержать всхлип. Он — следом, с дрожащим выдохом, почти беззвучным, но с тем блаженством, что приходит только после долгой разлуки и боли.

А потом… они лежали. Молча. Обнявшись. Долго. Он гладил её плечо. Она водила пальцем по его груди.

— Вот теперь… — прошептала она, не открывая глаз, — … я точно не хочу вставать.

Он рассмеялся. Низко, тихо. И поцеловал её в макушку, вдыхая её запах.

— Я забыл, как ты пахнешь по утрам, — прошептал он.

— И как же?

— Как дом. Как то место, где хочется остаться навсегда.

Она прижалась щекой к его груди. Слушала стук сердца. Родного.

— Как думаешь, дети скоро проснутся или дадут нам ещё полчасика понежиться? — пробормотала она, лениво проводя пальцем по его ключице.

— Думаю, минут через пять Артём вломится с воплем «Я голодный!», — усмехнулся Алексей, прижимая её ближе.

А потом он, развернул её к себе и поцеловал. Глубоко. Сладко.

И ровно в этот момент…

— Баанзааааай! — раздалось из коридора. Дверь распахнулась, и в комнату влетел Тёмка — с разбега прыгнув на кровать между ними.

— Мам, пап, я голодный! — сообщил он, радостно устраиваясь у папы на животе. — Можно мне бутерброд с колбасой и… ну, и чтоб вы меня обнимали сразу оба!

Алексей расхохотался, Ирина укрывшись поплотней простынёй, прижала сына к себе, а потом они обнялись втроём. Любовь. Семья. Дом.

— Доброе утро, Тёма, — прошептала она, целуя сына в макушку.

— Доброе, — подтвердил Алексей. И подмигнул ей.

И это было самое прекрасное утро за всё последнее время.

Было жарко. Для конца мая — неожиданно. Аня капризничала из-за резкой перемены погоды и жары, Тёма требовал прогулки и мороженое «прямо сейчас», а Ирина уже в третий раз втирала крем в плечи после очередного похода в парк с детьми. В городе пахло горячим асфальтом и цветущими каштанами.

Она сидела на кухне со стаканом холодного чая со льдом в руке и думала: устала. Не просто физически — внутренне. Слишком много было. Слов. Эмоций. Страха. Радости. Слишком много всего. Алексей вернулся с работы в обед. Чмокнул её в губы, сына в макушку, и умчался в душ. И вот теперь пришёл на кухню с планшетом. И с той самой искоркой в глазах, которую она помнила по их молодости.

— А давай сбежим?

— От кого?

— От всех. На недельку. Только семья. Море.

— Море? Только я не хочу базу отдыха, толпу, ор возле бассейна. Хочу… тишину. Песок. И чтоб до моря — босиком.

Алексей опёрся на спинку её стула и протянул ей экран.

— «Частный домик, Туапсе, 150 метров до берега. Уединённый, со своим выходом к пляжу. Сад, мангал, четыре спальни с евроремонтом, и своя дорожка к пляжу». Вот. Смотри.

Ирина наклонилась ближе, вчитываясь. На фото — утопающий в зелени небольшой дом, с верандой, шезлонгами под виноградником и узкой тропинкой, уводящей в сторону от других построек.

— Хозяева живут на соседнем участке. Всё остальное — ваше. — Она прочитала вслух.

— Дети будут в восторге, — заметил Алексей. — И родители. Отец уже мангал разжигает мысленно. И да, я уже всё забронировал. Билеты на самолёт купил. Машину заказал, дорогу распланировал. Родители с удовольствием поедут с нами чтобы присмотреть за детьми. Выезжаем через два дня.

— Ты… всё это организовал?

— Угу.

— Сам?

— Сам. Без помощников. Хочу, чтобы мы выдохнули. Вместе. Просто… у моря. Где солнце, дети бегают босиком и ты улыбаешься.

Дом был словно с открытки: белёные стены, виноград над верандой, широкие деревянные ступени, ведущие во двор, и тропинка, убегающая сквозь кусты роз прямо к морю.

— Мам, смотри! Там море! — завизжал Тёма, выскочив из машины раньше всех.

— Не беги без нас, подожди… — начала было Ирина, но уже было поздно: Тёма, схватив Анютку в охапку топал по дорожке вниз, и ветер с моря подхватил их смех.

Алексей открыл багажник, свёкр подошёл ближе, оглядел дом.

— Вот это да… — пробасил Лёшин папа. — Не летний домик, а мечта. Сюда только самовара не хватает. И табуретки под вишнёвым деревом. Он кивнул на край двора, где действительно росла старая, раскидистая вишня.

Мама вытащила сумку с продуктами и бросила на сына укоризненный взгляд:

— Лёша, скажи честно, ты меня сюда заманил только чтобы я готовила?

— Нет, мама, — усмехнулся он. — Чтобы вы наконец отдохнули. Здесь и кафе есть, и рынок, и рестораны. Покупаем еду на вынос, с пылу, с жару. А вы просто… наслаждайтесь. Ну и за детьми присмотрите иногда…

Он подмигнул отцу, и тот понимающе кивнул, глядя, как сын помогает Ире вытащить чемодан.

— Ну что, хозяйка, как тебе наш летний домик? — спросил Алексей, всматриваясь в её лицо в поисках реакции.

Ирина провела рукой по ветке винограда, вдохнула воздух — он пах солью, солнцем и свободой.

— Я не верю, что мы тут.

— Поверь, малыш, — тихо ответил он. — Потому что я хочу, чтобы именно здесь… всё началось…

Она посмотрела на него — и улыбнулась. Не осторожно, не сдержанно. По-настоящему.

— Мам, пап! — раздался голос Тёмы. — А можно мы уже пойдём купаться в море? Мы быстро!

— Только по колено! — крикнул Алексей.

— И с дедушкой, — добавила Ирина. — А мы к вам присоединимся чуть позже. Сейчас, только сумки разберём.

Подхватив внучку на руки, свёкр пошёл за Тёмой на пляж, хлопнув сына по спине, сжав его плечо и с доброй усмешкой шепнув:

— Горжусь тобой, Лёш. Ты всё правильно делаешь.

Алексей молча кивнул. Ира подошла и взяла его за руку молча наблюдая за удаляющимися детьми с дедом.

И в этом простом прикосновении было всё: Доверие. Забота. И лето, которое могло стать их новой историей.

С утра дети носились по берегу с ведёрками, наперегонки с ветром и волнами. Солнце ещё не палило, только ласково касалось плеч. Песок под ногами был тёплый, хрустящий, чуть влажный у самой кромки прибоя. Копал песок в основном Тёма, отлавливая мелких крабиков и рачков-отшельников, ну и ворчал, когда Анечка с радостным визгом в очередной раз неуклюже переворачивала ведёрко — и вся «добыча» тут же разбегалась по песку или удирала обратно в море. А Алексей и Ирина шли за ними следом держась за руки. После всех месяцев, что они жили, будто задерживая дыхание, это была отдушина.

Утром, пока все ещё спали, Ирина вышла на пляж одна. Домик дышал тишиной, за окном щебетали птицы, а воздух был прохладным. Она натянула купальник, завязала волосы в небрежный пучок, босиком сошла по деревянным ступеням и почувствовала, как мягкий песок ещё хранит ночную прохладу. Солнце только поднималось — оно не жгло, а укутывало своим теплом. Вода была неподвижной, словно ещё спала. Ирина вошла в неё медленно — сначала ступни, потом по щиколотки, по колено.

Остановилась. Закрыла глаза. Вытянула руки вверх и просто дышала. Вдыхала солёный, словно живой воздух, слушала шорох прибоя, будто сама становилась частью этого утра, его продолжением.

Она не видела, как Алексей вышел на берег — босиком, в шортах, с полотенцем на плечах и растрёпанными волосами. Он искал её. И нашёл. Он остановился в нескольких шагах от линии воды и замер. Она — стояла в море, умытая светом. Такая простая. Такая настоящая. Такая родная.

Ирина почувствовала его взгляд — кожей. Обернулась. Он смотрел. Непритворно. Нежно. Словно боялся моргнуть — и потерять.

— Что? — улыбнулась она, прикрывая глаза от солнца ладонью.

Он сделал шаг к воде. Потом ещё. Не спеша.

— Я просто… смотрю, какая ты красивая.

Она фыркнула, чуть склонив голову.

— С утра? Без макияжа? С гулькой на голове? В растянутом купальнике?

— Особенно утром, — сказал он тихо, почти серьёзно. — Особенно — в этом купальнике.

Он поиграл бровями. — Какие тут виды открываются…

Ирина засмеялась. Сначала — легко. Потом чуть тише. И этот смех был как плеск волны о берег — живой и тёплый. Словно свет. Смех женщины, которую снова любят. И которая впервые за долгое время разрешила себе быть счастливой и любить.

Позже они купались вместе. Анечка в нарукавниках визжала от счастья, когда Алексей катал её на загривке в воде, а Тёма строил крепость и командовал мамой которая вызвалась ему помогать.

А когда дети ушли обедать с бабушкой в кафе — Ирина и Алексей остались вдвоём. На песке. Под зонтом. В лёгкой тени.

Она лежала, закрыв глаза, в полудрёме. А он смотрел. Просто смотрел. На её плечи. На родинку у ключицы. На то, как она шевелит пальцами ног в песке.

И вдруг наклонился, провёл пальцами по её щеке.

— Что? — прошептала она, не открывая глаз.

— Ты даже не представляешь, как сильно я тебя люблю, — ответил он.

Она открыла глаза. Смотрела прямо в его. И внутри всё перевернулось — от нежности. От желания. От этого тихого, внутреннего счастья, которое в ней уже прижилось.

— Я представляю, — ответила она.

И дотронулась до его губ.

Потому что знала. Потому что чувствовала. Тоже самое.

Ночь опустилась на побережье мягко, как шёлковый плед. Волны лениво шептали где-то внизу, звёзды медленно загорались над крышами. Ирина сидела на тёплой террасе, укрытая пледом, с бокалом холодного белого вина в руке.

— Они уснули без задних ног. Просто отрубились. Так сладко спят… Нагулялись от души, — прошептал Алексей, прикрывая дверь.

Он вышел на террасу, в лёгкой рубашке нараспашку, с пледом через плечо и термосом и кружками в руке. Его взгляд — спокойный, но в глазах читался какой-то внутренний жар.

— Родители тоже пожелали нам спокойной ночи, — сказал он тихо. — Мама сказала, что, если мы вдруг решим «проветриться», они нас прикроют.

Ирина приподняла бровь, улыбнувшись.

— Подговорил?

— Убедил. Пошли?

Она кивнула. И протянула ему руку.

Они шли молча, босыми ногами по песку. Ночь тонула в солёной тишине. Море шептало. Луна светила над морем, и их тени скользили рядом, сплетаясь. Звёзды мерцали, лениво подмигивая с чёрного бархата неба. Платье на Ирине колыхалось в такт ветру, под платьем — тонкое бельё. Волосы спутались. Щёки — розовые от воздуха и вина за ужином. Она чувствовала, как внутри всё замирает в предвкушении.

Он расстелил плед в маленькой бухте, куда почти не добирался свет. Поставил рядом две кружки и термос. Плеснул в каждую — пряного, горячего вина, с корицей.

— Чтобы согреться, — сказал он. — Пока я не согрел.

Она хихикнула. Лёгкий, чуть смущённый звук. Они пили вино. Сидели молча. Мир — будто остановился. Остались только они. Он гладил её ладонь большим пальцем, и это прикосновение казалось интимнее любого поцелуя. Ночь завораживала. Шёпот волн. Запах соли. Звёзды над ними.

Потом он коснулся её подбородка и развернул к себе лицом. И поцеловал. Жадно. Глубоко. Губы к губам, дыхание к дыханию. Её руки скользнули под его рубашку. Его пальцы — под подол платья. Песок был тёплым, ветер — прохладным, но их тела пылали. Он уложил её на плед, снимал с неё одежду жадно, нетерпеливо, будто разворачивая долгожданный подарок. Руки — везде. Губы — жадные. Они не слышали волн. Только кожа, жар, стоны.

— Любимая. Родная. Моя. Люблю тебя, — шептал он, целуя её живот. — Запах твоей кожи. Звуки твоих стонов. Твой вкус.

Она выгнулась навстречу, его имя сорвалось с её губ. А она вцепилась в его плечи.

— Мой.

— Твой. Навсегда.

Их тела двигались в унисон. Дыхание — прерывистое. Поцелуи — острые. Руки — горячие, ищущие — не могли насытиться прикосновениями. Его рот — жадный, голодный — находил всё: шею, грудь, живот. Он шептал ей, как любит. Она стонала в ответ. Выгибалась к нему, тянулась к нему. Потому что в нём было тепло. Потому что в нём — было всё, что она хотела, что любила.

И когда пик страсти пронёсся по ним, срывая дыхание, она вцепилась в него так, будто боялась вновь потерять. Дрожь, лёгкая потеря реальности — а потом они лежали обнявшись. Долго. Молча. Он укутал её в плед, целуя в висок, в нос, в плечо.

— Знаешь, — прошептала она, когда дыхание вернулось. — Раньше я боялась, что между нами страсть сгорела.

Он усмехнулся, прижимаясь лбом к её лбу:

— Мы просто стали огнём тише. Но глубже.

— И горячее, — добавила она.

Он чмокнул её в нос.

— А теперь пошли купаться.

Он вылез из-под пледа.

— Идёшь? — бросил через плечо, уже входя в воду.

Она смотрела на него секунду. Потом — пошла за ним.

Море было ещё тёплым. Шёлковым. Они смеялись. Брызгались. А потом он подошёл ближе. Обнял. И потянул вниз, под воду. Вынырнули. Поцелуи. Солёные, горячие, и шёпот в губы:

— Хочу тебя. Прямо сейчас.

Они выскочили из воды, словно безумные, и, падая на плед, вцепились друг в друга. Жадно, почти отчаянно. Изучали друг друга заново — губами, пальцами, языком. Каждую линию. Каждую родинку. Содрогались, тонули в наслаждении и снова всплывали — в каждой волне, в жарком шепоте. Снова. И снова. Пока не взорвались — с хриплым, срывающимся, обоюдным:

— Люблю…

Они вернулись под утро. Босиком, с песком в волосах, с виной в глазах и дурацкими счастливыми улыбками. Пока они тихонечко пытались проскользнуть в дом, из-за угла вынырнул Тёма — в расстёгнутой пижаме, лохматый, но чрезвычайно бодрый.

— Ага! — сказал он с победной интонацией. — Вы где были⁈ — прищурился мальчишка, протягивая маме руки для обнимашек. — Папа, а ты почему хромаешь?

— Я не хромаю, — буркнул Алексей, слегка морщась. Ну не объяснять же ребёнку, что ему песок… набился куда не надо.

— Мама! — с ужасом Тёма рассматривал её шею. — Мам, у тебя на шее… тебя кто-то укусил⁈ И где вы вообще ходили? Я пришёл вам сказать «доброе утро», а вас нет.

Ирина не выдержала — прыснула со смеху.

— Меня… комар укусил.

Алексей поперхнулся воздухом.

— А мы… просто гуляли. — продолжила объяснять Ира.

— Гуляли⁈ — округлил глаза Тёма. — Ночью⁈

Алексей подошёл к жене и обнял за талию.

— Ну всё, хватит уже обниматься и целоваться! — возмущённо бурчал Тёма, слезая с маминых рук. — У вас тут ребёнки некормленные вообще-то! Пойдёмте завтракать, а?

На террасе вкусно пахло: яичницей, жареным картофелем, свежей зеленью и чесночными гренками. Семья сидела за столом. Елена Андреевна, свекровь, расставляла тарелки, свёкр наливал сок, а Анечка, наевшись каши, старательно скармливала остатки игрушечному зайцу.

Тёма сидел напротив, задумчиво ковыряя вилкой яичницу с картошкой. Потом вдруг поднял голову и спросил:

— Деда, а у тебя ещё остался тот крем от комаров?

— Какой ещё?

— Ну тот, помнишь, когда мы с тобой на рыбалку ездили. Суперсильный. От всех кусачих. Даже от тех, которых не видно.

Дед хмыкнул.

— Да был где-то. Чего вдруг? Ты ж не на рыбалке.

— Да это не мне, — махнул рукой Тёма. — Это маме.

Тишина за столом.

— У мамы, — продолжил он, поворачиваясь к Ирине, — ты ж не видел, деда, но у неё вот тут, на шее такая вава огромная, комарина был наверное просто… ОГО!

Он даже вскинул руки, чтобы изобразить размеры летающей кусачей твари.

— Ты что, мам, ну кто ж ночью без сетки гуляет?

Алексей начал кашлять, подавившись едой.

— Тёма… — выдавила Ирина, тщетно пытаясь прекратить поток разоблачений сына.

— Так что, — повернулся Тёма к деду, — дашь крем? А то посмотри, как мамина шея прямо покраснела! Мам, покажи ему!

Свёкр хлопнул себя по колену:

— Ну ни фига себе! Такой, значит, комар…

Он прищурился на Алексея.

— Укусил, говоришь? А может он поцеловать хотел? Вкусная видать твоя мамка-то…

Ирина, не выдержав, прыснула.

— Дам тебе крем от укусов, — пообещал дед и поднял стакан с соком. — За любовь, ребята. И за комаров, конечно. Без них мы бы и не узнали, кто тут у нас гуляет по ночам, как в медовый месяц.

Когда завтрак закончился, и дети умчались в комнату собираться на пляж, Ирина осталась у раковины — мыть посуду. Руки в тёплой воде, лицо — всё ещё в румянце от недавних «комариных» шуток. За спиной послышались мягкие шаги.

— Оставь, я позже домою, иди поспи, — сказала свекровь, спокойная, с привычной деликатной улыбкой. Она заправила прядь волос Ирине за ухо, словно невзначай.

Ирина хотела возразить, но потом… вздохнула.

— Спасибо.

— Не за что, дочка. Приятно видеть, как ты… сияешь.

Пауза.

— Прямо как я после той нашей рыбалки.

Ирина подняла глаза.

— Ага, — усмехнулась та. — Не спрашивай. Вино, комары, костёр, песок и его отец, который тогда тоже сказал, что «просто посидим у воды». Ну-ну. А через девять месяцев у нас Алёшка родился.

Она рассмеялась и шепнула чуть тише:

— В общем… если клёв хороший — не перебивай. Просто подкидывай дровишек. И не бойся, если лодку немного качает.

Ирина захохотала. А из соседней комнаты донёсся голос свёкра:

— Ленуся! Ты там о чём опять? Не про нашу рыбалку, надеюсь?

— Про комаров! — крикнула она весело. — И про клёв!

— Ну ты тогда скажи, что я вёл себя прилично!

— Конечно, прилично, — ответила она, обернувшись к Ирине. — Просто иногда приличные мужчины — самые коварные.

Она подмигнула и пошла собираться на пляж с внуками, а Ирина тихо прошла в спальню всё ещё хихикая. Алексей сидел на кровати, в футболке и шортах, босиком, со стаканом холодного чая в руке. На его лице была расслабленная улыбка.

— Ты чего такая весёлая?

— Ничего. Так. Женская солидарность, — она уселась рядом, подогнув под себя ноги.

Он обнял её за плечи.

— Моя мама?

— Ага. Подтвердила, что ты… клёвый.

— Что?

— Ну, знаешь, если после «рыбалки» женщина сияет — значит, был «отличный клёв». — Она повторила с интонацией, как у Еленаы Андреевны, и прижалась носом к его небритой щеке.

— Сказала: подкидывай дровишек, не бойся, если лодку качает.

— Это моя мама сказала?

Ирина кивнула.

— Ага. У неё там была ещё байка про костёр, вино и комаров. Думаю, тебе не стоит знать подробности.

— Ну слава богу, — выдохнул он, а потом, чуть наклонившись, прошептал ей в висок:

— Но ты знаешь…

— Что?

— Ты — мой лучший улов.

Он прижал губы к её щеке, потом — к шее.

— Гм, — она повернулась к нему. — То есть я — щука?

Он засмеялся, крепко прижал её к себе и прошептал в губы:

— Нет. Ты — моя русалка. И если снова уйдёшь, я за тобой на дно.