Джо Алекс Убийца читал Киплинга (Где и заповедей нет)

На Восток лениво смотрит обветшалый старый храм,

— Знаю, девушка-бирманка обо мне скучает там.

Ветер в пальмах кличет тихо, колокольный звон смелей:

К нам вернись, солдат британский, возвращайся в Мандалей!

Возвращайся в Мандалей,

Где стоянка кораблей.

Слышишь, плещут их колеса из Рангуна в Мандалей,

Рыб летучих веселей.

На дороге в Мандалей,

Где заря приходит в бухту, точно гром из-за морей.

В желтой юбке, в синей шляпке, — не забыл ее наряд

Как царица их носила, имя — Супи-Яу-Лат.

В вечер тот она курила, от сигары шел дымок.

Целовала жарко пальцы скверных идоловых ног.

Этот идол, вот беда,

Ихний главный бог Будда,

Но о нем, меня увидев, позабыла навсегда.

На дороге в Мандалей…

Полз туман над полем риса, солнце медленно брело,

Банджо взяв, она играла, напевала: «Кулло-ло!»

На закате, прижимаясь горячо к щеке щекой.

Шла со мной смотреть на хати, тик грузивших день-деньской,

На слонов, что день-деньской

Носят доску за доской.

Слово молвить было страшно, так недвижен был покой.

На дороге в Мандалей…

Все давным-давно минуло, и прошло немало дней,

А из Лондона не ходят омнибусы в Мандалей;

И теперь я понимаю, что солдаты говорят:

«Кто услышал зов Востока, тянет всех туда назад»

Тянет всех туда назад

В пряный, пьяный аромат,

В край, где солнце, и заливы, и колокола гремят.

На дороге в Мандалей…

Мне противно рвать подошвы о каменья мостовых,

И от мороси английской ломота в костях моих.

Сколько хочешь здесь служанок, но, по мне, они не в счет:

О любви они болтают, ну и глупый же народ!

Руки-крюки, в краске рот.

Ну и глупый же народ.

Нет, меня в стране зеленой девушка тоскуя ждет.

На дороге в Мандалей…

За Суэцом на Востоке, где мы все во всем равны.

Где и заповедей нету, и на людях нет вины.

Звоном кличу колокольни: о, скорее быть бы там,

Где стоит на самом взморье обветшалый старый храм.

На дороге в Мандалей,

Где стоянка кораблей.

Положив больных под тенты, мы летели в Мандалей,

Рыб летучих веселей!

О, дорога в Мандалей,

Где заря приходит в бухту, точно гром из-за морей!

Р. Киплинг «Мандалай» [1]

(Это стихотворение запомнилось Джо Алексу с детства. Спустя десятилетия он вновь услышал его из уст Джона Сомервилля, генерал-майора в отставке, кавалера Почетного ордена Бани и Почетного ордена Королевства Индии. Тогда Джо Алекс еще не подозревал, что пройдет всего лишь несколько часов, и он будет без устали повторять эти строки, предугадывая, что именно отсюда блеснет тот лучик света, который осветит запутанный, усеянный ловушками путь, ведущий к разоблачению одного из самых ловких убийц в истории Великобритании.)

Глава 1 Горе тем, кто пишет книги

Джо Алекс сидел за столом и усталыми, воспаленными глазами всматривался в лист бумаги, вставленный в маленькую, плоскую пишущую машинку «Оливетти», верно служившую ему. Медленно провел пальцами по надписи «LETTERA 22». Ни пылинки! Хиггинс позаботился даже об этом. Честный добропорядочный Хиггинс знал свои обязанности и права, размеренно вращался в четко установленном им для себя мире труда и отдыха и мог, ложась спать, сказать себе: вот и миновал еще один прекрасно прожитый день моей жизни!

Алекс вздохнул, встал, вынул лист из машинки и, поморщившись, осмотрел его с таким сосредоточенным вниманием, как будто помимо цифры «2», стоящей сверху в середине листа, на нем были слова, которым он придавал огромное значение.

Но на листе не было ни одного слова. Он вновь вставил его в машинку и сел. Должно же придти что-нибудь в голову! Джо посмотрел на часы. Десять. Сегодня он встал в пять часов утра. С половины шестого сидит за машинкой. Четыре с половиной часа…

Он бросил взгляд на лежащий рядом с машинкой лист бумаги, обозначенный цифрой «1». И тот был почти пуст. Сверху — посредине — стояли два напечатанных вразрядку слова:

ДЖО АЛЕКС

Несколько ниже четыре следующих слова, взятые в кавычки:

«Где и заповедей нет»

Название книги звучало неплохо. Это была строка из какого-то стихотворения. Из какого? Джо потряс головой. Он был убежден, что знает его, но сегодня все подводило: легкость, с какой он обычно писал, композиция, даже память. В голове билась только эта строчка — «Где и заповедей нет»…

— А может быть, мне просто не хочется писать? — спросил он себя вполголоса. — Может быть, я слишком много написал книг, в которых раскрываю весьма ловких убийц с такой же легкостью, с какой мои разумные знакомые ловят в это время года форель в Шотландии?

А ведь еще вчера все казалось таким простым, продуманным. Сюжет романа возник внезапно и сложился в течение получаса. Джо был уверен, что это будет лучшая его книга. Автор изложит читателю события точно, не скрывая ни одного факта, но разгадать загадку будет невозможно. Читатель не угадает убийцу, пока он, Джо Алекс, творец и герой собственных романов, не скажет, кто убил.

Но позже все вдруг смазалось, потускнело, исчезло. Остался только голый, банальный контур сюжета, который невозможно облечь в слова. Он не мог выжать из себя даже первое предложение.

Алекс непроизвольно покосился в сторону телефонного аппарата. Эх, позвонил бы Бен! Боже, как было бы хорошо, если бы вдруг позвонил Бен. «Это ты, Джо? Послушай, я не хочу прерывать твою работу, но я сейчас в Карлтоне. Убит магараджа Ашампуру! Апартаменты заперты изнутри, окна тоже, личная охрана всю ночь стояла у дверей… и все же он убит! Не мог бы ты заглянуть сюда на минуту?»

Не мог бы?? Сорвался бы со стула, съехал бы по перилам вниз, потом помчался бы в машине по многолюдным утренним улицам Лондона, резко затормозил бы перед входом в роскошный отель. Детективы в гражданской одежде сразу узнали бы его. «Да, сэр, проходите, пожалуйста. Мистер Паркер ожидает Вас. Он на месте происшествия. Апартаменты на втором этаже».

Увы, телефон молчал, и не было ни малейшей надежды, что зазвонит именно в эту минуту. Магараджей по заказу не убивают. Хотя Джо верил в невероятное стечение обстоятельств, в чудо он не верил.

Он ударил по букве «Д». Потом «Ж», затем «О».

«Джо… Алекс…»

Он был суеверным и всегда начинал первое предложение каждой из своих книг собственным именем…

— Но вот входит женщина, и при ее появлении засыхает нежный цветок божественного вдохновения… — произнес свежий девичий голос. — Кажется, я тебе очень помешала?

Скрывая улыбку облегчения, он резко повернулся вместе со стулом, встал и притянул ее к себе.

Мягко высвободившись из его объятий, Каролина положила на стол перчатки, но мгновенно подняла их и наклонилась над страницей с цифрой «1».

— Где и заповедей нет! Ты начинаешь новый роман?

— Как видишь, моя дорогая… — Джо вздохнул. — Но прошу тебя, не будем говорить об этом. Лучше скажи, что привело тебя сюда. Не могу припомнить, чтобы хоть однажды ты переступила порог этого дома в десять часов утра.

— Потому что в десять все или почти все взрослые люди в Лондоне работают. Если в это время меня нет в институте, значит я работаю дома. Кстати, где ты слышал, чтобы молодые дамы по утрам наносили визиты одиноким мужчинам?

— Хронологические тонкости не являются моей самой сильной стороной, — ответил Джо, беспомощно разводя руками. — Откровенно говоря, я не вижу причин, по которым утро или вечер могли бы…

Он не закончил фразу. У дверей раздалось тихое покашливание.

— Не желаете ли чашечку чая, мисс Бекон? — спросил Хиггинс, но вопросительно взглянул на Алекса, а не на нее.

— Да! — с энтузиазмом воскликнул Джо. — Мисс Бекон выпьет чай вместе со мной. Может быть, ты что-нибудь съешь? — обратился он к Каролине.

— Я уже завтракала. Только чай, если не трудно.

— Сейчас, мисс Бекон.

Двери тихо закрылись.

— Ты не предложишь мне сесть? — Каролина осмотрелась вокруг. Ее взгляд задержался на двух великолепных креслах, которые Роберт Адам спроектировал когда-то для скромного, хотя и бессмертного краснодеревщика Томаса Чиппендаля.

— Святотатство сидеть в них, — сказала она, покачав белокурой головкой. — На них до сих пор сохранилась подлинная обивка! Им место в музее.

— Гм… — Джо усадил ее в одно из кресел и сел напротив, пододвинув поближе столик, интарсированный маленькими фигурками крылатых сфинксов. — Мне всегда кажется, что мебели в музеях грустно. Эти чудесные бюро со множеством ящичков, в которых никто уже никогда ничего не спрячет, эти пустые готические шкафы, полученные в приданое, лишенные и приданого, и благоухающих трав, дубовые столы, на которые ни один пьяный дворянин уже не прольет вино, стоящие за преградой из плюшевых шнурков, выглядят почти так же плачевно, как и монеты, выставленные на всеобщее обозрение и покоящиеся на плюшевых подушечках в стеклянных витринах. Монета не должна быть неподвижной! Она должна звенеть в кошельке, падать на прилавок, переходить из рук в руки, возможно осесть вместе с другими монетами на дне шкатулки какого-нибудь старика, чтобы после его смерти наследник мог перевернуть эту шкатулку и бурно возрадоваться виду сверкающего, рассыпавшегося по полу богатства. Но мумификация предметов, бывших когда-то в постоянном употреблении, заточение их в мрачные залы, под охрану угрюмых смотрителей, которые и сами их не касаются, и другим не позволяют, — это мерзость. Признаюсь тебе, что когда я бываю в музеях, где абстрактное существо, именуемое обществом, нагромоздило то, что принадлежало отдельным людям, я ощущаю почти непреодолимую потребность все переставить или просто засунуть в карман какой-нибудь мелкий экспонат!

— Блистательные утренние размышления врага номер один преступников! — серьезно сказала Каролина. — Я могла бы заработать не меньше десяти фунтов, если бы продала твой монолог нашим газетам — ДЖО АЛЕКС ГОВОРИТ: «Я САМ ИСПЫТЫВАЮ ЖЕЛАНИЕ УКРАСТЬ!» — заголовок на первой полосе, естественно. Но нет ли у тебя желания узнать о причине моего раннего визита?

— В этом нет необходимости, — Джо мягко улыбнулся. — Самая дисциплинированная интеллигенция эпохи не должна никого ни о чем спрашивать. Хочешь, я сам скажу, чем вызван твой приход? Сегодня рано утром первой почтой ты получила экспресс-письмо, в котором тебя просили как можно быстрее связаться со мной по чрезвычайно важному делу. Поэтому ты не поехала в институт и отправилась сюда. В письме не сообщается о чем-то ужасном, ничего не произошло, но личность отправителя вызывает у тебя уважение, и поэтому ты решила сразу же выполнить его просьбу.

Каролина смотрела на него почти что с испугом.

— Джо, как это? Как ты можешь это знать? Ведь…

— Я мог бы окутать все покровом тайны и держать тебя в состоянии глубокого удивления еще несколько минут, но разгадка очень проста благодаря твоему красивому костюму, который ты одела ради такого случая. Он сшит из тонкой шерсти, жакет с двумя карманами. В одном из них письмо. Но карман неглубокий, и письмо виднеется из него. Даже с расстояния я вижу слово «экспресс», дважды подчеркнутое красным карандашом. Поскольку у тебя на коленях сумочка, было бы естественным, если бы письмо лежало в ней. Но ведь ты женщина, и пока ехала сюда, захотела перечитать его еще раз, чтобы подготовиться к разговору со мной. В такси ты читала письмо и, выходя из машины, сунула его в карман. Ну, а что касается двух моих замечаний, то я знаю, что ничего плохого не случилось, поскольку ты в прекрасном настроении. Если бы ты получила письмо с трагическим сообщением, то вошла бы сюда с деликатным достоинством и уже с порога говорила бы серьезно, слегка приглушенным голосом. Ведь я тебя знаю, дорогая моя. Вопреки внешнему виду ты серьезная женщина. Отправитель письма некто почтенный, вызывающий у тебя чувство уважения, раз ты сразу же приехала. Если бы им был кто-то давно знакомый, скажем, школьная подруга, которая знает, что… ну, что тебя связывает дружба со Джо Алексом, ты подождала бы до трех часов, то есть до того времени, когда мы должны были встретиться в «Карлтоне». Вот и вся тайна.

— Действительно, все оказывается очень просто, правда, одна деталь не совсем точна, — несколько разочарованно произнесла Каролина.

— Однако я прав! Именно в этом заключается мое преимущество над людьми, которые не принимают во внимание всего. — Джо выпятил грудь и ударил пальцем в то место, где должно было находиться сердце. — Правда, мой народ, который навешал гирлянды из цветов на битлсов, не наградил меня после войны ни одной наградой, но если Ее Королевское Величество когда-нибудь захочет учредить медаль за наблюдательность, могу сказать тебе по секрету, что знаю, чью грудь она украсит.

— Ты очаровательно скромный.

— Безусловно, я такой. Встречала ли ты когда-либо человека, который не сделал ни одной ошибки в профессиональной деятельности?

— Нет… — смеясь, Каролина покачала головой. — Не встречала и не думаю, чтобы когда-нибудь…

— Ошибаешься! — прервал ее Джо. — Он перед тобой. К сожалению, лица, являющиеся объектами моих безупречно точных выводов, в основном уже не живут на свете или отсиживают столь огромные сроки наказания, что трудно надеяться на беседу с ними до конца последнего года двадцатого века. Поэтому, из-за отсутствия свидетелей, ты должна поверить мне на слово. А если не веришь, спроси Бена. Очень неохотно, с большим колебанием, но он скажет тебе то же самое, что и я: до сих пор не было ни одной загадки, которую я не разрешил бы до конца. Ни одной, Каролина!

Он повернулся на пятках и сел.

— Знаешь, почему я произнес этот маленький панегирик в свою честь?

— Вероятно, это просто доставляет тебе удовольствие, — ответила она с невинным выражением лица. — Есть люди, которые больше всего любят превозносить себя и собственные достоинства. Конечно, при этом они никогда не вспоминают о недостатках. Ведь тем самым они испортили бы себе это невинное удовольствие.

Она вынула из кармана письмо, молча протянула Джо.

«Дорогая Каролина, — вполголоса читал Джо, — хотя я знаю, что письма, приходящие от столь старых людей, как я, могут показаться молодым и полным жизни людям утомительными, однако я позволяю себе воспользоваться тем, что являюсь братом твоего умершего дедушки и хочу просить тебя об определенной услуге. Хотя я вот уже несколько лет не покидаю свое уединение, меня, однако, навещают многие. Пользуюсь случаем еще раз поблагодарить тебя за твой последний приезд ко мне, который внес дыхание молодости в мой дом, уже понемногу плесневеющий вместе со своим хозяином. Пересказывают они мне и лондонские сплетни. Несколько раз имя мистера Джо Алекса раздавалось в сочетании с твоим, хотя самым деликатным образом. Не думай, что своим письмом я стремлюсь обратить твое внимание на сплетни. С моей молодости многое изменилось в мире, и я не хотел бы высказываться по тем вопросам, в которых я, по всей видимости, уже ничего не понимаю. К тому же я не только отставной генерал, но и либерал в отставке, и мне кажется, что современные женщины более счастливы, нежели их бабки. Вы отвоевали себе свободу, и старый, уходящий из жизни человек не должен высказываться по этим вопросам…»

— Весьма разумно, — пробормотал Джо, — хотя у меня мелькнула было слабая надежда, что твой дед захочет склонить тебя к браку. В последнее время я много об этом думаю и должен с полной ответственностью сказать, что…

— Читай дальше! — поспешно прервала его Каролина.

Алекс неохотно перевел взгляд на лист бумаги, покрытый мелкими, четкими, но несколько дрожащими буквами.

«Если уже в самом начале этого письма я упомянул о мистере Джо Алексе и о том, что знаю о связывающей вас дружбе, то поступил так лишь потому, что пришел к выводу: это человек, с которым я хотел бы встретиться в самое ближайшее время. К сожалению, ни возраст, ни состояние здоровья не позволяют мне приехать в Лондон. Поэтому я прошу тебя, Каролина, если это возможно, уговорить мистера Алекса навестить меня. Конечно, нет необходимости добавлять, что твое присутствие будет для меня, как всегда, подлинной радостью. Если ты решишься поговорить с мистером Алексом о моем приглашении, будь так любезна и скажи ему, что я горячий поклонник его книг и все их держу на полке в своей спальне, а также то, что я знаю из газет о его необычайных успехах в криминологии…»

— Не следует ли мне немедленно и с выражением повторить последнее предложение? — спросил Джо, скромно опустив глаза.

— Не следует. Дедушка Джон, как ты уже понял, генерал в отставке. А ведь мы знаем, что охотнее всего читают профессиональные военные во всех странах. Но продолжай.

«Вопрос, который я хотел бы затронуть в беседе с мистером Алексом, является по своему характеру чисто конфиденциальным, и его нельзя доверять бумаге. К тому же я убежден, конечно, что твой знакомый является, безусловно, очень занятым человеком, и если его не интересует индийская пластика, для него здесь будет не так много привлекательного, помимо купания в заливе и ловли рыбы, что тоже может показаться ему не слишком интересным, если он не рыбак. Но, поверь мне, моя маленькая Каролина, что для меня очень важен его приезд сюда, и именно поэтому я обращаюсь к тебе, а не непосредственно к мистеру Алексу. Мое имя ему ничего не скажет. Но, зная тебя с детства, когда я носил тебя на плечах на берег моря (помнишь те розовые ракушки и ожерелье, которое сделал тебе из них Чанда?), я убежден, что могу полагаться на твой такт и упорство…»

— Генерал прав, — буркнул Алекс, — по крайней мере во втором.

— Закончи письмо, умоляю тебя! — Каролина встала и обошла столик. — А потом поговорим. Мне хочется выполнить его просьбу с как можно большим тактом и как можно меньшим упорством. Когда ты закончишь, я скажу тебе, что думаю об этом письме и его отправителе.

— Согласен. Сейчас дочитаю. Где я остановился? А, здесь.

«… на твой такт и упорство. Каким бы ни было решение мистера Алекса, прошу тебя незамедлительно ответить мне. Могу добавить лишь, что дело, требующее разрешения, могло бы его заинтересовать. Меня оно настолько интересует, что я позволил себе утомить тебя длинным письмом. Сердечно приветствую тебя и прошу передать наилучшие пожелания твоей дорогой матери.

Всегда любящий тебя, твой дед Джон Сомервилль».

Алекс поднял голову.

— Джон Сомервилль? — спросил он, возвращая девушке письмо. — Кажется, я это имя знаю. Вот только не могу извлечь его из памяти. Минуточку, минуточку… Он пишет о скульптуре Индии. Это не он ли написал «Бронза Южной Индии», «Памятники Санхи» и… подожди… как же называется эта книга?.. Вспомнил! «Лев в старой индийской скульптуре»?

— Он написал около двадцати книг о почти всех школах и периодах индийской пластики, не считая статей в специализированных журналах. В частности, он автор и тех книг, которые ты назвал. Но я, правда, не могу понять, откуда ты…

Он обошел столик и нежно поцеловал ее в лоб.

— Потому что в данную минуту мне это необходимо. Если бы я захотел написать о нас книгу, я бы начал ее словами: «Каролине, которая была уравновешенной особой, придерживающейся установленного, чтобы не сказать расхожего, взгляда на мир и людей, Джо Алекс всегда казался существом, от которого постоянно следовало ожидать милых, хотя иногда странных сюрпризов, и ее привязанность к этому гениальному и столь же скромному человеку усиливалась с каждым годом, пока она окончательно не поняла, что жизнь без него, даже на короткое время, превратиться для нее в непрекращающееся страдание. И когда она уверилась в том, что ее чувство к этой самой поразительной индивидуальности и самому совершенному интеллекту нашей эпохи не может измениться, она обвила теплыми руками шею любимого и слезы радости неудержимым потоком хлынули из ее влюбленных глаз…» Как тебе это нравится? Может быть, слишком много экспрессии в описании действий, но прекрасно выражены мысли и чувства героини, правда?

— Я потрясена. Еще одно такое предложение и можешь быть уверен, что неудержимый поток слез хлынет из моих глаз и будет струиться дольше, чем ты предполагаешь. Я только не уверена, будут ли это слезы радости. Умоляю тебя, хоть на минуту прекрати дурачиться, Джо, и скажи мне простыми словами, что я должна ответить генералу Сомервиллю?

Джо, который с момента провозглашения своей напыщенной тирады тихо смеялся, внезапно стал серьезным.

— Прежде чем ответить, я хочу кое о чем спросить тебя.

— Конечно, у тебя должно быть много вопросов. Ведь ты ничего не знаешь о…

— Минутку. Ты упомянула, что одна деталь из тех, которые я перечислил, говоря об отправителе письма, не совсем точна. Что ты имела в виду?

— Ох… — Каролина заколебалась. — Ты сказал, что личность отправителя вызывает у меня почтение и уважение…

— А разве не так? Мне кажется, что генерал Сомервилль отнюдь не молодой человек.

— Но это не равнозначно уважению и почтению.

— То есть, ты хочешь сказать, что не считаешь своего деда порядочным человеком?

— В других обстоятельствах я постаралась бы сменить тему разговора, но раз дедушка Джон просит, чтобы ты навестил его, я не могу быть не откровенной. Так вот, я всегда его очень любила, люблю и сейчас. Он был очень добр ко мне, когда я была маленькой. Но, — она снова заколебалась, почти незаметно пожала плечами, — ты можешь подумать, что мое суждение слишком субъективно. Но видишь ли, мне кажется, что дедушка Джон не является порядочным человеком… по крайней мере по отношению к нам… моей маме и отцу.

Она глубоко вздохнула, и Джо заметил, что она покраснела. Делая вид, будто ищет спички, он отвернулся, подошел к письменному столу и стал бесшумно перекладывать бумаги. Каролина заговорила вновь:

— Мы никогда не жили в достатке, но, после того, как отец был ранен на фронте в 1944 году, он не смог оправиться и стал, проще говоря, инвалидом. Пособие было очень невелико, наше положение резко ухудшалось и стало бы совершенно критическим, если бы не огромная энергия моей мамы. Представь себе, что эта женщина, не имевшая никакой специальности, мгновенно изучила тайны косметики и открыла в провинции небольшой салон красоты, благодаря которому сумела дать мне образование и обеспечить более или менее сносное существование себе и отцу. Но не о моей матери я хочу рассказать, хотя все связано с ней. Так вот, в самый критический период, когда уже были истрачены деньги, полученные от правительства в качестве компенсации за инвалидность отца, мама с трудом наскребла средства на самое необходимое. Наше положение казалось безнадежным. Тогда-то, не видя иного выхода, она написала дедушке Джону, который все же является ее двоюродным братом. Сразу же хочу сказать, что дедушка Джон очень богат. Как он составил состояние, об этом скажу чуть позже, сначала закончу то, что связано с этим делом. Конечно, мама не хотела никаких подарков или подачек. Она лишь просила его одолжить нам определенную сумму. Я уже не помню, сколько ей было нужно, но знаю, что речь шла о весьма небольшой сумме. Она просила деньги в долг на относительно короткий срок. На них она хотела оборудовать тот самый косметический салон, о котором я говорила. В бюджете дедушки Джона эта сумма была практически незаметна, а для нас — вопросом жизни и смерти. Я и сегодня не вижу в этой просьбе ничего нетактичного, принимая во внимание войну, близкое родство, наше горе и огромное состояние Сомервилля. К тому же мама четко описала ему всю ситуацию.

— И как можно предположить из того, что ты сказала, старикан отказал, да?

— Не только отказал, но достаточно резко отписал, что не он объявлял войну, следовательно, не он должен отвечать за ее финансовые последствия. К этому заявлению он добавил еще несколько советов и замечаний, сводившихся приблизительно к тому, что в жизни чего-то стоит лишь самостоятельность, что не следует рассчитывать на постороннюю помощь и обращаться за ней, ибо вложение денег в слабаков, которые сами ничего для себя не могут сделать, это нонсенс, а сильные сумеют сами добыть необходимые средства и без помощи других достичь цели.

— Короче говоря, жесткий викторианский характер основателя империи и несгибаемого солдата также и в финансовых делах.

— Короче говоря, он подло поступил с мамой. Я не очень хорошо помню те годы, но мама рассказывала мне, что неделю она тайком плакала, моля Бога, чтобы отец, нервы которого тогда были в скверном состоянии, не заметил этого. А потом… потом она как-то обошлась без помощи генерала Сомервилля.

Джо незаметно улыбнулся.

— Это означает, что дедушка Джон, если мне позволительно его так называть, оказался прав в оценке своей родственницы, хотя тот поступок не позволяет считать его образцом христианских добродетелей.

— Совсем не позволяет, — Каролина тоже машинально улыбнулась. — Мама вышла победительницей из испытаний, и нет причин вспоминать недостатки ее родственников. Но дедушка Джон не столь однозначный человек, как может показаться. Так, в постскриптуме к тому же письму с отказом маме в какой бы то ни было финансовой помощи он пригласил меня к себе на неограниченное время!

— Не понял. Ведь ты тогда была совсем малышкой.

— Вот именно. Он написал, что, хотя считает, что финансирование любительских косметических салонов отнюдь не является его жизненным предназначением, трудности, с которыми борется мама, ему понятны. Сложившееся положение, как ему представляется, отрицательно сказывается на ее заботе обо мне и на моем воспитании. Поэтому генерал предложил временно отправить меня к нему и обещал, что со своей стороны окружит меня вниманием и сделает все, чтобы я выросла «дельным человеком».

— И твоя мама…

— …согласилась. Впрочем, другого выхода не было. Хотя расставание со мной они оба, мама и отец, переживали очень тяжело, я поехала. И жила у дедушки Джона, пока родители прочно не встали на ноги.

Она замолчала и улыбнулась.

— В действительности оказалось, что отставной генерал вовсе не такой плохой дедушка, как можно было представить, судя по тому, как он воспринял просьбу твоей мамы?

— Да. Откровенно говоря, это были, пожалуй, самые радостные годы в моей жизни. Огромный старый дом, собственный пляж на теплом заливе. Большой сад, оранжерея, полная субтропических растений, и прежде всего — дедушка Джон, оказавшийся для одинокой девочки, разлученной с родными и подругами, самым интересным человеком в мире. Он оказался необыкновенным. Повсюду брал меня с собой, рассказывал о скульптурах, о технике отливки из бронзы, об обработке камней, истории Индии и своей сорокалетней жизни там. Конечно, он пригласил для меня гувернантку-француженку, да и вообще я воспитывалась, как княжна. Я должна тебе сказать, Джо, что именно те годы, на которые я, конечно, давно уже не смотрю глазами ребенка, и пребывание у дедушки Джона сделали из меня археолога. Оттуда я вышла в мир, испытывая уважение и интерес к старым мастерам, желая проникнуть в прошлое. Я не говорю уж о том, что дедушка Джон обучил меня санскриту, знание которого так пригодилось мне позднее, а гувернантка, невзирая на мое отчаянное сопротивление, вынудила меня овладеть французским языком, латынью, немного греческим.

— Короче говоря, дедушка Джон стал добрым Дедом Морозом твоей жизни.

— Не совсем. Когда мама забрала меня назад, я тосковала по дедушке и его дому. Вспоминаю, что по ночам я плакала, заботясь, естественно, чтобы никто не заметил, потому что не хотела огорчать родителей. Но все быстро забылось. У детей короткая память. Я писала дедушке, а он мне. Раз в год вместе с мамой я на день-два приезжала к нему, что делаю до сих пор. Но не могу сказать, чтобы с той минуты, как я вышла из-под его влияния, он хоть раз заинтересовался моей судьбой. Никогда потом он не проявлял особого интереса к моей личности и вежливо, но без энтузиазма воспринимал сообщения о моих научных успехах, о том, что я принята на работу в Институт. С той минуты, как я покинула его дом, он опять стал таким же чужим, каким был раньше. Я не хочу сказать, что мы с ним в плохих отношениях. Но уверена, что они были бы лучше, если бы я приняла единственный данный им совет во время моей учебы. Он хотел, чтобы я занялась археологией Индии. К сожалению, Индия никогда не интересовала меня в такой степени, как страны Средиземноморского бассейна.

— Учитывая, что сам он является авторитетом в одном из видов искусства этой страны, его, пожалуй, можно простить, не правда ли? — заметил Джо.

— Да, конечно. Но дедушка Джон недвусмысленно намекнул мне, что готов оплачивать мою учебу и помогать материально, не говоря об экзотических поездках на Восток, только в случае, если я посвящу себя индийскому искусству и дам ему слово, что никогда не предам этот интерес. Как я полагаю, он хотел видеть во мне верного помощника и продолжателя его идей. Когда я отказалась, не было и речи ни о какой помощи. Может быть, он просто забыл? Он очень стар. Ему за девяносто, точнее, девяносто один год.

— Немало!

— Когда ты его увидишь, не поверишь. Разум у него столь же ясный, какой был у Бернарда Шоу, когда тот был его родственником. Он очень подвижен, логика у него несокрушимая. Обладает даже весьма специфическим старомодным чувством юмора. Его как бы развлекает неизбежность подступающей смерти. Часто он пугает этим плохо знающих его собеседников.

— Все это звучит весьма симпатично…

— Наверное. Но если я добавлю, что его коллекции составлены наполовину благодаря грабежам, наполовину получены в виде взяток от несчастных бирманцев и индусов в те времена, когда у него была возможность делать все, что ему угодно на территориях, находившихся под его военным командованием, то картина будет не столь уж привлекательной. Впрочем, он сам открыто об этом говорит. Он — закоренелый холостяк, и эти каменные, бронзовые, позолоченные и серебряные фигуры заменяют ему семью. Дедушка утверждает, что это лучший из видов любви, ибо его возлюбленные в сущности никогда не стареют, не интригуют против него и ничего, кроме радости, он от них никогда не видит. Но зато в том, что касается людей, он никогда не испытывает никаких угрызений совести. В ранней молодости, будучи молодым бедным офицером, он отправился в Индию, а вернулся очень богатым человеком. Когда еще девчонкой я спросила, как ему удалось это, он ответил: «Помни, Каролина, если у человека есть в жизни великая страсть, он должен на все пойти ради нее. Кто хочет одновременно служить королю, Богу и семье, удовлетворить собственную совесть и свою великую любовь, всегда проигрывает и погибает от отчаяния. Этот мир придуман для сильных. Только сильные могут быть хорошими… позднее…» — Она вновь на секунду замолкла и, смеясь, закончила: — Но я опасаюсь, что для дедушки Джона это «позднее» еще не наступило. Он так же одинок, оторван от людей и равнодушен к миру, как и всегда. А жаль… Мне кажется, что я могла бы его очень любить.

— А мне кажется, что по-своему ты любишь его… — Джо подошел, взял в руки голову Каролины и заставил ее посмотреть ему в глаза. — В глубине сердца тебе грустно, Каролина, что твой дедушка Джон, стоящий на краю могилы человек, не считает тебя своей любимицей. Казалось бы, что это чуть ли не его обязанность. Такая красивая, милая, лучезарная молодая родственница, он знает ее с детских лет и… ничего. Но если мы вспомним, что ты не захотела посвятить себя предмету его глубочайшего интереса, то…

— В конце концов я имею право поступить так, как хочу!

— Значит, не отказывай в этом праве и генералу Сомервиллю.

— Вижу, что либо я представила его в слишком розовых тонах, либо себя, не желая того, в слишком черных. Но ты все поймешь, когда познакомишься с ним. Возвращаясь к теме…

— Думаю, нет необходимости возвращаться к теме твоего визита. Эта книга, — он показал на стол, — только выиграет, если я несколько дней не буду видеть пишущую машинку. Огромный дом, полный скульптур, несравненно более древних, чем старый дедушка, а среди них снует седой индус-слуга, который вот уже полвека ни на один день не покидает своего господина. Всегда обожал такие вот идиллические картинки и чувства. Там ведь, конечно, есть старый индус-слуга?

— Откуда ты знаешь?

— О Боже! — вздохнул Джо. — Я даже знаю, как его зовут: Чанда, правильно? Ну да… Что иное мог бы означать тот пассаж в письме, где дедушка вспоминает об ожерелье из ракушек, которое сделал для тебя Чанда?

— Я забыла о письме.

— А я нет, ибо Джо Алекс не забывает ни о чем… кроме чая. Он совершенно остыл. Может быть что-нибудь хуже холодного чая, Каролина?

— Может, — ответила она, подняв глаза вверх. — Чрезмерная скромность. Но не пугайся, тебе она не грозит.

Джо с отвращением поставил на стол чашку чая.

— У твоего дедушки есть телефон?

— Безусловно.

— Надеюсь, ты помнишь номер? Но если нет, то он, конечно, записан в том маленьком черном блокнотике, что лежит в твоей сумочке. Я закажу срочный разговор и прошу тебя предупредить генерала Сомервилля о нашем приезде.

— Когда ты хочешь отправиться?

— Где точно расположено поместье?

— В Девоншире.

— Прекрасный Девон! Единственный теплый уголок нашей мрачной ревматической родины. Ничего странного, что твой дедушка осел там после сорокалетнего пребывания в Индии. В Шотландии и даже в Лондоне его старые кости давно бы уж покоились в семейном склепе.

Девон! Чудесно!

Алекс направился было к телефону, но внезапно остановился.

— Давай поговорим еще минуту. Не нужно, чтобы все было слишком стремительно. Генерал не должен догадываться, что мы мчимся к нему, сломя голову.

Загрузка...