Учитель

ГЛАВА X

Развязка наступила раньше, чем думал Дмитрий.

Как-то утром, переехав через реку, Дмитрий пошел в фабком к Ивану Григорьевичу.

Тот ругался по телефону с администрацией из-за недоданных рабочим двадцати штук рукавиц. Повесив трубку, Иван Григорьевич поздоровался с Сетовым.

— Скоро пускаете говорильню?

— Какую? — опешил Дмитрий.

— Да школу… У меня парень перешел в восьмую группу, он стихи пишет… Говорит купи, папка, ботинки с узкими носками.

— Хорош! — подтвердил Дмитрий. — Ну, а ты бы, Иван Григорьевич, его на производство взял. А? — лукаво заметил Дмитрий.

— Поди ты, — рассмеялся Иван Григорьевич. — В чернорабочие — молод, а к машине разве можно допустить. Что мы вредители? А про скандал знаешь? Провалились на экзаменах в вузы наши. Пришли как побитые, просят работы почище. Я им сказал, учились бы лучше, ну и были бы студентами. Теперь идите к своим тятькам, и пусть они вас ремнем по спине погладят.

— Кому отказал-то?

— Рыжакову-сынку, Леньке, Перфильеву, Зубареву, девчонкам. Человек пятнадцать приходило.

Дмитрий насел на Ивана Григорьевича.

— Ты во всем виноват. Ты… — В школе порядок и чистота, ну и отлично. А не замечают, что школа выпускает чистеньких ублюдков, потерявших аппетит к работе, да и не умеющих работать. Дети мечтают об узконосых ботиночках. Твой же сын. Папаша восхищается тем, что сынок пишет скверные стихи, ежедневно ходит в кино, болтает чушь об искусстве и рисует масляными красками дрянненькие пейзажики. Ты же сам говоришь, что такого не пропустил бы на производство. А как ты думаешь, в вузах дураки сидят, пропустят такого пожмут руку и начнут из него инженера делать. Разве такие инженеры стране требуются? — говорил горячо Дмитрий, наседая через стол на своего приятеля.

— А кого ты дня три-четыре тому назад прогнал отсюда. Детей своих товарищей? Думаешь спасибо скажут?

— Вы виноваты! Зачем плохо учили, — грохотал Иван Григорьевич. — Я вас, учителей, под суд отдам.

— Отдавай, не боимся! — кричал Дмитрий. — Вы виноваты.

— Вы лодыря корчили, а мы виноваты?

— Лодыря? — Ах ты чорт. Ты знал, что я с ума сходил, а ни разу не поднял вопроса, в чем дело?

Они стояли друг перед другом, сжимая кулаки. Лицо почтенного Ивана Григорьевича стало багровым. Он был смешон в своем гневе.

Дмитрий откинулся от стола, бухнулся в кожаное кресло и захохотал. Потом вынул папиросу, закурил и предложил Ивану Григорьевичу.

— Пошел ты к чорту! Ты мне зубы не заговаривай. Думаешь я забуду всю вашу школу отдать под суд? Нет уж не забуду.

— А теперь поговорим по приятельски, — предложил Дмитрий. — Успокойся, Иван Григорьевич. Школа делает не то, что нужно стране. Нужны надежные кадры строителей, нужны светлые головы и мозолистые, умелые руки. А у нас что? Старая гимназия, но без древних языков. Парыгин и его спутники сумели втереть всем вам очки. Черное сделали белым, и белое черным. По всем брат правилам науки и техники. Не подкопаешься.

— Что же прикажешь делать? — вздохнул Иван Григорьевич.

— Прежде всего вскрыть то положение, которое создалось, по цехам. Обсудить вопрос что ли. А потом вынести на общее родительское собрание. Конечно, придется договариваться с Губоно.

По выходе из фабкома Дмитрий столкнулся с группой ребят, возбужденно толпившихся у дверей. Это были ученики, выпущенные нынешней весной. Увидав учителя, они посторонились.

— Дмитрий Васильевич, вас то и надо! — Леня Рыжаков горячо приступил к Дмитрию.

— Мы вас третий день ищем. На квартире сказали, что в деревню ушли. Сегодня забегал к вам, говорят, в школе. Ну, думаю, незадача! Встретил ребят — вот их — прут сюда ругаться, не берут на работу.

— Дмитрий Васильевич, — прервал Рыжакова Перфильев, — понимаете, такая незадача: не поступили в вуз, теперь нигде работы не найдешь, то не член союза, то квалификации нет…

— Да не в этом дело, — приступил Зубарев, — главное затирают, что отцы зарабатывают. Нечего вам делу учиться, говорят.

— А в школе ты что делал? Не учился? — спросил Рыжаков.

— В школе своя учеба, — буркнул Зубарев.

Другие загалдели. Зоя Подъельных, выставляя перед носом Дмитрия розовый пальчик, затараторила свое.

— Представьте, я пришла в горсовет проситься на должность делопроизводителя, а мне секретарь говорит у нас своих как собак нерезаных. Какая грубость!

— Перестаньте, — окрикнул Рыжаков.

— Да говори один, — сказал Дмитрий.

— У меня факты! — твердо, как заученное, глубоко пережитое, незабываемое изложил Леня: — Из шестидесяти окончивших только двое поступило в вуз, трое в техникумы, остальные никуда. В надежде на вуз прозевали наборы в техникумы. Из Москвы и из Ленинграда, как пробки из бутылок лимонада выскакивали. И ребята еще не могут понять — школа выбросила их на улицу.

— Что же вы предпринимаете сейчас? — спросил Дмитрий.

— Инициативная группа собирает собрание окончивших учеников и их родителей. Уже вывешено объявление, все извещены.

— Вот так встречный план, — заметил Дмитрий. — А мы только что с Иваном Григорьевичам условились об этом.

— А ведь я вам, Дмитрий Васильевич, говорил, что начинаю понимать неполадки в школе.

— Помню.

— Я тоже нынче скатал зря в Политехнический институт. На полсотни рублей наказал отца.

— Ничего. Деньги дело наживное…

— Не в этом дело. Главное надо думать и о тех ребятах, которые сейчас учатся. На тот год в таком же положении окажутся, — ответил Леня.

Рыжаков заканчивал доклад. Народу набралось много. Участь пятидесяти учащихся, никуда не пристроившихся нынче после окончания школы заставила наконец насторожиться родителей. Вспоминались прошлые выпуски: с ними оказалось не лучше. Ребята работали кое-где, многие за год-два забыли, что они когда-то кончали школу второй ступени. Восемнадцатилетние подростки, работая чернорабочими, с негодованием вспоминали о потерянном в школе времени, тогда как ребята из ФЗУ уже стали у станков. Иван Григорьевич — председатель собрания, еле сдерживал возмущенных родителей. Притихшие учителя смиренно сидели в первом ряду: братья Зайцевы, Евгений Иванович, Роза Исаевна, Раиса Павловна; в стороне сидел Оленев, Дмитрий и Бирюков. Хрисанф Игнатьевич ни одним мускулом не дрогнул, когда Леня отчеканил напоследок:

— Итак мы стоим перед фактом — школа не подготовляла ни в вузы, ни работников на производство, ни работников для сельского хозяйства. Что же еще надо? Должна ли школа оставаться такой на фабрике?

— Правильно, — раздались шумные аплодисменты.

— Тише! — прозвенел предфабком. — Все будут говорить. Вечер длинен.

— Слово представляется заведующему школой Хрисанфу Игнатьевичу Парыгину.

Хрисанф Игнатьевич встал. Хрисанф Игнатьевич медленно подвинулся к столу и строго взглянул на учащихся и родителей. Хрисанф Игнатьевич начал говорить. Он выглядел человеком, который чувствует свой вес, солидным, проницательным, умным. Хрисанф Игнатьевич не впервые давал бой. Он опытный водитель молодого поколения: он пятнадцать лет заведует школой, пять лет при хозяине фабрике. Он тысячу юношей выпустил из школы. Чего еще надо? — За Хрисанфом Игнатьевичем авторитет человека твердого, честного. В школе есть непорядки (Хрисанф Игнатьевич не отказывается от них, и сам еще раскрыл ряд недочетов). Но эти непорядки устранимы, если общественные организации, в помощи которых он не сомневался, помогут школе.

— Школу обвиняют в том, что она выпускает недостаточно подготовленных людей. Это неверно. Вот перед нами пример: Леня Рыжаков — сегодняшний докладчик. Разве это недостаточно развитой мальчик? Да я горжусь тем, что из нашей школы выходят такие, с широким будущим, значительные люди. Ведь он сделал замечательный доклад. Так увлечь слушателей. Ошибка его заключалась в том, что он по неосведомленности своей упустил общую структуру народного образования.

Рыжаков хотел перебить Парыгина, но остановился. Напряжение усиливалось. Хрисанф Игнатьевич начал говорить о системе работы. Он гордо выпячивал грудь, раскрывал широко руки, входил в азарт. Хрисанф Игнатьевич походил на римского консула, выступавшего перед толпой. Толпа внимала. Хрисанф Игнатьевич стоял недосягаемый, самый умный среди собравшихся.

— Школа честно выполняла программу Наркомпроса, школа до сих пор была на лучшем счету в Губоно и она, я уверен, останется такой. Настоящее событие, взволновавшее население, лишь отголосок вполне понятного нервного потрясений, потерпевших первую жизненную неудачу юношей, не поступивших в вуз или не принятых на производство. Я уверен, что, при достаточной настойчивости, все эти юноши устроятся и будут вспоминать школу добром, — она дала им знание, поставила их на дорогу.

Раздались отдельные аплодисменты. Многие были убеждены столь веской и внушительной речью. К тому же за окном темнело, под успокаивающей надежный бас Хрисанфа Игнатьевича клонило ко сну. Человек пять поднялось с мест. Ворчали:

— Заварили кашу из-за пустяков. Пусть сами теперь разделываются — шут их подери.

Иван Григорьевич обрушился на желавших покинуть зал.

— Мы решаем судьбу наших детей! Правильно я говорю?

— Правильно! — заорали затихшие было ребята.

— Слово в порядке очереди имеет товарищ Зубарев.

— Товарищи, — встал Зубарев, — я как один из родителей, выпущенных нынешней весной из школы учеников, должен сказать, что действительно ребята учились плохо. Мой Санко, как придет из школы, навертывает коньки и айда кататься на весь вечер. Когда спросишь — заданы ли уроки, — не заданы. А вышло на проверку провалился на экзамене и по физике и по обществоведению. Надо сказать прямо, товарищи, чтобы учителя крепко взялись за ребят. А потому просить Хрисанфа Игнатьевича.

Санко Зубарев поднял руку. Председатель дал ему слово. Неокрепшим баском краснеющий Зубарев деловито вышел на середину.

— Отец совершенно неправ. Дело, товарищи, не в том, что учащийся идет после занятий на каток. Физкультура — полезное дело. После занятий отдыхаешь на катке и заряжаешься для новой работы. Я говорю отцу, что всегда буду заниматься физкультурой, потому что это дело полезное, повторяю. А докажет ли мне отец, что после работы на фабрике полезно выпить, а он говорит каждый раз об этом, когда напьется. Тоже отдыхает за водкой. Докажет?

Публика захохотала. Отец Зубарев буркнул:

— Пащенок! Приди вот домой.

— Стой, дай слово сказать.

— Я ему, шельме, скажу. Перед всем народом. Что я один пью, позволь задать вопрос?

— Не ты один, — ответил сын. — Я это к примеру о пользе физкультуры.

— Не к чему было отца выставлять! — сердился отец Зубарев.

— Обожди, дома скажешь! Верно парень говорит.

— Я продолжаю. Учащиеся всегда будут бороться за то, чтобы их работа была распределена во времени правильно. Действительно, надо только в школе проходить программу. При хорошем преподавании это сделать можно. Но почему я провалился по физике? На уроках физики нас Ермолаев смешил больше, а не учил. Отсюда несерьезное отношение. Мы говорим — так нельзя теперь, когда поняли это, а ведь преподаватель должен это знать. Ребята подтвердят.

— Верно!

— Вот. А по обществоведению сам подкачал. За лето не следил за текущими событиями. Тут я никого не виню.

— Слово имеет работница Бутусова!

— Я, товарищи, — горячо выступила Бутусова, — как мать семерых детей, работаю на фабрике, муж инвалид, не могу следить за ребятами. Один в яслях, двое на детской площадке, двое в первой ступени, одна во второй, одна девка взрослая на фабрике. Нам с Анной едва справиться со стиркой на ребят, накормить их, а не то, что следить за программами. — Она, наступая на Парыгина, кричала: — куда теперь дочь моя денется. Тоже на экзаменах провалилась. А я знаю почему? Могу я понять, малограмотная, что к чему? Не могу. Раз вам доверило рабочее правительство детей рабочих, вам и следить надо. Нам — рабочим и на фабрике дела по горло. Раз программы или учителя не подходят, надо перестраиваться, чистку наводить, а нечего благодушествовать, да усы расчесывать. Я, товарищи, требую, чтоб проведена была экстренно чистка школы под рабочим контролем, а не оставлять это дело так, не подходить к делу с прохладцей.

От печки из гущи ребят выпорхнула Зоя Подъельных.

— Представьте наше положение… Представьте, я прихожу к секретарю райисполкома, прошусь принять делопроизводителем, а он говорит: «у нас их как собак нерезаных»… Представьте на фабрике заводоуправление предлагает более чистую работу, на сортировку бумаги, а фабком не про пускает, говорит у нас из ФЗУ есть настоящие квалифицированные работницы. Представьте наше положение…

Встал Дмитрий. Хрисанф Игнатьевич пошевелился на месте. Роза Исаевна и Раиса Павловна вытянули шеи, выставив вперед круглые, маленькие головки.

— Товарищи! — начал Дмитрий. Ребята у печки встретили Дмитрия шумными аплодисментами. Он говорил о системе народного образования. — Вопрос упирается в отрыв школы от того строительства, которым охвачена страна. Но для новой школы нужны новые люди. Нужно, чтобы школа выпускала не только знающих и работоспособных людей, но и людей понимающих, за что они будут бороться. Могла ли наша школа выпустить таких борцов. Нужно обдумать тщательно каждый шаг школы. На ней вся ответственность за воспитание ребенка, за его будущее. Прежде всего нужно очистить нам, педагогам, свои собственные ряды. По договоренности с Союзом работников просвещения и от имени инициативной группы учителей я заявляю, что мы в ближайшие дни проведем самоочищение. Это заставит каждого из нас проверить себя, подготовиться лучше для серьезной работы по воспитанию будущих строителей социалистического общества, — закончил свою речь Дмитрий.

— Вопрос о моей отставке должно быть уже решен? — важно встал и спросил Хрисанф Игнатьевич председателя собрания.

— Что вы? Вы еще у нас поработаете! — удивленный вопросом ответил Иван Григорьевич.

— Но под контролем, — добавил кто-то из присутствующих благодушно.

— Благодарю вас, — откланялся Хрисанф Игнатьевич и пошел через залу, не смотря ни на кого.

Тогда нервно дрожа, вскочил с места Татьянин.

— Граждане, это не подход к делу. Мы будем жаловаться в Губоно, доведем дело до Наркомпроса, поедем в ЦИК, но так не оставим. Это запугивание в то время, когда к специалистам должны относиться со вниманием, лелеять и беречь их. Здесь некультурный Сетов договаривается с секретарем о проведении самоочищения. А кто секретарь Рабпроса? Даже не учитель, простой выдвиженец-рабочий. И они вершат дело. В знак протеста я также, как всеми уважаемый Хрисанф Игнатьевич, удаляюсь с собрания.

Размахивая руками, торопясь, задевая за стулья, он ринулся к выходу.

— Богомаз! — звонким голосом крикнул один из учеников.

— Теперь разрешите поговорить мне, — начал Иван Григорьевич, когда улеглось волнение, вызванное уходом двух учителей.

— Конечно, к переорганизации школы мы отнесемся серьезно. Напрасно так думает Евгений Иванович, что самоочищение, выплывшее в силу необходимости, нелепое дело. Самоочищение даст очень многое учительству для понимания задач, перед которыми стоит школа. Вот на этих-то задачах мне и хочется остановиться. Дмитрий Васильевич хорошо рассказал… Наши дети должны обладать знаниями. Но знание, товарищи, знанию рознь. Поп тоже учился, поп тоже многое знает. Нужны ли нам знания попа?

Иван Григорьевич развел в недоумении руками.

— Нет, — крикнули из зала. — Дальше? — Иван Григорьевич продолжал:

— Возьмем дворянство, буржуазию. Иной из них считался необыкновенно знающим человеком, лишь потому, что знал к какому мясу какая подливка требуется и к какому вину какая закуска нужна. Нужны нам такие знания?

— Весело говоришь!

— Можем обойтись и без вышеприведенных знаний. Спросим при случае Зубарева, что полагается к водке и конец делу.

— Опять Зубарев! Нечего на собрание звать, ежели срамить задумали.

— Не обращай внимания! Валяй Ваня дальше.

— А следовательно нам надо твердо знать, чему наш ребенок должен научиться в школе, чтобы быть надежным общественником и борцом, подкованным в научном отношении безукоризненно… А для этого нужно что? Нужно чтоб фабрика стала школой, а школа слилась с фабрикой.

Горячка реорганизации школы кончилась. Странно было видеть сразу опустившегося, постаревшего Парыгина. Последние слова его были: «не поминайте лихом». Но было видно, что и сам Хрисанф Игнатьевич не верил этому… Старая школа распадалась. Не слышно было хихикания Евгения Ивановича. На его место приехал молодой парень из художественного техникума. Не слышно было и смешка Ермолаева. По слухам, назначенный Губоно заведующим семилеткой где-то в глуши, он напустил на себя слишком барский вид и был кандидатом на вылет. Ушла из школы и Роза Исаевна. Она не могла мириться с тем, что ею — командует, по ее выражению, «какой-то без образования рабочий». Раиса Павловна осталась. Ее уроки рукоделия сняли с программы, оставив только кружок для желающих, но оставили секретарем, ценя ее усидчивость и пунктуальность в работе. Приехал новый физик. Он был уже пожилой человек, настолько ласковый и тихий в обращении, что Дмитрий заметил Бирюкову:

— Больно хитер физик.

— Хорош, — одобрительно ответил Иван Степанович. — Зато не безграмотный Ермолаев, сидевший на Краевиче.

— О, да ты брат и физику начинаешь обнюхивать, — пошутил Дмитрий.

— Точные знания не преграда коммунисту, — отважно отмахнулся Бирюков.

Преподавателя химии в Губоно не нашлось. Точно тень Хрисанфа Игнатьевича витала над учительской, мстя за себя, когда совещались новый заведующий, Дмитрий, Бирюков и Оленев, как выйти из положения.

— Стой, ребята, — вдруг вскрикнул Бирюков. — Нашел учителя.

— Кого? — устремились на него.

— Да, Пал Палыч. Временно поработает.

И верно Павел Павлович оказалось лет пять или семь преподавал когда-то химию.

— Но Пал Палыч. Хоть и грех мне партийцу божиться, но ей богу поколочу, если сорвешь из-за пьянки работу, — наказывал Бирюков Павлу Павловичу.

— С химией справлюсь и с уклоном производственным справлюсь, потому что каждый винтик на фабрике мне знаком, но за другое — не осуди.

— Осужу, — твердо сказал Бирюков. — Все осудим.

— Видно до каникул придется терпеть, — сокрушенно ответил Пал Палыч.

Братья Зайцевы, восторженно перебивая друг друга, говорили Дмитрию.

— Мы интеллигенты хотим работать, мы отдадим школе все, что имеем, но… Какое порабощение было при Парыгине… Ужас!

— И как мы умеем терпеть и не умеем бороться, — страдальчески закончил Иннокентий Фомич.

Из квартиры Хрисанфа Игнатьевича, приглашенные инженеры с фабрики, устраивали кабинет для работы по бумажно-целлюлозному уклону.

Дмитрия насмешила Таня Беляева и Кондаков. После собрания учащихся, на котором и учителя и представители организаций и сами учащиеся разъяснили ребятам смысл реорганизации школы, Таня, не поняв многого, спросила Дмитрия.

— А за что же все-таки уволили Хрисанфа Игнатьевича?

— Вот дура! — возмутился Кондаков, за лето сделавшийся теперь большим подростком. — Хоть кол на голове теши.

— Кондаков, стыдись, — остановил Дмитрий.

— Дмитрий Васильевич, да неужели не ясно? Группы «А», группы «Б» — на чистеньких и грязных разделял, от труда отвлекал, зубрить заставлял… Ну не ту классовую линию вел.

Дни пошли ровными, неторопливыми, но податливыми шагами. Неудавшийся в прошлом году методический кружок, был организован и обещал расцвесть в поселковое общество по изучению и воспитанию ребенка.

Первый доклад на методическом кружке о новых задачах школы делал Оленев. Начинался первый год великой пятилетки народного хозяйства. Школа должна была перестраиваться так, чтобы из нее выходили годные для всяких работ, быстро ориентирующиеся, умелые люди.

После собрания Дмитрий вышел из школы с Павлом Павловичем. Была ясная спокойная ночь. Реку переезжали молча, наслаждаясь свежим воздухом и тишиной ночи. Крупные звезды отражались в воде. От построек тянулись четкие, прямые тени. Когда шли берегом, пробираясь между дров, Павел Павлович неожиданно сказал Дмитрию.

— В афоризмах житейской мудрости Шопенгауэр говорит: — «кто запрягает Пегаса в ярмо или подгоняет свою музу кнутом, тот столь же дорого заплатит за это, как и тот, кто через силу будет поклоняться Венере». Так и в нашей педагогической работе можно еще и еще надорваться, Дмитрий Васильевич.

— Ваш дядя Шопенгауэр, как истый буржуазный философ учил умеренности и аккуратности, он заботился о продлении личных наслаждений. Люди работали в одиночку и боялись за свои силы. Мы учим организованности и стойкости. Масса эта вам не великий муж прошлого, а величайшее сосредоточение разума и силы. Устанет один, его заменит другой, даже никто и не заметит этого. Так-то, — громко крякнул среди ночи Дмитрий.

На повороте они расстались. Под ногами хрустели высохшие, опавшие листья. Запах увядшей природы вливал новые силы. Хотелось нового цветения, новой весны, через зиму, стужу и будничную творческую работу.