Учитель

ГЛАВА VI

На другой день, после вечера в Нардоме, Дмитрий разыскал комнату, в которую хозяева пускали и с ребенком. Новый дом находился все в том же ряду кооперативных домов, построенных вдоль железнодорожной ветки, соединявшей фабрику с Северной железной дорогой. В новой квартире было сыро и к тому же в широкие щели пола неимоверно дуло. Серафиме не нравились и комната и хозяева. Но делать было нечего. Искать другое помещение было бесполезно. Пришлось согласиться.

Они переехали вечером. Дмитрий вез на санках жалкий скарб, узлы с книгами. Чтобы отгородиться от хозяев — комната к тому же была проходная — Серафима протянула от стены к стене проволоку и повесила цветную ситцевую занавеску. Дети хозяев беспрерывно заглядывали за занавеску, их занимала жизнь новых жильцов. Кровати у них не было, пришлось воспользоваться, наскоро сделанными, козлами и разостлать на них доски. Неуклюжее ложе заняло половину комнаты. Хозяйка, толстая, откормленная с серыми злыми глазами, презрительно поджав губы, следила за тем, как Дмитрий и Серафима устраивались в своем углу.

Серафима с трудом уснула в эту ночь. Из хозяйской комнаты, из-за ситцевой занавески долетал несмолкаемый злобный шопот. Хозяйка делилась с мужем впечатлениями дня.

— Это они о нас шепчутся, — раздраженно заметила Серафима.

— Ну и пусть.

— Если бы мы привезли комод, дюжину венских стульев, да два кованных железом, полных скарба, сундука, эти люди оставили бы нас в покое.

— Здорово, Серафима, — похвалил Дмитрий.

Серафима привстала, казалось, она готова была обрушить на Дмитрия поток укоризны за разочарования и обиды целой жизни. И наконец она разрыдалась, дрожа всем телом, бессильная заглушить вырывающиеся стоны.

В спальне хозяев прекратилось шушукание. Но когда Серафима умолкла, шопот возобновился с удвоенной силой.

В эти дни Дмитрий заметил, что утерял твердо намеченный метод преподавания. Как-то спросил он об этом Ермолаева.

— Какая там твердая почва, — махнул тот рукой. Прорабатывай от сих до сих — и будет. А главное поменьше волнуйтесь. Волнение не обязательно, молодой человек.

Оленев по прежнему неохотно бывал в учительской. Луиза Карловна была в восторге от него. Она уже слышала о необыкновенном впечатлении, произведенном Оленевым на дам из за «китайской стены».

Как-то после занятий, когда в учительской кроме Дмитрия были Оленев и Луиза Карловна, разговорились о делах. Говорил Оленев.

— С внешней стороны школа образцова. Но я убежден, что только с внешней. В школе нет ученических организаций. Школьный комитет выбран под руководством Парыгина, с его благословения. А кто секретарь школьной комсомольской ячейки? — Сын церковного старосты. Хрисанф Игнатьевич, всеми уважаемый спец и организатор. Но в старших группах почти отсутствуют дети рабочих. Пол в школе блестит, ребята приносят удовлетворительные зачеты. На первый взгляд чего же еще пожелать? Коллектив учащих у нас не сплочен. Каждый против всех и все против одного.

— И к тому же ни у одного нет твердой установки в работе, — заметил Дмитрий.

— Предлагаю создать оппозиционную группу в противовес Парыгину, — предложила Луиза Карловна.

— Я воздерживаюсь, — уклонился Оленев — и, не прощаясь, вышел из учительской.

— Что же и нам пора? — поднялся Дмитрий.

В коридоре его догнал ученик выпускной группы Леня Рыжаков.

— Дмитрий Васильевич, мне нужно поговорить с вами.

Они вошли в свободный от занятий класс. Рыжаков говорил горячо и напористо.

— Мы, группа комсомольцев и ребят из рабочих, собрали недавно собрание. Душно в школе. И многое нашли, да никто не поверит нам: школа на лучшем счету в Губоно. Матери без ума от Хрисанфа Игнатьевича и Розы Исаевны. Они так ласковы с родителями. А мы занимаемся и… точно тупеем. Воздуха мало, — закончил Леня.

— Подумаем, Леня… А потом при случае поговорим — пообещал Дмитрий.

— Мы верим вам, — горячо сказал Леня, пожимая руку Сетова.

Дмитрий с радостью думал о том, что наконец и дети начинают догадываться о положении в школе. Этого еще не было осенью.

— Мы еще повоюем, — шептал Дмитрий, нервно потирая виски.

Дома его встретила потоком жалоб Серафима. Она дрогла от холода, возмущалась от подозрений следившей за каждым ее шагом хозяйки.

— Я ходила на старую квартиру досыта наплакалась. Как там хорошо было.

— Ну что же делать?

— Надо искать другую комнату. — Серафима истерически вскрикнула и побледнела от внутренней боли.

— Митя, — позвала она. — Кажется сегодня я рожу. Мне страшно…

Приступ боли прошел и не повторился до вечера. Серафима прилегла было на кровать отдохнуть. Кто-то, любопытствуя, приподнял край занавески.

— И родить спокойно не дадут, — зло сказала Серафима.

Хозяйка ушла в свою комнату сообщить мужу новость. На смену ей пришли детишки. Они глазели из кухни в щелки дощатой переборки.

— Пойдем, — решительно сказала Серафима, — с трудом поднимаясь с кровати.

— Куда? — спросил Дмитрий.

— В родилку, глупый.

Было уже темно. Вдоль полотна железной дороги, по которому шли они, изредка попадались прохожие. Уже давно пропел пятичасовой гудок.

Серафима перед разлукой заботливо наказывала Дмитрию не тратить лишних денег.

— Есть горячий обед — значит весь день сыт.

В тесной прихожей родильного приюта было необыкновенно тихо. Только где-то в дальней комнате неистово кричала женщина, да всхлипывал новорожденный где-то поблизости. Серафима боязливо прижалась к Дмитрию. Он шопотом сказал, что-то успокаивающее, остро до боли понимая, что успокоить ее сейчас нельзя, что облегчить ей предстоящие муки невозможно. Ей, одной ей, нужно будет страдать. Он с робостью привлек ее и прошептал:

— Сима, не бойся… Ничего не случится.

Дмитрий понял, что Серафима всем существом своим прислушивалась к страшному крику женщины в дальней комнате. Как-то сразу она сделалась чужой, затаенной.

— Боишься? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — Надо кого-нибудь разыскать здесь. Не стоять же в коридоре? — и отчужденная, не глядя на Дмитрия, направилась вглубь помещения.

Из соседней комнаты тихо вышла женщина. Увидав Серафиму и привычно оглядев ее, она остановила ее вопросом:

— Вы, родить?

— Да, спокойно, уверенно ответила Серафима.

— Схватки были?

— Были.

— Идемте за мной. Нужно раздеться. Я позову дежурную акушерку.

Дмитрий наблюдал за ними из дверей. Они говорили шопотом мирно и серьезно о чем-то, присущем только женщинам.

Потом сиделка вынесла Дмитрию узел с платьем Серафимы.

Она выглянула из дверей уже одетая в зеленоватый, потертый, короткий халат. На ногах у нее были стоптанные старые туфли. Дмитрию стало жаль Серафиму до боли. Хотелось помочь. Он неуверенно шагнул к ней. Серафима улыбнулась. Но сиделка остановила.

— Идите, идите… Вам больше здесь нечего делать.

— Итти? — спросил Дмитрий Серафиму.

— Ну конечно, — засмеялась она. И снова показалась Дмитрию чужой и далекой.

— Постой, — остановила Серафима словно догадываясь о его переживаниях. — Сейчас придет акушерка и осмотрит меня. Подожди там в коридоре.

Она скрылась за дверью вместе с сиделкой.

Дмитрий остался один в подавляющей тишине. Крики женщины неожиданно стихли. На смену им пришла суета нескольких человек. И вдруг испуганно и громко, точно защищаясь на жизнь и смерть, тишину расколол голос новорожденного. Мимо Дмитрия по коридору прошла сиделка вместе с другой женщиной, — повидимому, акушеркой; они вошли в комнату, где оставалась Серафима. Дмитрий отвернулся, чувствуя, что сейчас он выглядит необыкновенно глупо. Спустя несколько минут акушерка вышла.

— Все благополучно, — сказала она — роды начнутся часа через два.

— Через два часа? — спросил Дмитрий, точно в этом было что-то влияющее на ход родов. Слова с трудом доходили до его дознания.

— Сухариков кондитерских не забудьте принести, — сказала акушерка и, распрощавшись с Дмитрием, пошла к Серафиме.

Больше нечего было делать. Дмитрий собрал в узел вещи и вышел на крыльцо.

Кругом было по прежнему пустынно; уныло чернели постройки. Ветер доносил несмолкаемый шум фабрики. Где-то далеко лаяла собака.

Увидав из кухни Дмитрия, проходившего с узлом вещей в свою комнату, хозяйка насторожилась, в ожидании новостей. Однако, он прошел, не сказав ни слова. Тогда, не вытерпев, она осторожно, ступая на цыпочках, оттянула занавеску, перегораживающую комнату, и заглянула к Дмитрию.

— Серафима Андреевна там? — многозначительно спросила она, и ушла в свою комнату поделиться новостями с мужем. Слышно было как дети громко переспрашивали мать:

— Что маленький родился?

Дмитрия поражала неведомо откуда нахлынувшая пустота. Ни мыслей, ни переживаний. Недоставало Серафимы? Нет не то. Плохая обстановка кругом? Живал и хуже. Так что же? Дмитрий присел к столу и жадно закурил. За окном падал снег. Одиночество становилось нестерпимым. Серела стена коровника. Дмитрий оделся и вышел на улицу. Хотя и торопиться некуда было, но шел он быстро. Проходя мимо старой квартиры, где теперь жил Оленев, он остановился. Оленев сидел за столом над книгой. В позе его Дмитрий увидел ничем ненарушимое спокойствие. Мимолетное чувство зависти овладело им. Незаметно для себя он дошел до родильного дома. Постояв несколько минут в совершенной тишине, Дмитрий решил свернуть на Советский проспект. Здесь было много гуляющих, много света. Среди улицы шумной кампанией бежали лыжники. Передний быстро и легко приседал, могуче отталкиваясь палками. За ним, догоняя, поспевали другие. Дмитрий завернул в Нардом, прошел в библиотеку, разыскал свободное место и взял газету. В передовой говорилось об урожае, о колхозах, о необходимости поднять выход товарного хлеба.

Прочитав газету до подписи редактора, он вспомнил, что сегодня в восемь заседание школьного совета.

Открывая собрание, Парыгин обвел взглядом присутствующих и спросил:

— На лицо все?

Раиса Павловна, вслед за Парыгиным оглядела сидевших в комнате и, наклонившись к столу, ответила:

— Все.

— Заседание школьного совета считаю открытым, — объявил Хрисанф Игнатьевич.

Толстый Ермолаев без устали шевелился на месте, точно стул под ним был особенно жестким.

Бесстрастно молчал Оленев. Братья Зайцевы, сидевшие друг против друга, вынули по блокноту и в тоже мгновение застыли с карандашом в руках, сосредоточенно прислушиваясь, что скажет заведующий. Роза Исаевна замерла в тихом смирении, готовая в любой момент согласиться с Парыгиным. Татьянин, изящно изогнув голову, словно священнодействуя, чертил на бумаге сложнейший рисунок. Луиза Карловна, сидя у печки, вдали от стола, нахмуренная, пыталась изобразить недовольство окружающих. Всем своим видом она говорила: «наш зав грубиян, деспот, не ценит людей и хотя все перед ним трепещут, но я… не боюсь его, не боюсь, не боюсь»… И только один Павел Павлович, как всегда безучастно, приготовился слушать, думая вероятно всего скорее об оставшейся водке в графине, — хватит или нет на похмелье, когда он придет домой с заседания.

Представитель комсода, деловито нахмурясь, углубился в рассмотрение бумаг, принесенных им с собой для доклада. Леня Рыжаков кипел от нетерпения, готовый дать бой заву.

Кроме педагогов на собрании присутствовали: представитель от родителей, рабочий, и шустрая Зоя Подъельных, представительница от учащихся, шаловливо шептавшаяся с соседом, не замечая сосредоточенности присутствующих. Хрисанф Игнатьевич торжественно объявил:

— Повестка дня следующая: первое — о смотре школы; второе — распределение средств, полученных от комсода и третье — разное. Какие-либо дополнения или изменения есть? — и не глядя ни на кого, с чувством превосходства над окружающими, иронически улыбаясь добавил.

— По первому вопросу слово для доклада имеет представитель комсомола, товарищ Кряквин.

Братья Зайцевы изподтишка, недоверчиво взглянули на комсомольца. Татьянин начал рисовать еще прилежнее…

Кряквин, чувствуя окружающее недружелюбие, взял сразу уверенный и решительный тон.

— Товарищи, по примеру других районов и наш райком комсомола, решил произвести смотр здешней школы II ступени. Задачи этого смотра следующие…

Заглядывая в листок бумаги, он начал излагать собранию цель предстоящего смотра. По мере того, как он говорил, речь его текла все ровнее. Вероятно, он обстоятельно приготовился к докладу среди учителей.

Когда Кряквин дошел до методов работы, Ермолаев, шумно задвигался на месте. Иннокентий Фомич переглянулся с Викентием Фомичем, а Татьянин небрежно заиграл карандашиком в руке. У всех на лицах выразилось единодушное недоумение: — «разве комсомолец может понимать что-нибудь в методах?..».

Кряквин продолжал:

— Товарищи, мы не входим в сложные детали педагогики. Мы недостаточно к этому подготовлены, но мы настойчиво будем бороться хотя бы на первый раз против задаваний на дом. Мы не знаем как нужно преподавать, чтобы избежать домашней работы, но ни в коем случае не позволим чтобы ребята сидели по четыре-пять часов дома за учебниками, а чаще всего за переписыванием с грязновой тетради на чистовую. Ребята должны заниматься умственным трудом 5—6 часов в сутки, максимум 7, а они занимаются 10—12 часов. Это недопустимо. В школе 5—6 часов, в кружках 2—3 часа, да еще дома 4—5 часов. Надо поставить преподавание таким образом, чтоб ребята усваивали знания только в классе.

Кряквин еще долго говорил о различных непорядках школы, старательно избегая задевать личности. Заметно было, что Кряквин от ребят знал кое-что и о Парыгине, и о Ермолаеве, который на уроках, говоря о современности, систематически дискредитировал каждое новое начинание так, что у ребят создавалось несерьезное, а иногда и насмешливое отношение к действительности; знал, вероятно, и о причинах ухода нынешней осенью молодого учителя-географа. Кончил он среди общего настороженного молчания.

— Кто имеет вопросы? — спросил Хрисанф Игнатьевич.

Осторожненько, придвигаясь к Кряквину, первый вопрос об организационной стороне дела задал Иннокентий Фомич. Потом усмехнувшись всезнающей улыбкой, спросил об организации смотра Татьянин. На лице его была крепкая уверенность, что Кряквину не справиться с делом, а преподаватели, по его твердому убеждению, не помогут.

— Мы ждем, товарищи, помощи от вас, — ответил Кряквин на одно из замечаний.

По докладу, с записной книжкой в руках, придвинувшись со стулом к столу, начал говорить Ермолаев…

После собрания Дмитрий вышел с Луизой Карловной.

— Пожалуйста, идемте со мной.

Та удивленно посмотрела на него.

— Я вам объясню все, — сказал Дмитрий.

Снег перестал сыпать. Ночь была темная, глубоко запорошило тропинки. Луиза Карловна бросала в Дмитрия комками снега.

— Ну, верный муж, — хохотала она.

Когда они дошли до родильного дома, Дмитрий остановил Луизу Карловну.

— Будьте добры, зайдите сюда, — указал он на крыльцо. — Вы, вероятно, знаете служащих, а то мне ночью неудобно.

— Зачем? — удивилась та.

— У меня там жена.

Оставив Дмитрия, Луиза Карловна стала стучать в двери.

— Кто? — послышалось изнутри дома.

— Вера Павловна, это вы? — узнав по голосу, ответила Луиза Карловна.

— Да, — откликнулась акушерка и открыла дверь.

— Скажите, как Сетова, жена учителя?

Сердце у Дмитрия забилось. Было очень тихо, только далеко на фабрике шумел выпускаемый пар. Дмитрий услышал простую, заученную фразу акушерки:

— Благополучно, дочь.

Утром он стоял около Серафимы, похудевшей и бледной, лежавшей неподвижно. Рядом на кроватке спало сморщенное, со старушечьим лицом, маленькое неподвижное существо. Дмитрий с удивлением смотрел и на осунувшуюся Серафиму и на это, казавшееся нахмуренным, умное старческое лицо ребенка.