Учитель

ГЛАВА II

Присмотревшись к школе Дмитрий понял, что Синицын был прав. Он будет здесь чужим, нежелательным свидетелем казенщины, рутины. Учителя приходили утром на работу и сразу расходились по домам, как только кончались уроки. Один лишь Хрисанф Игнатьевич жил при школе, — после занятий он надзирал за уборщицами, наводившими чистоту и блеск в классах. Школа занимала большое двухэтажное каменное здание. Светлые комнаты ее были просторны. Хрисанф Игнатьевич чувствовал себя в школе как дома, и за пятнадцать лет не было еще случая, чтобы он пропустил занятия.

Как-то после уроков Хрисанф Игнатьевич показывал Дмитрию школу. Его класс был полон склянок, приборов, реактивов. Хрисанф Игнатьевич любил и лелеял свой предмет. В каждой комнате стояли тщательно запертые шкафы, полные всякого школьного добра. Хрисанф Игнатьевич знал его наперечет. Распрощался в тот раз Парыгин с Дмитрием мягко, обещая помощь советом, просил не смущаться отдельными промахами, работать трудолюбиво, с любовью к делу.

— Вы только начинаете педагогическую деятельность, а она так сложна, — говорил Хрисанф Игнатьевич, пожимая руку Дмитрию. — Будете ошибаться, не волнуйтесь, обдумайте как следует и снова принимайтесь за дело.

Но все же, несмотря на кажущуюся приветливость, Дмитрий улавливал в глазах Парыгина холодные, злые огоньки.

Недели через две после начала занятий Хрисанф Игнатьевич обходил классы. Ермолаев шутил:

— Се грядет царь…

Луиза Карловна нервничала. У нее на уроках особенно шумно вели себя ребята.

— Почему же когда я вошел в класс, стало тихо?

— Вас боятся, — смущенно ответила Луиза Карловна.

Парыгин насупил брови.

— Я умею вести себя со школьниками. Вам следует поучиться.

Луиза Карловна не нашлась, что ответить и замолчала. Никто из учителей не поддержал ее.

Из класса обществоведа Бирюкова Хрисанф Игнатьевич пришел возмущенный. Он шумел, не стесняясь преподавателей.

— Вы партиец, а ребята у вас не знают в чем отличие Второго Интернационала от Третьего. Это безобразие. Надо, дорогой товарищ, подготовляться к урокам тщательно.

— Позвольте Хрисанф Игнатьевич, — останавливал безуспешно Парыгина Бирюков. — Вы просто спросили отстающего ученика.

Парыгин не унимался:

— Молодой человек! Не имея достаточно опыта в педагогике, опасно брать на себя такое ответственное занятие — учить массы.

— Я также отвечаю за работу, как и вы, — защищался Бирюков.

— С меня не спросят кто учил, а чему научили, — оборвал Хрисанф Игнатьевич. — Я знаю каждого ученика своей школы. Зубарев, которого я спросил, отлично идет по химии, естествоведению, это развитой мальчик, и вдруг по обществоведению он отстающий, на что это похоже?

Бирюков мялся, краснел и оглядывался на преподавателей. Евгений Иванович хихикал. Роза Исаевна печально глядела на обществоведа, Раиса Павловна снисходительно улыбалась: у нее на уроках рукоделия обстояло все благополучно. Бирюков неожиданно вспыхнул и, хлопнув дверью, прокричал:

— Я хоть и молод и может быть глуп и не знаю ни черта в педагогике, но я твердо уверен в том, что все вы здесь не стоите и руки рабочего парня.

В учительской опешили от такой выходки Бирюкова. Хрисанф Игнатьевич хранил невозмутимое спокойствие.

— Ну и чудак! — соболезнующе произнес Иннокентий Фомич.

— Хи-хи-хи, — засмеялся Татьянин.

— В райкоме дадут взбучку за срыв занятий, — важно сказал Парыгин и, оглянувшись на Синицына и Дмитрия, добавил:

— Молодые учителя должны терпеливо учиться работать. Нет ничего глупее, как обидеться и хлопнуть дверью.

— Совершенно справедливо, — поддакнул Ермолаев. — Помните бывало в реальном накричит директор. Ай, ай… Стоишь руки по швам, ни слова в ответ.

Учителя учтиво кивали головами и вслед за Ермолаевым вспоминали о «добром старом времени», когда программы не менялись каждый год и авторитет учителя стоял высоко. Дмитрий слушал и не верил своим ушам. Это в советской школе на десятом году революции! Наклонив голову, чтобы не показать заблестевшие глаза, он хмуро проговорил:

— Что же вы, вспоминая, как о потерянной обетованной земле гимназию и реальное, пошли работать в советскую вторую ступень? Ушли бы из школы и все.

Хрисанф Игнатьевич насторожился. Он оскалил зубы, улыбнулся, расправил усы и стал похож на кота, остановившегося перед добычей, которая все равно не уйдет от него.

— Вы не понимаете, Дмитрий Васильевич. И Алексей Михайлович и Иннокентий Фомич вспоминают только достоинства в постановке дела старой школы. В этом вся суть. Наша советская школа еще молода. Недостатков много, опыта мало.

— Конечно, — сухо согласился Дмитрий.

Прозвенел звонок. Учителя встали. Синицын, идя с Дмитрием к классам, говорил:

— В прошлом году Хрисанф Игнатьевич насел на меня, побывав на моих уроках. Вам тоже предстоит выдержать с ним бой.

— Что ж, выдержу, — сказал Дмитрий.

— Это его метод борьбы с молодежью, — с дрожью в голосе добавил Синицын.

— Так надо бороться, кричать, доказывать. Если понадобится — выбросить его вон.

Василий Алексеевич махнул рукой.

— Пробовал. Кричал, доказывал. И ни у кого не нашел поддержки.

— Надо начинать сначала.

— Снова? Нет, Дмитрий Васильевич, я устал, — Синицын повернул к своей аудитории.

На другой день пришел Бирюков. У него был вид побитого щенка.

— Как дела, Иван Степанович? — насмешливо спросил Ермолаев.

— Парыгин был в райкоме, — хмуро ответил Бирюков.

Вошедший Хрисанф Игнатьевич спокойно поздоровался с Бирюковым.

— Вы извините меня за резкость, когда я указывал вам на недостатки работы, но право же и вы выкинули мальчишескую выходку, Иван Степанович. — Парыгин отечески похлопал по плечу Бирюкова.

За месяц до годовщины Октября Хрисанф Игнатьевич предложил:

— Надо устроить два вечера для младших и старших групп. Вы подготовите пьесу, Евгений Иванович, — обратился он к Татьянину.

— Все будет сделано, — с благоговением ответил тот.

— Пьесу выбрать поможет вам Викентий Фомич. — Викентий Фомич подобострастно кивнул головой.

— Нарисуйте плакаты, украсьте сцену и зал.

— Для здания я думаю приспособить прошлогоднюю конструкцию, — добавил Евгений Иванович.

Раиса Павловна обещала вышить к десятой годовщине новое знамя. Когда Парыгин предложил Татьянину сделать рисунок для знамени, педагог неожиданно для Дмитрия потребовал плату за проект. Парыгин с достоинством ответил:

— Наша школа достаточно богата, и вы великолепно знаете, Евгений Иванович, что комсод заплатит.

Дмитрий узнал, что Татьянин — единственный художник в районе — каждый год перед революционными праздниками дерет с учреждений огромные суммы за плакаты, портреты вождей и конструкции, так называл он крашеные переплеты из брусков и фанеры, с вырезанными или написанными на дереве соответствующими дню лозунгами. До революции Татьянин подрабатывал в церквах, рисуя лики святителей.

— Вы вот на защите, так сказать, стояли. Были красноармейцем, — философствовал Ермолаев. — Различаете вы старое от нового? К услугам все что угодно от вина до конфет, а в карманах у людей по разному. — И Ермолаев разводил в недоумении руками.

— У нас восстановительный период. Мы крепкими шагами идем к социализму, — ответил Дмитрий. — Придет время.

— Дождетесь? — ухмыльнулся Ермолаев.

В разговор вмешался Иннокентий Фомич.

— Я давно думаю… — Ну для чего была сделана вся эта встряска?

— Довольно, — оборвал Хрисанф Игнатьевич, уставившись на учителей круглыми глазами, точно у филина. И непонятно было — не то он смеется, не то серьезен.

Дмитрия покоробило, но он промолчал.

В этот же день Татьянин выбрал с Зайцевым пьесу и оповестил членов драмкружка о предстоящей репетиции.

На другой день в коридоре Дмитрия остановил ученик шестой группы «Б», Кондаков. Он запыхавшись, негодуя, забросал словами учителя.

— Дмитрий Васильевич!.. Нас не хотят… На сцену берут только из группы «А». Раз те ребята развитее, так наши и не годятся? Мы тоже хотим работать в драмкружке, Дмитрий Васильевич.

— Объясни потолковее, передохни, — остановил Кондакова Дмитрий.

— Мы, Дмитрий Васильевич, хотим также подготовить к десятой годовщине пьесу.

— Кто мы?

— Наша группа, седьмая «Б», ну и пятая.

— Так в чем же дело? Разве в драмкружок не принимают всех, кто может играть на сцене? — спросил Дмитрий.

Кондаков безнадежно махнул рукой.

— Нет, не принимают. Я второй год состою. Ни одной роли не дали. Как начну, смеются. Выговор у меня плохой. Вот только заставляют декорации таскать.

— Так что же ты от меня хочешь?

— Давайте поставим с вами, Дмитрий Васильевич, — возбужденно предложил Кондаков, горя нетерпением побывать на сцене.

— А верно, — подумал Дмитрий. — Ведь безобразие…

— Ладно, я поговорю с заведующим, — согласился Дмитрий.

Когда же он сообщил Хрисанфу Игнатьевичу о желании поставить еще пьесу, заведующий с удивлением посмотрел на Дмитрия.

— Разве программа мала будет? Евгений Иванович готовит пьесу. Викентий Фомич несколько стихотворений, а Герман Тарасович номера пения. Что еще надо?

— Группа учащихся, еще никогда не игравших на сцене, хочет испытать свои силы, — ответил Дмитрий.

— Кто? — резко спросил Парыгин.

— Из шестой «Б», Кондаков.

— Отстаньте вы со своим Кондаковым. Ему надо еще учиться, а не валять на сцене дурака. Какой он артист, — ходить не умеет. Что вы, Дмитрий Васильевич. Хотите испортить вечер, выступив с неподготовленными учащимися. У нас драмкружок, под руководством Евгения Ивановича, работает прекрасно. Будут гости, родители. Я не хочу быть посмешищем. У нас в школе каждый революционный праздник проходит торжественно, красиво, благополучно… — зло говорил Хрисанф Игнатьевич, наседая на Дмитрия.

— Что бы вы ни говорили, а я буду готовить с ребятами пьесу, — сдерживаясь от охватившей злобы к Парыгину, ответил Дмитрий.

— Это анархия! Не паз-волю!.. Вы еще, молоды. Вы недостаточно знаете школу. Маленький неверный шаг в руководстве приносит часто пагубные плоды. Сегодня один захотел, завтра другой. И пойдет.

— Единой семьи у вас нет — оборвал эту тираду Дмитрий.

Угрожающие глаза вздулись, застыли жилы на лбу и шее Хрисанфа Игнатьевича, лицо побагровело, и Дмитрий с каким-то радостным возбуждением подумал: «Вот он меня сейчас ударит». Дмитрий едва удерживался, чтобы не схватить эту белую, толстую шею, с рыжими волосами на загривке. Но Хрисанф Игнатьевич повернулся на каблуках и прорычав: — не позволю, — вышел.

Дмитрий вздохнул. Хорошо, теперь выяснилось по крайней мере положение. Они враги.

Дмитрий был один в учительской. Занятия уже кончились и школа была тиха и пустынна. Он оделся и вышел на улицу.

Серафима разразилась упреками, когда Дмитрий рассказал ей о столкновении с Парыгиным.

— Не прошло месяца как ты здесь и уже — скандал. Пойми мы бедны. Нужно накапливать, нужно жить в согласии со всеми, а не задирать нос. Мы-ста, мол крестьяне, а вы старики никуда не годитесь. Маленький ты что ли, — не понимаешь, что твой задор смешон. Много ли ты еще работал?

Дмитрий с удивлением смотрел на Серафиму. Откуда такой пыл и что ей нужно, кто она такая? — спрашивал он себя. И он не мог ответить. Дмитрий видел ее и знал ее с полгода.

— Я тебе объяснил положение в школе. Как бы ты поступила? — спросил Дмитрий.

— Я не стала бы болтать о том, что была на фронте, защищала революцию и кончила новый вуз. Не надо рыпаться. Каждое дело идет своим путем и сразу его не своротишь. Нечего, Дмитрий, бузу затевать. Нам с тобой надо наконец начать жить. Болтаться по свету я не намерена.

— Но ведь так работать нельзя. Школа загнивает с Парыгиным, — резко ответил Дмитрий. — По твоему молчать и хихикать вместе со всеми.

Серафима уклонилась от дальнейшего разговора.

— Знаешь, я ходила в нарсуд. Меня через два-три дня обещали принять на работу.

Она подошла к нему и обняла.

— Довольно… Ну обдумаешь и что-нибудь предпримешь. Нельзя же сразу.

С выбором пьесы вышла заминка. В школьной библиотеке были все пьесы или уже игранные раньше, или старые, негодные. Дмитрий не знал к тому же, какие пьесы более подходят для ребят. Викентий Фомич, работавший по литературе, пустился в такие длинные и путанные объяснения об историческом и психологическом развитии русской литературы, что Дмитрий пришел в ужас, как преподает этот педагог, и какие знания от его бесед выносят ученики. Говорил Викентий Фомич, извиваясь, выделывая руками замысловатые круги и кривые. Любимыми и частыми словами его были: знаете ли, видите ли, понимаете ли, так и лились весенним дождичком эти словечки. После беседы с Зайцевым Дмитрий вынес убеждение, что если Бирюков, да и он сам слабы в педагогике, то все же могут стариков кое-чему научить. Как-то он сказал об этом Ивану Степановичу. Но парень только чертыхался и, наконец, в упор отрезал Дмитрию:

— А почем я знаю, кто ты такой? Тоже может быть будешь вертеть хвостом, как и все, перед Парыгиным.

— Будет, дурной, — не обидевшись на грубые слова Бирюкова, ответил Дмитрий. — Я чай деревенский парень, — добавил он смеясь.

— Знаю деревню — проворчал Бирюков.

— Я хочу предложить организовать методический кружок, в котором и будем совместно учиться работать. Довольно выслушивать наскоки Парыгина — сказал на это Дмитрий.

«Я после завода только два года учился в совпартшколе. Много не знаю. Но в пределах школы я работать могу» — заговорил про себя Бирюков. Повидимому, он много думал за эти дни.

— Давай, создадим инициативную группу? — предложил Дмитрий.

— Что ж, ладно. Может что и выйдет — согласился тот.

Когда Дмитрий сказал в учительской о необходимости создания методического кружка, учителя по разному откликнулись на это. Иннокентий Фомич высказал недоумение по поводу расхождения методики естествоведения и русского языка и отказался за неимением времени.

— У меня тридцать часов в неделю, — отдохнуть некогда будет — закончил он.

Татьянин хихикнул. Ермолаев басовито пропел:

— Химия, химия, сугубая химия. — И добавил: — винегрет получится.

Синицын нервно вскочил со стула, глянул на учителей загнанными усталыми глазами и, как бы защищаясь, выкрикнул:

— Надо изучить современного ребенка. Нельзя подходить к новому школьнику со старыми приемами. Хрисанф Игнатьевич, — обратился он к заведующему, — вы извините меня, но ваш метод работы запугивает ученика, убивает инициативу. Мы должны изучить ребенка с тем, чтобы дать ему полнейшую возможность сделаться работником труда и науки, — выпалил скороговоркой Василий Алексеевич и сел на место подавленный, вялый, разбитый.

Хрисанф Игнатьевич распушился. Он глубоко со свистом втянул в себя воздух и полупрезрительно, с чувством собственного достоинства ответил Синицыну, обращаясь в его лице ко всем учителям:

— Я никогда не был против нововведений. Было бы это всем известно. Жизнь школы идет нормально. Ломать ее я не позволю. Никто не виноват, что, так называемые, новые учителя приходят работать в школу недоучками. Изучайте, применяйте любые методы, но только пожалуйста не кричите, не комкайте жизнь школы и не мешайте нам работать. А то у вас получается много крику, а дела мало. Самый большой процент неуспеваемости именно у Василия Алексеевича по географии, — закончил Хрисанф Игнатьевич.

И помолчав добавил, глядя на Дмитрия и Бирюкова:

— Мы посмотрим еще, товарищи, как будет обстоять дело с обществоведением и математикой.

— Посмотрим — в упор произнес Дмитрий.

В большую перемену ученик Кондаков вызвал в коридор Дмитрия.

— Дмитрий Васильевич, как же с постановкой? — волнуясь спросил он.

Его тесным кольцом окружили ребята. Шумя, отталкивая друг друга они наперебой кричали о том, что им тоже хочется играть на сцене. Тут были Афонин, Беляева, Петрова и другие, с которыми Дмитрий подружился с первых дней.

— Пьесы не могу ребята найти. Сегодня схожу в рабочую библиотеку и обязательно выберу — сказал Дмитрий напиравшим на него ребятам.

— У нас есть. Только вы будьте режиссером, а то толку не выйдет.

— Что у вас есть?

— Вот, — сунул Кондаков к носу Дмитрия тоненькую цветную книжечку.

То был сборник революционных песен, стихов и инсценировок.

— Мы уже выбрали и пьесу: «Правонарушители», — докладывал с восхищением Кондаков.

И пока Дмитрий рассматривал книгу, он, вновь переживая бурные чувства, навеянные книгой, захлебываясь от восторга, говорил обращаясь к ребятам:

— Сидят это они, беспризорники-то, на кладбище, а Васька и врет про живых покойников… Ямы, кресты, стреляют. Ну конечно девчонки в слезы. И вдруг Гришка Песков как ввалится. — «Здорово братцы!» — кричит.

— Ой! Как интересно — увлеклась Таня Беляева.

Дмитрий пробежал глазами оглавление и смотрел на окруживших ребят, сам загораясь их непосредственной задорной радостью. Кондаков возбужденно рассказывал:

— А потом, Дмитрий Васильевич, как поймали Гришку, да попал он в руки, какой серьезный стал, как начал работать, Ой, ой!

— Меня примите, — просилась Петрова, — я девочку, которая плачет сыграю.

— А я Ваську! — облюбовал себе роль Женя Стрелков, бойкий, черноглазый пионер.

— Прочитаем, прочитаем сначала, а потом и распределим роли, — зашумели ребята.

Дмитрий условился провести первую репетицию в своей студии. Ребята ушли, препираясь из-за ролей, шумно болтая о предстоящем вечере и их первом выступлении на сцене.

Хрисанф Игнатьевич пришел на репетицию в тот момент, когда возбужденные читкой пьесы ребята особенно шумели и нетерпеливо рвались сейчас же начать играть. Сразу все смолкли. Хрисанф Игнатьевич справился о пьесе, помолчал и ушел, не сказав ни слова. Вновь разбуженным роем загудели ребята. В нестройном гаме их Дмитрий начал распределять роли и указывать места для первой сцены. Наладились не сразу. Не хватило ролей. Но согласились на том, что лишние ребята могут увеличить число беспризорников, не имеющих слов. Двое просили разрешить им во время спектакля стоять у занавеса, раз не было им места, но они также хотели участвовать в представлении. Трое изъявили желание устанавливать декорации. В общем всем нашлось дело и ребята были довольны, шумливы и веселы.

Началась первая сцена. Григория Пескова — вожака беспризорников играл Кондаков. Он выучил заранее роль и, сам страшно похожий на беспризорника, вихрастый, в заплатанной рубашке, важно отчеканивал ответы «коменданту» — Афонину. Смех окружавших, прерывал игру. Кондаков возмущался и кричал на ребят.

— Тише вы! Не мешайте играть.

Смолкали и снова покатывались со смеху, когда солдаты, обыскивавшие Гришку — Кондакова в самом деле вытащили полпачки папирос.

— Вот не ожидал, — заметил Дмитрий.

Кондаков покраснел. Ребята хохотали. Дмитрий взял папиросы.

— Обещай, что не будешь курить.

— Брось Кондаков, — загалдели ребята.

— Он у нас один и курящий.

— Брось!..

— Я не буду водить кампании с тобой, если не бросишь! — сердито уставившись на Кондакова, отчеканил Женя Стрелков.

— Ладно уж, брошу, — выжал из себя Кондаков.

— Вот и хорошо, — одобрил Дмитрий. — А теперь валяйте дальше играть. Забудем ребята, что Кондаков курил.

— Забудем!

— Валяй Коля, сыпь! Хорошо выходит! — раздаюсь кругом.

И вновь пошло представление, прерываемое смехом, шутками и промахами артистов.

С методическим кружком ничего не вышло. Согласился работать в нем только Павел Павлович, да и тот на первое собрание пришел пьяненький, так что Дмитрий остался с одним Бирюковым. Синицын записался, но не пришел. Обещала было притти Луиза Карловна, да в тот вечер шла в Нардоме кинофильма с участием Гарри Пиля и она предпочла смотреть статного артиста, чем разбирать статьи и книги по педагогике и составлять программу кружка.

В учительской подшучивали над неудачей. Хрисанф Игнатьевич, узнав об этом, небрежно бросил:

— Я же говорил, что никто не мешает доучиваться и переучиваться, но если сами не можете взяться за дело, так кто же виноват?

Дмитрий полюбил ребят, с которыми репетировал пьесу. В кругу их он забывал все на свете. С ними он молодел, заражался их непосредственностью, буйным веселым ощущением жизни. Он вспоминал свои годы учения в городском училище, безрадостную жизнь в дворницкой у дяди Миши и вместе с ребятами хотел наверстать упущенные потехи и мальчишеское удовольствие. В перерывы между сценами, они сговаривались бегать на лыжах, как только выпадет снег, кататься на коньках, сделать вылазку в деревню, взять шефство над сельской школой, лежавшей верстах в восьми и без конца работать и веселиться.

Дети, окружавшие Дмитрия были в большинстве из групп «Б». В группах «А» ему не удавалось наладить живой связи, особенно в старшей группе. Недружелюбие, замкнутость отталкивали его от учащихся. Однажды, выходя из аудитории, он услышал фразу, брошенную ему вдогонку: «мужичье приехало учить». Он узнал голос, принадлежавший толстому, упитанному ученику Вознесенскому, но не обернулся и ушел, как бы не расслышав слов.

Как-то раз, встретя предфабкома Ивана Григорьевича, Дмитрий поделился школьными впечатлениями. Иван Григорьевич уклончиво высказал свое мнение:

— Тебе больше знать по педагогической линии… но ребята выходят со знаниями.

Дмитрий приходил к выводу, что нельзя и думать о снятии Парыгина, о замене его педагогом-большевиком. Старые учителя трепетали и преклонялись перед Хрисанфом Игнатьевичем. О лучшем они не мечтали. Иногда казалось, что для подобострастников, подхалимов и трусов нужен был этот деспот. Перед ним они могли развернуть свои подхалимские таланты во всем блеске.

Жизнь школы шла однообразно, в строго заведенном порядке. Занятия начинались с девяти часов утра, заканчивались к трем. Учителя приходили без опозданий и уходили не задерживаясь. Учащиеся также редко опаздывали. При опоздании учащийся, в перемену, посылался к заведующему. Хрисанф Игнатьевич, ставил мальчика или девочку перед собой и, важно развалясь в кресле, начинал издалека. Спрашивал о родителях, их здоровьи, о получаемой зарплате, о семье. Постепенно переходил к ребенку, который не оправдывает надежд родителей, опаздывает на уроки, портит раз заведенный порядок, тревожит учителей и даже его заведующего.

— Я вот должен сейчас с тобой беседовать, уговорить тебя не делать больше этого, а у меня много дела, забот по школе. Ты понимаешь, сколько ты создал беспорядка. Понимаешь?

— Понимаю, — тихо отвечал учащийся, еле сдерживая слезы.

— Смотри! — больше не опаздывать, не драться, не пропускать уроки!

— Не буду, — говорил сквозь слезы провинившийся.

Обыкновенно в таких случаях учительская хранила молчание. Раздавался только внушающий бархатный голос Хрисанфа Игнатьевича. Ученик в такой строгой обстановке трепетал, сжимался. Погладив по голове плачущего, заведующий отпускал его.

Как-то Дмитрий подошел к учительской в тот момент, когда оттуда выбежал только-что побывавший на исповеди у заведующего бойкий, шаловливый мальчуган из седьмой группы. Ребята ждали его у дверей учительской.

— Ну что, Сеня, получил накачку? — живо спросили вышедшего из дверей, как только тот показался.

— Подожди, и он нарвется. Чорт, — угрожающе ответил мальчуган, вытирая кулаком слезы.

Увидав Дмитрия, он невозмутимо поглядел ему в глаза.

Чувство неудовлетворенности в работе, неумение исправить недостатки сначала смутно, но потом все явственнее наполняли Дмитрия. Поддержки ни в ком не находил. Дни становились тяжелой ношей. Изводили язвительные замечания Парыгина, издевка Ермолаева, хихикание Татьянина, безгласность братьев Зайцевых. Дмитрий приходил домой усталый.

Поступившая на службу Серафима, без устали говорила о покупках, необходимых по ее убеждению, вещей. Денег не хватало.