Учитель

ГЛАВА IV

Февральским вечером Дмитрий Сетов вышел из вагона пригородного поезда. Он возвращался домой из санатория для нервно-больных, где пробыл два месяца. До фабрики по разбитой рыхлой дороге надо было ехать километров пять. Он нанял извозчика. Лошадь бежала ровно и быстро.

В драповом пальто Дмитрий мерз. Но мороз не мешал ему радоваться звездному простору, лунным искрам по снегу в полях, огням приближающейся фабрики. Он с неудовольствием поежился, когда кто-то с обогнавших саней прокричал почти в лицо:

— Эх, мила-ай…

И сани, вынырнув из сугроба, понеслись вперед, наполняя ночь уханием и свистом.

Дмитрий замкнулся в себя и уже не восторгался ни звездами, ни лунным простором. Такая ночь, а кто-то свищет, кто-то оскорбляет это молчанье. Съежившись, Дмитрий откинулся на задок саней. Возница ехал молча, не стараясь разговаривать с ним, веселить седока. Дмитрию понравилась его манера старательно и спокойно править лошадью.

В пути от санатории до губернского города и до станции, где ему нужно было сходить, Дмитрий чувствовал себя неспокойно. Хотя врач и выписал его, находя, что он уже здоров, но Дмитрий знал, что опять те же мысли, что и перед болезнью, заполонили его. И всю дорогу он страдал. Оставалось километра два пути, как звезды, станционные огни заволокло белой пеленой; повалил влажный февральский снег, и они ехали в белесоватом крутящемся тумане.

Когда уже проехали фабрику, и до дома оставалось не больше километра, Дмитрий остановил возницу, слез с саней и расплатился. Уже и дороги не было видно и нудно было итти по колена в снегу. Дмитрий скоро устал и сел на чемодан посреди улицы. Кругом стояла нерушимая тишина. Казалось, был слышен шорох падающего снега. Чернели силуэты домов, кое-где мерцали светлые точки окон, желтели огни фонарей. Людей на улице не было. Дмитрий ловил руками снежинки, они таяли у него на ладонях. Тепловатая вода скользила за рукава. Он поднялся неповоротливый и вялый, достал папиросы, спички. Два месяца, которые он провел в санатории, он не курил и только сегодня на свободе купил папиросы, но забыл о них. Привычно, точно и не было перерыва, он быстро зажег в кулаке спичку и закурил. От первой же затяжки голова его, затуманенная и легкая, закачалась и поплыла. Докучливые мысли куда-то ушли далеко. Перед ним встало обыкновенное, простое и незадумчивое: жена, ожидающая его, и школа, в которой он завтра будет работать. Как просто. Только надо войти в жизнь уверенно и просто, главное — просто. Притти к жене, обнять ее и заговорить с ней о повседневном, сесть за стол, разобрать книги и просмотреть то, что он будет завтра рассказывать ребятам в школе.

Дмитрий расправил плечи, отяжелевшие под сырым неуклюжим пальто, приподнял чемодан и произнес.

— Хорошо.

Освещенное окно его комнаты было задернуто занавеской. Дмитрий постучал. Открыла хозяйка.

— Дмитрий Васильевич! — обрадованно встретила она.

Он вошел в переднюю. Голос хозяйки услыхала жена, Серафима.

— Митя! — Она радостно обняла мужа. В обмякшем тяжелом пальто, рослый, он казался еще больше в невысокой комнате. Серафима помогла раздеться и снова прильнула к мужу, не стесняясь, что в комнате кроме них был третий. Хотелось запросто поговорить с женой, но стеснял посторонний. Дмитрий неловко заметил:

— В комнате тепло… ты в деревню не ездила?

И, не дождавшись ответа, жены, подошел к гостю. Тот встал:

— Дмитрий Васильевич?

— Да, — сказал Дмитрий, протягивая руку.

— Оленев, Григорий Александрович… Мы с вами встречались раньше.

— Я писала тебе, Дмитрий, — пояснила Серафима, — что тебя замещает Григорий Александрович. Помнишь?

Дмитрий пошел на кухню умыться.

— Ну как здоровье? — спросила Дмитрия хозяйка, ничуть не боясь побеспокоить его этим вопросом, как боялась это сделать Серафима.

— Здоровье? Кровушка по жилушкам так и переливается. Поживем.

— А вы Анна Гавриловна как?

— Живем — хлеб жуем.

— Если с аппетитом, то это хорошо.

— Пока ничего, не жалуемся, — ответила хозяйка.

— Так, — протянул Дмитрий и начал шумно умываться.

Хозяйкины дети: Генко и Капа, испуганно выглядывали из своей комнаты. Им еще был памятен тот вечер, когда Дмитрия в обморочном состоянии, привезли из бани. Теперь они боялись подойти к Дмитрию. Заметив их, он засмеялся.

— Боитесь?.. Идите, идите, не бойтесь. Теперь дядя Митя не страшный. Теперь его обновили. Ну, подходите, — сказал он.

— Да что вы на самом деле? — подтолкнула хозяйка к Дмитрию ребят.

— А я вам привез что-то.

— Чего, дядя Митя, — оживилась Капушка.

— Не скажу. Вот умоюсь и пойдемте ко мне.

— А я дядя Митя буер сделал, — похвастал Генко.

— Можно ездить? — спросил Дмитрий.

— Можно бы, да мама полотна на парус не покупает. С горы ездим с ребятами.

— И это хорошо.

Ребята затараторили о самом важном для них. Генко оказывается сделал кроме буера, калейдоскоп, зеркало из простого стекла, прочитал много книг.

— Дядя Митя, а корабли корсаров больше дредноутов? А? — спрашивал он.

Капушка тоже отличилась.

— Она совсем девчонка, — заявил Генко, — куклы шьет, капризничает и маме ябедничает.

Капушка потупила глаза. Рядом с порывистым, буйным Генко она выглядела изящной и миниатюрной. Ее движения были плавны и закончены. Дмитрий с радостью смотрел на них. На кухню вошла Серафима и подала Дмитрию полотенце.

— Вот хорошо. Теперь вся больничная хмарь прошла. — И, смеясь, Дмитрий потрепал Серафиму по плечу:

— Ты что ж, словно боишься меня?

Серафима ничего не ответила. Глаза ее стали влажные.

Дмитрий возвратился к себе в комнату, роздал ребятам подарки. Генку он привез складной нож и красок, а Капе куклу. Ребята побежали к матери показывать новинки. Оленев ушел в свою комнату, сданную ему хозяйкой на время заместительства Дмитрия.

Когда Дмитрий и Серафима остались вдвоем, она неожиданно обняла мужа и, уже не стесняясь, заплакала.

— Как я исстрадалась за тебя, — она глядела на Дмитрия молящими глазами. Дмитрию было жалко и обидно за нее. Ведь он здоров. Зачем плакать? Если плачет, значит не надеется, не верит?

Он молча пил чай. После взял с углового столика несколько книг и, перелистывая их, не мог понять, помнит он или не помнит о давно знакомых тригонометрических величинах.

На другой день в большую перемену Дмитрий пришел в школу. Когда он поднимался по лестнице и проходил по рекреационной зале, кругом его сыпались приветствия «Дмитрий Васильевич здравствуйте», «с приездом Дмитрий Васильевич»… «Дмитрий Васильевич» — повторялось сотней голосов, веселых и звонких. Детские голоса, их радостные, бодрые взгляды волновали Дмитрия, призывая к дружной, деятельной работе. Дмитрий, улыбаясь, отвечал на приветствия.

В учительской, держа в руке стакан с чаем, как всегда громко и путанно говорил обществовед Бирюков. Его невнятную речь обрывал насмешливыми репликами Ермолаев.

— А, Дмитрий Васильевич, — воскликнул он, завидев Дмитрия, раздевавшегося в соседней с учительской, темной комнатке. И вышел к нему навстречу с той же добродушно-насмешливой улыбкой.

— Поправились? Ну, конечно, в вас заложен хороший фермент. Сын земли. — И, похлопывая Дмитрия по плечу и забрасывая вопросами и сам же на них отвечая, подхватил Дмитрия под руку и вместе с ним вошел в учительскую.

— Те же и Сетов! — шутливо произнес он.

Как прежде, неожиданно наступившая тишина заставила сжаться Дмитрия. Еще до болезни Дмитрий ненавидел эту настороженную тишину.

Учителя сидели за длинным тяжелым столом, покрытым клеенкой и, улыбаясь, слушали речь Бирюкова. Ермолаев шумно острил, восседавший за особым столом, Хрисанф Игнатьевич вставлял иногда слово, чтоб поддержать запутавшегося Бирюкова.

В учительской были все в сборе: братья Зайцевы, Павел Павлович Хрусталев и, — секретарь школы, — Раиса Павловна. На тех же местах, что и всегда, друг против друга сидели Татьянин и Луиза Карловна. Они угощались печением.

Прозвенел звонок. Хрисанф Игнатьевич поднялся с места.

— Товарищи, на уроки.

— Хрисанф Игнатьевич, мне бы нужно поговорить с вами, — обратился к нему Сетов.

— Подождите следующей перемены, — небрежно ответил Хрисанф Игнатьевич, и вышел из учительской. За ним нестройной толпой потянулись другие.

— На производство, товарищи, — пробасил Ермолаев, загораживая двери своей дородной, рыхлой фигурой.

Дмитрий остался один. Через минуту, словно невзначай, вернулась Луиза Карловна.

— Дмитрий Васильевич, как вы себя чувствуете? Поправились? — А у нас невозможно, прямо хоть в петлю. Все истрепались, нервничают. Я не знаю, что будет.

— Почему Оленева не было в учительской? — спросил Сетов.

— Он не выносит заведующего, да и вообще всей нашей обстановки. Он остается в перемены в классе. Ну… сделает вид, что ему что-то надо сделать, а там уже и звонок. Его заведующий и не любит и боится. Прекрасный человек. Он такой вежливый и преподает прекрасно.

Медленно раскрылась дверь и вошла любопытствующая Раиса Павловна.

— Ах, простите. Забыла ножницы.

Луиза Карловна замолчала. Раиса Павловна порылась в столе и не нашла ножниц.

— Должно быть оставила дома, — сказала она, выходя из учительской. — Только вам помешала.

На раскрашенном лице Луизы Карловны отразилось отчаяние.

— Сплетни. Слежка ведь. Эта Раиса — первейший сыщик Парыгина. Она передаст сегодня же, что я опоздала на урок. А мне так хотелось сказать вам несколько слов наедине. Заходите, заходите ко мне, Дмитрий Васильевич, мне так хочется отвести душу.

И, чуть не плача, она вздрагивающей походкой пошла из учительской.

Дмитрий просидел весь урок — сорок пять минут — в учительской, хотя жил он близко, против школы, за полотном железной дороги. Он решил дождаться Парыгина.

После урока Хрисанф Игнатьевич, покручивая пышные рыжие усы, словно нехотя, обратился к Сетову:

— Вы что то хотели мне сказать, Дмитрий Васильевич… Пожалуйста, я вас слушаю.

Парыгин закурил папиросу.

— Я слышал, что Оленев хороший преподаватель. В интересах школы следовало бы его оставить.

— Интересы школы — мои интересы, — нервно ответил Хрисанф Игнатьевич. — Если вы отдадите ему свои часы, он может остаться.

— Да, несколько уроков я могу отдать, — ответил Дмитрий. — Другие учителя также могут уступить часть уроков Оленеву, школа от этого не останется в накладе.

В учительской стало напряженно тихо. Пришедшие к концу разговора учителя, сердито поглядывали на Дмитрия.

— Раиса Павловна, позовите Оленева. Что это у него за привычка оставаться в классе в перемену?

Вошел Оленев. Среди учителей он выделялся твердой военной выправкой. Оленев поклонился присутствующим, — он видел сегодня всех впервые.

— Дмитрий Васильевич дает вам свои уроки, — обратился к Оленеву заведующий.

— Не все, — пояснил Дмитрий.

— Он предлагает вам часть уроков. Можете вы остаться на неполном окладе?

— Я сейчас безработный. В середине гола вероятно в Губоно не найдется места, разве что по совместительству? Могу и на неполном окладе остаться, — ответил Оленев.

— Во всяком случае Оленеву следовало бы дать минимальную нагрузку. — Верхняя губа Дмитрия нервически запрыгала. У нас же у каждого не менее 27 уроков в неделю, когда норма 18, а максимальная нагрузка 24. Это ненормально.

Оленев с интересом взглянул на Дмитрия.

— Невозможно же убавлять зарплату учителей в середине года, — одернул Дмитрия Парыгин.

— Да, да, — послышалось за спиной Дмитрия.

— Итак, вы согласны, на часть нормы? — спросил еще раз Оленева Парыгин.

— Согласен, — ответил тот.

— Я не согласен, — поднялся из-за стола Дмитрий. — Я требую в данном случае созыва школьного совета.

Учителя переглянулись между собой. За спиной Дмитрия они сигнализировали заведующему, что можно согласиться. Тот пренебрежительно обронил:

— Раиса Павловна оповестите завтра учителей и представителей общественных организаций о созыве школьного совета в 7 часов вечера… Да чтобы все расписались…