Учитель

ГЛАВА V

Вопрос об оставлении Оленева в школе на школьном совете обсуждался. Надо было ему дать норму уроков. Дмитрий уступил две старшие группы по математике, — восемь часов. Парыгин расправил пышные усы, прищурился и объявил, не желает ли, кто еще дать свои уроки Оленеву. Собрание встретило его слова молчанием. Парыгин торжествовал. В его планы не входило принять в свою среду Оленева, в котором он с первых же дней почуял человека, выдержанного и сильного. Несомненно, вокруг Оленева могло создаться ядро, способное противодействовать заведующему. Если Дмитрий не сумел в школе организованно итти против Хрисанфа Игнатьевича, то с Оленевым ему будет тягаться труднее.

Тогда неожиданно встал Павел Павлович. У него было тридцать шесть недельных часов.

— Я могу отдать десять уроков, — обратился он к школьному совету, при настороженном молчании учителей.

Заметив сердитый взгляд Парыгина и нахмуренные лица учителей, он добавил:

— На этой неделе меня просили заниматься в школе взрослых, я отказался, а теперь уж возьмусь.

Делать было нечего. Парыгин поставил на голосование и школьный совет утвердил. Оленев остался в школе. Учителя не возражали, их заработок остался тем же.

Луиза Карловна, возвращалась с Дмитрием из школы, так оценивала эту историю.

— В сущности учителям совершенно нет дела до того, кто и как преподает. Лишь бы остались в благополучии их дела. — Они молча шагали вдоль улицы.

— Должно быть Серафима Андреевна вас не ждет? — спросила Луиза Карловна.

— Вероятно, — и не досказал, что и вообще еще не было случая, чтобы Серафима дожидалась его после собраний, обычно тянувшихся часов до двенадцати и более.

Луиза Карловна поняла это. Она поежилась и заставила Дмитрия взять себя под руку:

— Вы меня проводите? — спросила она.

— Нет, — отказался Дмитрий.

— Как хотите, — и почти враждебно оттолкнула Дмитрия. Должно быть ей сделалось стыдно своего поступка. Она хотела поправиться и сказала уже совсем лишнее: — Дмитрий Васильевич, вы живете в очень плохих условиях. Я знаю, не перебивайте, я знаю.

— Вам не нужно было бы говорить об этом, — глухо ответил Дмитрий. Луиза Карловна ничего не ответила. Не прощаясь, она пошла домой одна.

На следующий день Дмитрий, первый раз после болезни, проводил занятия. Хоть он и подготовился к урокам, но, подходя к классу, заслышав немолчный гул учащихся, смутился и почувствовал, что забыл все то, что он хотел провести на сегодняшний день. Ему вспоминалась ненасытимая жажда ребят, требовательных к словам и поступкам учителя. Ему представилось, что сегодня он не овладеет вниманием ребят, будет скучен, длителен, угловат, и под конец раскричится и непоправимо скомкает урок. В будущем предстоит длительная борьба между ним и учениками, борьба за внимание, доверие, и вероятнее всего ученики победят учителя, — Дмитрий чувствовал себя слабым.

В перемену раскрасневшийся он пришел в учительскую. Ермолаев, оглядев его, покачал головой.

— Опять пересаливаете Дмитрий Васильевич? С первого дня так и раскраснелись. Не протяните до конца, — сказал он.

Дмитрий ничего не ответил.

— Наших ребят нужно учить не только наукам, но и поведению, — важно вставил свое замечание, развалившись в кресле Хрисанф Игнатьевич.

— Совершенно справедливо, — откликнулся Ермолаев.

— Удивляюсь, — пожал плечами старший Зайцев, в школе совершенно не чувствуется, что родители внушают своим детям навыки хорошего поведения.

— Да, — пожала плечами Роза Исаевна.

В Нардоме еще шли спешные приготовления, когда Дмитрий пришел за билетами. Об этом вечере много говорили и посетить его собирался «цвет» фабричного поселка — администрация с фабрики, учителя, — все конечно с женами и взрослыми домочадцами. Рабочие неохотно посещали такие собрания.

Как всегда фойэ декорировал Татьянин. С помощью школьников он прикрепил к задней стене огромное панно, изображавшее яркого павлина с пушистыми перьями, тянувшегося маленькой серенькой головкой к солнцу. По диагонали фойэ была протянута проволока, сплошь унизанная флажками и разноцветными пузатыми фонариками. Около столиков буфета были поставлены сиреневые веера, с нарисованными на них пестрыми китаянками.

Комната, рядом с буфетом, — читальня предназначалась для продажи пива. Здесь декоративные цвета были однообразней — преобладал желтый и зеленый. Крупными буквами по стенам было написано: «Пиво», «Hala» и «Bier». Татьянин уверял, что пивная декорирована в английском стиле.

Получив билеты, Дмитрий повернул к выходу.

У дверей он столкнулся с предфабкома.

— Ну сегодня вся публика будет из-за «китайской стены». «Китайской стеной» назывался в поселке большой забор, отделявший с давних времен дома для администрации от рабочих кварталов.

— Недаром в «китайском стиле» украсили зал — ответил Дмитрий.

— Чорта с два разберешь стиль. Пестро, непонятно… А все же, видать, школа получит кое-что с этого вечера, — заметил Иван Григорьевич.

Дома Дмитрий застал Серафиму, занятую приготовлениями. Он побоялся сказать что-либо по этому поводу. Самому ему даже не хотелось почистить ботинок.

Большой живот Серафимы — она была давно беременна — кругло выпирал из под шелкового гладкого платья. При ее спокойной осанке она походила на торжественно шествующую, гордо несущую новую жизнь в себе, римскую матрону.

На улице Серафима, поддерживаемая Дмитрием, споткнулась.

— Ты, не умеешь даже взять под руку.

Всю дорогу она молчала. В Нардом они пришли, когда все уже были в сборе.

Дмитрий некстати декламировал:

«Тут был однако цвет столицы, бонтон и моды образцы, неподражаемые лица, неповторимые глупцы».

— Ты просто скучен, — с ожесточением ответила Серафима.

«С своей супругою дородной приехал толстый Пустяков», — не унимался Дмитрий.

— К тому же ты еще глуп, — Серафима капризно отстранила Дмитрия и подошла к группе знакомых, пестро разодетых женщин. Женщина-врач — в нелепо пунцовом платке, бросилась навстречу Серафиме.

— Ах милая, вы все еще среди нас. Да? Представляю, какой у вас будет прекрасный ребенок. Только поменьше волнуйтесь.

Дмитрий неловко осклабился и юркнул в курилку. Там он встретил предфабкома, тоже приодетого, и так же как Дмитрий, смущенно жавшегося к стенке.

— Видал? — спросил коротко Дмитрий.

— Никак не пойму, откуда это у нас в поселке, на фабрике набрался такой народ?

— А разве фабрика мала? — смеясь спросил Дмитрий.

— Пять тысяч рабочих, — простодушно заметил Иван Григорьевич.

— Ну вот. На каждого рабочего клади полмещанина из-за «китайской стены», сколько выйдет?

— Ну больше не получат они Нардома, — ожесточенно ответил предфабкома.

К нему подошло несколько рабочих. Предфабкома весело похлопал одного по плечу.

— Хоть ты и в новой паре, а сегодня дурнем здесь выглядишь. Пойдемте-ка пиво пить.

Дмитрий вместе с ними вошел в комнату, выдержанную, по уверению Татьянина, в английском стиле.

Там уже сидел благодушно тянувший пиво Ермолаев.

— А, живая душа на костылях! — закричал он видя Дмитрия. — Присаживайся, заказывай на трех языках. Ольга Яковлевна, Дмитрию Васильевичу полдюжины бира и порцию горошка.

Ольга Яковлевна живо и мило поставила на столик требуемое. Дмитрию ничего не оставалось другого, как сесть.

— Четыре с полтиной, — обворожительно улыбаясь, сказала Ольга Яковлевна Дмитрию.

— В пользу школы, друг, — заметил Ермолаев. Дорого, но зато в придачу розовая улыбка Ольги Яковлевны. Превосходно. — И Ермолаев небрежным жестом опрокинул бутылку горлышком в кружку, вспенивая пиво.

— Не нравится мне все это, — уныло обронил Дмитрий.

Еле передвигая ноги, к ним силился подойти Павел Павлович.

— Вот и он, — увидев его, закричал Ермолаев.

— Ну, ну, ну… — подзывал он Павла Павловича, — топ, топ, одной половиночкой.

Павел Павлович набрался духа и по прямой линии налетел на сидевших. Ермолаев ловко подхватил его под руки и усадил рядом.

— А я… уже, — только и сообщил Павел Павлович и потянулся за стаканом.

— Нравоучительно, — ответил в тон Ермолаев.

Дмитрий встал из за стола.

— Что вы?

— Чай за женой надо поухаживать?

— А она… у него… того… — пьяно мигая, бормотал Павел Павлович. И пояснил широким жестом.

— Ну ты и нагрузился, милый.

Уже было два звонка, но публика гуляла в фойэ и не спешила занимать места. Все хотели протянуть этот вечер как можно дольше.

Мимо Дмитрия прошли с женами — учительницами, братья Зайцевы. За ними гурьбой: Серафима, оживленная, сияющая женщина-врач в пунцовом платье, еще несколько незнакомых Дмитрию франтих. Между ними важно шествовал Хрисанф Игнатьевич Парыгин. Его пушистые усы сердито шевелились, когда он, проходя мимо, поклонился Дмитрию. Серафима была счастлива.

Дмитрий еле высидел вечер. В нем все клокотало, напоминало о близости нервного припадка. Среди оглушительных аплодисментов, напрягая силы, он старался быть спокойным.

Ему не хотелось смущать Серафиму, увлеченную, раскрасневшуюся. Сидя рядом с ней, он старался не нарушать ее восторга. Серафима, давно не слышавшая музыки, восторженно аплодировала игравшему на виолончели меланхолическому, вялому агроному, хоть Дмитрию игра показалась скучной и неумелой. Агронома сменила жена инженера, Это была особа с тонкими икрами и необычайно толстыми ляжками: когда она вставала на носочки туфелек и улыбалась, казалось, что ноги ее переломятся в коленях. Руки ее соломинками трепыхались над сборами балетного костюма, она резво носила по сцене толстое тело, улыбалась накрашенным ртом и что-то щебетала о ласточках и весне.

Высокая, красивая женщина сильным голосом великолепно спела разудалую песню, заканчивающуюся призывом «забыть тоску и горе».

Были частушки, хоровое пение, разыгран фарс в одном действии.

И в заключение была показана живая картина. На отвесном высоком утесе, у подножья которого собралась разноплеменная толпа, белая с распущенными волосами женщина продекламировала о том, что надо крепче и выше держать красное знамя. После этого самодовольный, улыбающийся, конферансье — бухгалтер из фабричной конторы, с низким поклоном объявил об окончании концерта и пригласил почтеннейшую публику в фойэ, где под духовой оркестр должны были начаться танцы.

Возвращаясь домой, Серафима без устали говорила о восхитительном вечере. Но поэтический восторг не помешал ей лишний раз упрекнуть мужа за то, что он поделился уроками с Оленевым.

— Хрисанф Игнатьевич недоволен тобой, — ворчала Серафима.

— Знаю.

— С самого приезда ты захотел все изменить, а что случилось?

— С ума сошел, — ответил Дмитрий.

— И вновь сойдешь, — жестко оборвала Серафима.

— Ну теперь не страшно. Нас двое — я и Оленев.

— Оленев? — удивилась Серафима. — А ты видел, как за ним увивались дамы?

— Дело не в дамах. Дело в том, что он так же, как я, понимает, что наша школа находится в ненормальных условиях.

Серафима надулась и больше не сказала ни одного слова.