Учитель

ГЛАВА VIII

Триместр близился к концу. Начались бесчисленные заседания. Преподаватели в своих записных книжечках проставляли отметки: — «пу» — проработал и усвоил, «пну» — проработал, но не усвоил, «нпну» — не проработал и не усвоил. Роза Исаевна — руководительница группы I-а — хлопотала больше всех, беспрестанно обращаясь к учителям за справками. Она, уже по давнишнему правилу, договорилась с женщинами с фабрики о том, что сумеет настоять перед учителями и ее ученикам — детям работниц — выставят по всем предметам «пу». Как-то на улице, вечером, Дмитрий случайно услышал разговор Розы Исаевны с одной из женщин.

— Ваш мальчик способный, но Дмитрий Васильевич — учитель математики небрежно выставляет отметки… Возможно, что ваш сын и теперь принесет неудовлетворительный зачет.

— Вы уж пожалуйста, Роза Исаевна, похлопочите, — упрашивала женщина. — Куда деваться с ребенком, надо учиться. А вдруг не переведут?

При следующей встрече в учительской Роза Исаевна нисколько не смутилась; наоборот, она смотрела на Дмитрия вызывающе, как бы говоря: за моей спиной поддержка работниц и непоколебимый авторитет человека со «старым» высшим образованием.

Перед концом занятий, Роза Исаевна неотступно приставала к Дмитрию, настойчиво прося выставить отметки еще до школьного совета.

— Мне нужно знать, как учатся мои ученики, — твердила она.

— Я еще проверю, подумаю, — устало говорил Дмитрий.

— Но ведь вы уже два триместра занимались, — наверное знаете учеников?

— Нет, не знаю.

Роза Исаевна качала головой и подходила со списком к следующим преподавателям.

Луиза Карловна нервно раздражалась, говоря о необходимости ставить зачеты, как можно тверже.

— Надо раз навсегда сказать ученикам, что мы ставим удовлетворительно только тогда, когда они действительно проработали.

Ермолаев, садясь за список, выставлял зачеты со смешком, напоминая о «невозвратном далеком», когда были тончайшие градации определения способностей — от единицы и до пятка, с плюсами, с двумя плюсами, минусами, с двумя минусами.

— А у нас в гимназии инспектор по латыни еще и с тремя минусами ставил. Пятнадцать, двадцать градаций! А то «пу», «пну», «непну» — чортова перечница, — ворчал он.

На школьном совете, когда стали зачитывать отметки, выяснилось, что Дмитрий и Луиза Карловна поставили, больше всех неудовлетворительных зачетов.

Луиза Карловна, задыхаясь, кричала о том, что она не может, не имеет никакого права выставлять хорошие отметки, когда ученики ничего не знают.

— Слово по этому вопросу предоставляется представителю от родителей тов. Воропанову.

Воропанов, путаясь, рассказал о том, что его дети, приходя из класса, каждый день жалуются на немку.

— Она кричит на детей, топает ногами, тогда как другие учителя обращаются с ребятами вежливо. Наши — дети рабочих, а потому кричать на них не полагается — заключил он.

— Товарищи! — не утерпев, крикнул Дмитрий, не взяв слова у председателя.

— Дмитрий Васильевич, — сразу становясь злым, остановил его Хрисанф Игнатьевич. — Я не даю вам слова. — Но уже было трудно остановить Дмитрия.

Он яростно бросал слова:

— Так, вот, я говорю… У нас был смотр школы. Комсомольская ячейка не разобралась с положением школы. Ячейку обезоружили, дав ей понять, что они ничего не понимают в методике. Смотр вылился в пустое шуточное передергивание. Наша школа старая, хотя обществовед заменяет законоучителя, потому что наша школа построена не на трудовых началах… Труд организует и укрепляет людей. Старая истина. И эту истину знают педагоги. А они, преподавание так строят, что из школы выходят не трудящиеся, а нечто кисло-интеллигентское. У нас в школе в выпускной группе «Б» — 25 девушек из рабочей среды. Но вы бы видели, что это за работницы: с напудренными лицами, с манерами жеманниц и со вкусами провинциальных мещанок. Все они испорчены школой, внушившей им, что они уже «образованные», стоящие выше массы. В этом вина школы. А что делают родители? Они внушают ребятам, что те больше уже не будут стоять за станком, уже не будут гнуться на тяжелой работе.

Дмитрий обвел присутствующих помутневшим взглядом и с усилием выкрикнул:

— Когда я, сын крестьянина, осенью приехал в школу, среди учащихся шли разговоры, что их приехало учить мужичье… Кто это пускал такие глухи? — Голос его осекся и он замолчал.

Оглядевшись по сторонам, он увидел лица враждебные, искаженные злобой. Дмитрий ощутил неимоверную слабость. Он мешком опустился на стул. Ноги его дрожали. В мертвом молчании окружающих он чувствовал себя одиноким и бессильным.

На другой день в школе Дмитрий почувствовал вокруг себя стену глухой враждебности. Но что всего более удивило Сетова это то, что Хрисанф Игнатьевич при встрече осклабился и любезно заявил:

— Устали вы, Дмитрий Васильевич. Я как администратор школы должен вам посоветовать обратиться к врачу. Все конечно останется между нами. В школьной семье — и поругаются и помирятся. Я думаю, что и присутствующие, — представители различных организаций, после того, как я объяснил им, что вы больны, отнесутся весьма мягко к вам. Будемте продолжать работать, доверяя друг другу, — и Парыгин пожал руку Сетова.

Учителя, видя, как отнесся к Сетову заведующий, по одиночке так же выразили ему сочувствие.

— Бывает, — потрепал по плечу Сетова, Ермолаев.

— Нервы не выдержали, — соболезнующе заметил старший Зайцев. — В нашей педагогической работе нужно иметь крепкие нервы.

В коридоре, когда Дмитрий шел на уроки, его нагнала Луиза Карловна.

— Спасибо, — горячо шептала она. — Заведующий совсем переменился ко мне после вашей речи. И собрание, представьте, прошло очень хорошо. Об отметках больше не говорили. Нет, надо почаще встряхивать зава.

Придя на урок, Дмитрий почувствовал, что он словно окреп после вчерашнего собрания. Усталость не так докучала, как вчера. Да, да, пожалуй, нужно обо всем неладном говорить, нужно бить, ошибаться и исправлять. Так легче.

В перемену он зашел в класс к Оленеву. Он сидел перед раскрытой книгой и, не читая, наклонился к столу.

— Устали? — спросил Дмитрий.

— Очень. Выговорился я. Это неприятное чувство. Надо вновь набраться свежих слов, мыслей. Ученики публика требовательная. Нужно каждый день входить в класс со свежей мыслью, нужно говорить свежим, новым языком. Это пробуждает к деятельности. А я выговорился. Но скоро каникулы, отдохнем.

Из школы домой итти надо было по грязи, через озимое поле. Снег уже стаял. Черные плешины лугов покрывались редкой, чуть-заметной зябкой травкой. Высокие берега реки были полны мутной холодной водой. Кое-где, вниз по течению тянулись хрупкие льдинки.

Серафима, увидав измученного Дмитрия, вздернула носом и насмешливо спросила:

— Весна действует? Вид-то больно геройский!

— Устал я Серафима, — просяще ответил Дмитрий.

— Возьми ребенка, пока я обед собираю, — сунула она на руки Дмитрия девочку.

И, возясь на кухне, ворчала:

— Работы физической боишься, иди-ка после обеда дров наколи и пройдет все. Все ведь мы-ста, головой работаем. Другие и больше работают, да не хнычут. Работы не боятся, так и не устают.

Девочка лежала на руках Дмитрия. Серафима не замечала, как дрожали колени Дмитрия.

Весенние каникулы совпали с первыми тремя днями Пасхи. За несколько дней до праздника Серафима начала хлопотать о различной снеди, о куличах. Дмитрий оставался дома с ребенком; Серафима днями бегала в кооператив, простаивая там многочасовые очереди, приходила домой усталая и злая.

— Ничего нет. Нет ванили, миндаля, сахарной пудры. Я не знаю, что делать?..

— Напеки пирогов и все сборы, — говорил Дмитрий.

— У всех людей будет как следует, а у нас все шиворот на выворот?

— Нет, не у всех пекут куличи, — возражал Дмитрий.

— Не у всех? Жены райкомовцев берут все к куличам. Жены рабочих, инженеров — все берут. А окороки в кооперативе кто разобрал? А? Уж лучше бы молчал.

— Жены только портят работников.

— Значит и я только порчу неоценимого работника? — язвительно сказала Серафима и вышла на кухню к хозяйке поговорить о приготовлениях. В конце концов решили послать мужей в город за всякой всячиной.

Утром Дмитрий вместе с хозяином шли к станции. Дорога была грязная, размытая разлившейся в низинах водой. Стоял туман, моросило. Воздух был сырой. Василий Ефимович всю дорогу рассказывал приятным говорком о своей военной службе, о германской войне, участником которой он был. Под этот говорок медленно таяли угнетавшие Дмитрия мысли. Подъезжая к городу, вглядываясь в знакомые места и вспоминая давно прошедшее время, Дмитрий снова ощутил в себе уверенность и жажду жизни. Вот свалка перед литейным заводом, где когда-то он дрался с гимназистами. Вот на окраине домик рабочего Голикова. Скоро он увидит свою тетку, все еще крепкую, старую Катерину. Она так бодра, несмотря на свои пятьдесят пять лет. А он? В двадцать семь?

— Ай, и худ же ты, — всплеснула руками тетка Катерина, когда он зашел к ней на службу — Катерина служила рассыльной и уборщицей в УИКе.

— Что говорила я? — продолжала она, — поступал бы на железную дорогу. Был бы сейчас машинистом, не такой сухой, да сутулый. Пока не поздно, поступай-ка на фабрику, да разведись с Серафимой. Вашему брату из мужиков не подходят интеллигентные-то.

— Не то, тетка! — вскричал Дмитрий. — Все это не то. Не Серафима виновата. Нет. Мужик во мне виноват. Мужик — я.

— Ты-то? Где-то видано? Учился, учился, да и мужик, — не поняла Катерина.

— И все же мужик. Интеллигент-мужик. Понимаешь, я — интеллигент, то есть такой человек, который прежде чем сделать, двадцать раз станет решать надо это дело делать или не надо, на месте сидеть или бежать, быть или не быть? Не поймешь ты.

— Все поняла. Переучился. Не так учился как надо. Вот и все. У соседки моей, работницы с Литейного, сын кончил на инженера: такой же красавец остался — румяный, хороший. Он тебе каждый день и на собраниях, он и на завод раньше всех придет. Потому из рабочих. Начальству пример показывает…

— В нем закваски нет этой, что во мне. Интеллигента в нем нет.

В УИКе было жарко натоплено, после нескольких часов езды клонило ко сну.

— Да никак ты спишь? — вскрикнула Катерина, увидав как Дмитрий, медленно покачнувшись на стуле, опустил голову на стол.

— Иди ко мне на квартиру, выспись, — сказала Катерина. — Неудобно здесь. Сюда часто заходят служащие.

Дмитрий, потягиваясь, поднялся с табурета.

Купив все, о чем просила Серафима, Дмитрий в условленном месте встретил хозяина — Василия Ефимовича. С ним он зашел в «Дом крестьянина». Перед чаем Василий Ефимович, проворно раскупорив под столом полбутылки водки, налил ее в оба стакана.

— Не хочу — отстранился Дмитрий.

— Налито, — сообщнически и подбадривающе сказал Василий Ефимович.

— Да не хочу.

— Ну, ну, заметят, выведут. Пей скорее.

И Дмитрий быстро выпил, глотая с отвращением холодную, пахнущую известкой жидкость.

— Со свиданием, — шепотком, улыбаясь произнес Василий Ефимович и старательно выпил до капли.

— Вот и веселее, — сказал он закусывая. — Хорошо без домашних-то. Бабы не прекословят. Захотелось — выпил.

На лице его разлилось блаженство. К тому же в корзине оказалась еще запасная бутылка.

— Выпьешь, так и закусишь. А то и не поешь, как следует, — говорил Василий Ефимович опять ловко и бесшумно раскупоривая под столом.

Дмитрий быстро пьянел. Он жадно пил чай, ел ситник, колбасу. Вдруг кто-то хлопнул его по плечу.

— А, Шавкарев, — здравствуй. Присаживайся! — обрадовался Дмитрий. — Это мой знакомый, — указал он Василию Ефимовичу на подсевшего.

— Что поделываешь? — развязно спросил Дмитрий. Он был уже пьян.

— Гражданин, пожалуйста потише, — обратилась к нему служащая «Дома Крестьянина», проходя мимо их столика.

— Не желаешь ли в пивнушку? — предложил Шавкарев. — Там посидели бы, поговорили?

— Верно! — согласился Дмитрий. — Василий Ефимович, идемте?

— Нет, Дмитрий Васильевич; надо и честь знать. Выпили и довольно, — степенно закладывая в рот тонкий ломтик колбасы, ответил Василий Ефимович.

— А я пойду, — решительно встал Дмитрий.

— Как угодно, — не останавливал его хозяин.

Дмитрий плохо помнил подробности того вечера. Шавкарев свел его на станцию, купил билет и уложил на скамью в вагон дачного поезда.

Дмитрий очнулся уже ночью. Его разбудил кондуктор. Он спал и проехал куда-то далеко.

— Слезайте, — неукоснительно строго приказал кондуктор и стал тащить его за ногу.

— Не тащите! — резко сказал Дмитрий.

Пассажиры, обрадованные неожиданным развлечением в пути, следили за диалогом Дмитрия и кондуктора. Поезд замедлил ход и остановился. Кондуктор сдал Дмитрия проводнику, тот свел его к начальнику станции. Дмитрий покорно стоял, отвечая на вопросы при составлении акта. Дмитрий порылся в кармане и не нашел денег.

— Милиция получит, — деловито заметил начальник станции, подавая Дмитрию бумагу для подписи.

Дмитрия волновало не то, что он проехал лишних тридцать верст, и что у него не оказалось денег. Ему было непонятно отношение окружающих. Казалось, все были необыкновенно обрадованы тем, что Дмитрий проспал станцию. Кондуктор, начальник станции, торжественно писавший акт, обитатели конторы и телеграфа по мере сил подшучивали над Дмитрием:

— Здесь гражданин курить не полагается. Видите объявление? — злорадно крикнул стрелочник, хотя все присутствовавшие в комнате курили.

Дмитрий, недоумевая, пожал плечами.

— Грубократы вы… У нас в учреждениях бюрократизм. А в наших отношениях — грубократизм. Вы стрелочник — грубократ. Да и все вы бюрократы и грубократы.

— Но! — угрожающе надвинулся на Дмитрия стрелочник. Дмитрий махнул рукой и вышел из комнаты.

— Чудак! — Он позади услышал новый взрыв хохота.

Дмитрий прошел несколько раз по перрону и остановился. Спать не хотелось. Итти пешком домой? Дмитрий вскинул чемодан и пошел на свет фонаря дальней стрелки. За поворотом путь вытянулся по прямой линии. Мерцали далекие огоньки разъезда. Дмитрия увлекала эта ходьба сквозь мрак весенней сырой ночи. По сторонам над лесом вился густой пар.

Уж было около полудня, когда Дмитрий истомленный, забрызганный грязью, но бодрый, постучал в двери дома.

В мае закурчавились озимые плотным, цветистым бархатом; шел к концу сев ярового. На другой стороне реки, около фабрики, выгружали кирпич из барж, привезенных первыми пароходами. Из затона вылавливали сплавленный лес. Пять лесотасок беспрерывно трещали моторами и цепями, поднимая бурые бревна на берег реки. Штабели дров, кирпича, бревен загораживали строения. Шум и грохот набережной смолкал только поздно вечером.

Дмитрий вставал рано, спускался к реке умываться. Его опьянял воздух, пронизанный теплом и светом. Серафима готовила завтрак. Отношения между ними наладились. С ребенком пришло столько неожиданных новых хлопот, что некогда было подумать о чем-либо другом. Приходя из школы. Дмитрий носил с реки воду, кипятил раза два самовар и приносил ванночку. Серафима купала ребенка.

Как-то утром Дмитрий на перевозе повстречал ученика шестой группы Женю Стрелкова. Это был маленький живой мальчик с быстрыми, резвыми глазами. Красный галстук пионера задорно топорщился на вороте белой ситцевой рубашки.

— Здравствуйте Дмитрий Васильевич!

— Здравствуйте. Вместе?

— Ага! Я вас перевезу.

— Нет, Женя, тяжело.

— Какое! — Женя торопливо перебежал к сидению и бойко замахал веслами.

Шли они, болтая о хороших, ярких днях, о солнце, зелени и о лагере, в который собирался летом Стрелков. Потом разговорились о книгах.

Женя вынул из сумочки журнал «Всемирный следопыт» в цветистой обложке.

— Читали Дмитрий Васильевич?

— Нет.

— Интересно, — отозвался Женя.

— Прочитаю, — пообещал Дмитрий. — А это что за животное? — спросил он, указывая на какое-то невероятное разинувшее пасть чудовище и на человека с ружьем в руках, отступившего перед животным.

— Да это же фантастика! — удивленно вскинул глаза на Дмитрия Женя, обидясь за учителя, непонимавшего столь простых вещей.

— А, вот как! — сообразил Дмитрий.

— Я люблю читать. В книгах так много интересного, научного и приключенческого… А вы любите? — спросил Женя.

— Люблю.

— Вы больше какие?

— Я? — застигнутый врасплох переспросил Дмитрий и старался быстро найти ответ, не сознаваться же в том, что после болезни надорванный, он всю зиму читал только беллетристику. — Я люблю читать романы, — Дмитрий решил быть правдивым с ребенком.

— Романы? — протянул Женя. — Значит вы больше про скучное? — перевел на свой язык мальчик. Я брал как-то один длинный роман — худо! Тянут, тянут… так и недочитал.

— А вы сами не пишите? — спросил вдруг Женя. — Дмитрий Васильевич, напишите мне стихотворение?

— Ладно, — согласился Дмитрий.

В этот день он занимался с особенным подъемом, справляясь с материалом точно механик, знающий до тонкости сложный и точный механизм.

Вечером, когда успокоился ребенок и уснула Серафима, он набросал три четверостишия и проиллюстрировал стихотворение, нарисовав пером солнце, деревья, птиц и шумных, быстро бегающих ребятишек.

Удержать ребят в классе стало трудно. Учителя старались давать во время урока материал поинтересней и преподносить его в более увлекательной форме. Провели ряд экскурсий. Но и они плохо удавались. Заходя в учительскую, педагоги раздраженно говорили о необходимости строгих мер: в каждом классе находилось по несколько человек, срывающих работу всей группы. Называли имена, требовали исключения. И только у одного Хрисанфа Игнатьевича школьники вели себя прекрасно. Он с усмешкой выслушивал жалобы учителей.

— Что же делать, если сами учащие дезорганизуют ребят, раздавая им стишки, проповедующие наплевательское отношение к наукам, — ядовито заметил Парыгин, — помахивая листком бумаги.

В руках Парыгина было стихотворение Дмитрия, — посвященное Жене Стрелкову.

— Итак мое стихотворение является причиной падения дисциплины? — оборвал Парыгина Дмитрий.

Его руки дрожали, во взгляде прорывалось бешенство.

В перемену Оленев успокоительно похлопал Дмитрия по плечу:

— Не волнуйтесь Дмитрий Васильевич.

— Чорт знает, что такое, — ответил Дмитрий, — если везде и всюду Парыгин будет сплетничать про меня, то что скажет Губоно? Придется уходить отсюда.

— Зачем уходить — надо бороться, — наставительно заметил Оленев.

Дмитрий иронически улыбнулся. Он уже знал, что за великолепной поручичьей выправкой и неустанной болтовней о борьбе — ровно ничего не было. Оленев, расчетливый, трудолюбивый и скрытный, не шел дальше слов и призывов.

В середине июня занятия закончились. Готовились к отчетной выставке. Стены аудиторий были сплошь завешаны диаграммами, чертежами, таблицами. Каждый преподаватель старался выставить как можно больше, воздействуя на посещаемость количеством материала. Дмитрий показал немного: самодельные приборы проекций; стереометрические фигуры, сделанные ребятами графики, два или три плана, составленные на экскурсии и тощенькие общие тетради.

— Придут общественные организации, посмотрят, ничего не поймут и останутся при хорошем мнении о школе. Учатся, мол, дети, ну и хорошо. Мы родители, ничего не понимаем.

Хрисанф Игнатьевич торжественно расхаживал по школе. В день выставки он с улыбочкой захватил секретаря райкома партии и вызвался ему в проводники. Дмитрий видел, когда они проходили мимо его материалов. Хрисанф Игнатьевич пренебрежительно махнул рукой и повел секретаря, взявшего было в руки одну из моделей, сделанную учениками, в комнату естествоведения, изукрашенную цветной бумагой, цветами и нескончаемыми таблицами.

В коридоре Дмитрий встретил Леню Рыжакова.

— Выставка выставкой, — горячо начал он. — Все это чудесно. Но отчего из шестидесяти окончивших нынче учеников только трое хотят на производство, а остальные, если не поступят в техникумы и вузы, во что бы то ни стало стремятся получить «чистое место» на фабрике, в горсовете, страхкассе, суде и т. д. Они за пять лет во второй ступени утеряли всякое желание трудиться. Из пролетарских детей они сделались размагниченными слюнтяями.

— Я об этом говорил на одном из школьных советов, — сказал Дмитрий.

— Это дело оставить так нельзя, — крикнул он на прощание.