Учитель

ГЛАВА III

В Губоно школа считалась лучшей. Когда Дмитрию давали назначение, инспектор Соцвоса подчеркивал, что он как молодой учитель в этой школе может поучиться, поднять свою педагогическую квалификацию. В мнении Губоно Хрисанф Игнатьевич как методист и хозяйственник стоял очень высоко. Дмитрию хотелось говорить о непорядках в школе, поднять на ноги общественность. Но он сомневался в результатах, боясь оказаться в глупом положении. Честный парень, он страдал, метался, но к тому же иногда просто не хватало знаний. Дело не клеилось. Так он неделю ломал голову над умножением отрицательных чисел, пока ему не удалось в доступной для ребенка последовательности притти к простейшему согласованию прошедшего времени с отрицательным направлением. В методических указаниях было мало примеров по этому разделу математики. При неумелом подходе, преподаватель мог их «говорить» в три минуты и, взглянув на ребят, увидеть их с раскрытыми от непонимания и удивления ртами. Начинай сначала. И опять море поднятых рук: «Не понимаем». Дмитрий раза два уже бывал в таком положении, когда преподаватель выбивается из сил, нервничает, старается рассказать понятней, проще, интересней, вразумительней. А группа учащихся недоумевает, ждет, следит за учителем, готова сама все понять по первому слову. Но вопрос не дается, и класс начинает нервничать, суетиться; несмело, но потом все уверенней двигают табуретами, сначала исподтишка, но потом все громче и громче перекликаются. Бойкий, смышленный мальчуган с расширенными блестящими глазами, сидящий на передней парте, обычно не пропускающий ни одного слова учителя, уже шепчет соседке о сегодняшнем кино в Нардоме и сговаривается итти с ней. Промедли учитель еще мгновение, не исправь промах, поднимется такой галдеж, такой шум, который устранить можно разве только прикрикнув. Но нет силы прикрикнуть. И бледный растерявшийся учитель стоит и шепчет про себя:

«Пароход делает двадцать пять километром в час и идет от начальной точки в обратном направлении. В каком месте находился пароход три часа тому назад?»… Учитель отвернулся от учеников, разглядывает чертеж, нарисованный мелом на доске и не может найти ни одного слова, ни одной фразы, которая сразу осветила бы учащимся существо вопроса. Голова трещит, медленно идет кругом от напряжения.

Можно конечно проще, без затей, без ответственности за развитие ребенка, можно притти к нему и сказать: затверди то-то и запомни то-то. Пригодится на всю жизнь. Будь скромен и не требуй от науки многого, потому что никто еще не испил мудрости до конца.

Учитель Ермолаев так и сказал Дмитрию, когда тот коснулся тревожащих его положений в преподавании.

— Что? Умножение относительных чисел? Ерунда. Самое лучшее сказать прямо: с одинаковыми знаками — плюс, с разными — минус. И голова у ученика не пухнет от лишних рассуждений и запоминать немного.

После столкновения с Хрисанфом Игнатьевичем из-за постановки пьесы, Дмитрий не хотел обращаться к нему за советом.

Он как-то разговорился с Павлом Павловичем. Павел Павлович — пятидесятилетний холостяк был энциклопедистом школы. Маленький, кругленький, веселого нрава, любивший пропустить чарочку вина, он показал Дмитрию столько замечательно легко усваиваемых и запоминаемых примеров, что привел его в трепет перед своей опытностью и знанием ребенка. Павел Павлович занимался по всем предметам, забирая оставшиеся часы из-за перегрузки основных преподавателей. Он работал по математике, естествоведению, географии и русскому языку, но более в младших группах, так как Хрисанф Игнатьевич боялся срыва занятий из-за пьянства этого учителя. Давая ему несколько предметов, можно было в любое время заменить его кем-либо в дни прогулов. Уважая его тридцатилетнюю службу, уволить его не хотели. Павел Павлович никогда не отказывался от занятий. Его охотно приглашали работать на вечерние курсы, и он стоически выдерживал иногда по пятьдесят часов в неделю, если только не запивал.

Приходил он в школу после запоя веселый, улыбающийся, готовый работать без конца.

Дмитрий засел за книги. Серафима злилась. Вечно занятый, отказывающийся от прогулок, от посещения Нардома, Дмитрий был ей нестерпимо скучен. В Нардоме в то время шли гастроли оперы. Учителя с женами ходили в театр на каждый спектакль. Дмитрий с Серафимой слушал «Евгения Онегина», но наотрез отказывался от дальнейших посещений оперы из-за недостатка времени. Он предложил Серафиме ходить одной. Та рассердилась вконец. В последнее время ее мучили приступы тошноты. Работать дома стало невозможно. Дмитрий уходил заниматься, проверять работы учащихся в красный уголок, в помещение школы первой ступени. По узаконенным субботам там собирались все просвещенцы; в остальное время бывало пять-шесть человек. Дмитрий работал в кружке заочного обучения. Его обрадовало, что в первой ступени нашлись учителя и учительницы, стремившиеся к повышению квалификации и сообща изучавшие обществоведение. В первой ступени работали три комсомольца, только-что кончившие педтехникум. Придя из школы, где он наладил занятия с отстающими, Дмитрий мчался в красный уголок, откуда часто вместе с другими уходил на фабрику, проводил беседы по вопросам текущей жизни.

Домой Дмитрий приходил поздно. И в довершение всего Серафима мучила его припадками ревности.

«Правонарушителей» подготовили. Драмкружок, состоявший в большинстве из групп «А», посмеивался над затеей ребят. Вознесенский, румяный самодовольный парень из старшей группы — председатель драмкружка подбил кружок Изо не писать для «Правонарушителей» декораций. Дмитрий обратился к Евгению Ивановичу — руководителю кружка Изо, но встретил вежливый отказ.

— Я с удовольствием бы… Но что же я поделаю, раз ребята не хотят работать, — и развел руками Евгений Иванович.

Выходило, что кто-то хотел сорвать постановку:

— Мы, ребята, сами что-нибудь похожее на декорации сделаем. — сказал Дмитрий ребятам на репетиции, когда те возмутились поведением кружка Изо.

Хрисанф Игнатьевич с неудовольствием отпустил бумаги, красок и кистей.

Через два дня, работая после занятий до глубокой ночи, декорации были сделаны.

Драмкружок готовил пьесу, про которую Евгений Иванович говорил, что она страшно революционная. На репетиции Евгений Иванович никого не пускал, держа даже в тайне название пьесы: этим он хотел заинтриговать и поразить в дальнейшем постановкой на вечере.

В Октябрьские дни были розданы ребятам угощения в заранее подготовленных пакетиках — конфеты, пряники и орехи. Раздавала их секретарь школы Раиса Павловна. Дмитрию это не понравилось.

— Вы, молодой человек, не знаете детской психологии, — рассуждал по этому поводу Хрисанф Игнатьевич. — Ребенок ощущает праздник, только когда он его как бы осязает руками.

— Да, но можно было бы без Раисы Павловны подарки передать, лучше было бы в ученический комитет, — ответил Дмитрий. Неужели нужно подчеркивать, что начальство на сегодняшний день довольно учениками и поэтому награждает их.

Хрисанф Игнатьевич ничего не ответил.

Провели два вечера. Страшно революционная пьеса была вся в выстрелах, криках, и неизменно самодовольный Вознесенский побеждал врагов. Евгений Иванович обставил пьесу искусными декорациями и ослепительным освещением. «Правонарушители» проходили в тусклом свете, так как Евгений Иванович никак не мог разыскать двестисвечевых ламп, подозрительно убранных им после окончания своей пьесы. Взамен их он предложил шестнадцатисвечевые. Декорации Дмитрия были также неудачны. Но публика, видавшая в Нардоме постановки ленинградских и московских артистов, встретила одинаково обе пьесы шумными апплодисментами. Сидевшим в зале родителям и учащимся любо было больше то, что играют их дети и товарищи.

Кондаков привел впервые в школу своего отца и хотел во что бы то ни стало представить его Дмитрию, когда тот гримировал ребят и распоряжался установкой декорации.

— Сроду, говорит, никуда не ходил, а тебя посмотреть схожу, — захлебываясь от восторга говорил Кондаков.

Дмитрий с удовлетворением смотрел на ребят, восторженно переживавших свое первое выступление. Шум и галдеж в гримировальной казались ему замечательной музыкой, в которой клокотало детское сердце, полное радости и веселья.

Драмкружковцы сначала задирчиво смотрели на своих соперников, но скоро помирились, как только обе партии принарядились в костюмы и загримировались. Девочки и мальчики, далеко до представления приготовившиеся для выхода, показывали друг перед другом движение и позы, которыми они блеснут на сцене.

В общем галдеже только насупленно ходили Евгений Иванович и ученик Вознесенский, которым, должно быть, казалось, что под их давнишние авторитеты режиссера и председателя драмкружка то-то подложил фугасы.

После праздника, в первый день занятий Евгений Иванович, придя в школу, не поздоровался с Дмитрием. Того позабавило такое проявление недружелюбия. В большую перемену Евгений Иванович начал критиковать постановку Дмитрия.

— Герои рассыпались… Не было стержня, около которого концентрировалось бы внимание зрителя… В инсценировке не было сюжета, — говорил он, зачем-то сильно скрючивая перед собой пальцы левой руки.

— Что называется пришли, понюхали и ушли, — оборвал Дмитрий.

Евгений Иванович пугливо взглянул на него и замолчал. В этот день он уже не произносил ни слова в учительской, но хихикал пуще прежнего.

В этот же день на занятия Дмитрия вкатился Хрисанф Игнатьевич. Дмитрий расхаживал по классу, рассказывая учащимся об углах при параллельных линиях и секущей. Ребята спокойно сидели, чертя и записывая необходимое. В этой группе Дмитрий давал свой первый урок.

Как только вошел заведующий, ребята затаили дыхание. Это не понравилось Дмитрию. Он решил развеселить их чем-нибудь, вывести из подавленного настроения, явившегося с приходом Хрисанфа Игнатьевича.

— Эти углы, — показал Дмитрий на чертеже, — лежащие по одну сторону секущей, называются соответственными. Одна пара углов как бы на крыше, а другая под крышей. И он для убедительности быстро нарисовал сбоку чертежа кружок, солнце с короткими лучами, — черточками по сторонам.

— А верно! — не удержался от выкрика Афонин.

— Вот уж не забудешь! — весело сказала Таня Беляева и нарисовала у себя в тетрадочке такое же солнце, как и на доске.

Когда Дмитрий кончил объяснять, поднялся сидевший за учительским столом, Хрисанф Игнатьевич.

— Вы позволите мне спросить учащихся? — вежливо спросил заведующий.

Дмитрий кивнул головой. Хрисанф Игнатьевич, наклонясь вперед, двигая головой вправо и влево как рак клешнями, начал вытаскивать с мест притаившихся за столами ребят. Он задавал вопросы вкрадчивым голосом, подкупал ребят намеком на правильный ответ, но неизменно строго сажал на место совравшего учащегося. Дмитрий прислушивался к беседе заведующего с ребятами и вспоминал про городское училище, в котором однажды новый учитель по математике вверг их в панику и наставил всем двойки, задавая вопросы совершенно отлично от старого учителя. Хрисанф Игнатьевич вывел заключение о полной неумелости Дмитрия работать.

В учительскую после урока Хрисанф Игнатьевич влетел так же, как и после посещения урока Бирюкова.

— Я иду навстречу молодым учителям… Я рад оказать содействие знанием и опытом. Но молодым учителям угодно заниматься пьесками и ходить по красным уголкам на фабрике, чтобы слыть общественниками. А молодые учителя не знают, что их высшая общественная работа и есть честная педагогическая деятельность… Какие-то солнышки, крыши на уроках математики. А результат?!. — выкрикивал Хрисанф Игнатьевич.

Учителя притаились. Татьянин уже собирался исподтишка хихикнуть. Дмитрий выставил вперед голову, сжал кулаки и согнулся. Стал похож на хищника, собирающегося прыгнуть на врага. Татьянин быстро прервал вырвавшийся смешок и, втянув голову в плечи, присел.

— Довольно! — неожиданно ударил кулаком по столу Дмитрий. — Не надо истерик… Чорт знает, как вы задавали вопросы и, запутавшись, ребята не могли ответить. Я великолепно видел все. Я три месяца смотрю, как вы охаживаете всех. Но вы хитры и умны. Подождите и вы завертитесь! — выпалил зло Дмитрий.

Хрисанф Игнатьевич застыл на месте.

— Я буду жаловаться в Губоно! — Это было все, что сумел он ответить Дмитрию.

— Какая грубость, — вздохнула Роза Исаевна и смиренно поджала губки.

Учителя предпочли не вмешиваться в спор, упорно храня молчание. Дмитрий обвел всех взглядом.

— Можете жаловаться. Но я вам заявляю, если вы еще раз ко мне пожалуете на урок, чтобы мешать, я выставлю вас из класса.

Звонок прервал неприятную тишину, наступившую за последними словами Дмитрия.

После урока Дмитрия разыскала Луиза Карловна. Он раньше почти не обращал на нее внимания. Это была плотная, среднего роста женщина, ходившая в школу всегда нарумяненной, напудренной с крашенными бровями, ресницами и волосами. Волосы у ней были льняные, брови черные. Она посочувствовала Дмитрию и рассыпалась в благодарности за то, что он дал хороший нагоняй заву.

— Вы замечательно отделали его, — говорила она. — По крайней мере он на неделю не будет лезть со своими придирками. Я довольна!

Они шли вместе из школы. Луиза Карловна лепетала без умолку.

— Вы были так интересны во время ссоры, у вас так блестели глаза, — щебетала она. — Вы проводите меня? — предложила Луиза Карловна, когда они проходили мимо дома Дмитрия.

В начале декабря ушел из школы Синицын. Он перешел работать в другую школу, где заведующим был его товарищ по институту.

— Целый год я ждал этого места. И вот теперь, оно освободилось. Поработаю в свое удовольствие, — говорил Дмитрию Синицын. Его усталое лицо преображалось от радости.

— А прощальный вечер будет? — спрашивал Ермолаев.

Синицын мялся. У него не было свободных денег.

— Уж куплю дюжинку, Алексей Михайлович, — соглашался морщась Синицын.

— Брось, — заметил Дмитрий. — Извозчика даже не нанимай. Мы с Бирюковым взвалим твои корзины и доставим на станцию.

Бирюков мотнул головой. Ермолаев обиделся.

— Подумаешь, какой трезвенник, — сказал он Дмитрию. — Я и на свои деньги устрою.

Другие учителя даже не спросили, куда торопится радостный от избытка чувств Синицын. — Уезжаешь — и хорошо: нам больше останется.

И верно, на место Синицына Хрисанф Игнатьевич не затребовал учителя из Губоно. Часы занятий Синицына были распределены между Ермолаевым, братьями Зайцевыми, Розой Исаевной и самим Парыгиным. Дмитрию не досталось ничего.

Но зато его выбрали в различные комиссии и представительства во всевозможных общественных организациях. Он охотно соглашался, но его бесило при этих выборах какое то злорадство учителей, в особенности Парыгина и Татьянина, когда они голосовали кандидатуры, стараясь во что бы ни стало провести его. Теперь у него была почти ежедневная работа с девяти утра до часу-двух ночи.

Около райрабпроса, ответственным секретарем которого был выдвиженец с фабрики, молодой рабочий, образовалось крепкое ядро просвещенцев. Об атмосфере во второй ступени знали, но секретарь неизменно твердил Дмитрию.

— Нельзя же сразу. Ну выбросим из школы, а кем заменим? Подожди вот, через год-два вольются новые кадры и тогда Хрисанфу Игнатьевичу скатертью дорожка.

На этом и заканчивались разговоры о второй ступени.

Дмитрий чувствовал себя хорошо среди новых своих знакомых, бывая на фабрике, в клубе, первой ступени, библиотеке.

Он много читал, старательно готовился к урокам, следил за отстающими ребятами, занимаясь с ними особо. Времени не хватало. Дорога была каждая минута.

На улице лили осенние дожди. Зима не торопилась. Снег таял, стояла грязь, слякоть. У Дмитрия не было теплой одежды, Серафима ворчала:

— Общественную работу ведешь. Лучше на вечерних курсах взял бы уроки, все на пальто заработал бы, — говорила она.

Но ему некогда было думать об этом. Иногда ему казалось, что силы начинают изменять ему. Как-то он пришел домой бледный.

— Что с тобой? — тревожилась Серафима.

— Устал, — касаясь ладонью головы, ответил Дмитрий.

— У тебя жар.

Она разыскала градусник и сунула ему под мышку. Дмитрий сидел на стуле осунувшийся.

— Тридцать девять и три. Ты с ума сошел, ходишь по улице, а у самого температура. Раздевайся и в постель.

Он послушно лег.

Ночью температура поднялась. Дмитрий лежал пластом.

— Ни разу не болел, — говорил он. — Болеть — прекрасно. Тело становится легким.

— Замолчи, Митя. Лежи не двигайся. — Серафима едва сдерживала слезы.

Дмитрий заметил навернувшиеся на глаза слезинки и обиделся.

— Думаешь, умру? — грубовато спросил он. — Ложись спать и не хнычь. Завтра встану здоровым.

Утром он не встал. Врач нашел грипп.

— Насморк…

Врач, повидимому, не охотник до шуток, заметил:

— Смертные случаи нередки.

Во время болезни его навещала только Луиза Карловна.

— Я не боюсь заразиться, — говорила она, — поправляя подушки и подавая ему лекарство.

Серафима, приходя со службы, несколько раз сталкивалась с Луизой Карловной. Ее посещения не нравились Серафиме. Она не хотела сознаться в ревности, но Дмитрий понимал ее состояние. Несмотря на беременность, Серафима была красива тяжелой, торжественной красотой. Дмитрий любовался ею, как будто и не видал ее, занятый вечно работой.

— Я рад, Серафима, что заболел. По крайней мере, досыта насмотрюсь на тебя. Ты сейчас прекрасна.

Она живо обернула лицо к нему и с сердцем сказала.

— Довольно смеяться, Дмитрий.

— Что ты? — удивился он. — Ревнуешь.

Серафима ничего не ответила и, повернувшись, вышла зачем-то на кухню.

А Дмитрий лежал и прислушивался, как к голове тихо подкатывает, и вот его то поднимает вверх, то пригнетает книзу.

Луиза Карловна передала замечание Парыгина о болезни Дмитрия:

«Вот они, молодые учителя. Покричат, себе и другим нервы испортят, и нет их в школе. То уедут, то заболеют… Мы старики и вывозим, как добрые лошади».

— Не ожидал я, что так скоро свалюсь, — ответил Дмитрий.

— Вы голодали, когда учились? — участливо спросила Луиза Карловна.

— Голодал? Какое голодал, просто по двое суток не ел.

— Да что вы?

— Что ж тут удивительного? В порядке вещей. Лет шесть жил в дворницкой у дядюшки, конечно, голодал. Четыре года на фронте, да четыре в институте. Вот и вся моя жизнь, как на ладони, — шутил он.

— Это ужасно! — воскликнула Луиза Карловна.

Через неделю Дмитрий встал. Он смотрел в зеркало и не узнавал себя.

— Вот так грипп! — Он увидел в зеркале блестящие провалившиеся глубоко глаза, сухое, желтое лицо.

Занимался он вяло, был рассеян, мало подвижен и ходил согнувшись, чувствуя неудержимое желание лечь и не двигаться. Серафима советовала просить в амбулатории отпуск.

— Просить можно. Но амбулатория не будет для меня заводить новые порядки. Температура нормальная и делу конец. Все равно в два-три дня не поправишься.

В учительской посмеивался Ермолаев.

— Говорил я вам, климат здесь гнилой.

Дмитрий вяло улыбался. Хрисанф Игнатьевич ходил довольный. Он благодушно высказывался о своей системе работы.

— Спокойствие и выдержанность, прежде всего. Это дается подготовкой и честным отношением к делу.

Дмитрий же после болезни стал нервным, мнительным, тревожащимся по всякому пустяку.

Так, он целый день не мог забыть того, что расписываясь в получении зарплаты, он машинально написал слово пятьдесят с мягким знаком на конце, так, как по-деревенски его выговаривали, и, когда секретарь Раиса Павловна при всех заметила его ошибку, он смутился. Покраснел и встревожился, точно этим запятнал авторитет всех кончающих вузы. Хрисанф Игнатьевич злорадно и, как бы невзначай, бросил:

— Что называется, корова через ять…

Татьянин хихикнул. Роза Исаевна сокрушенно покачала головой.

— Ай, ай, Дмитрий Васильевич, как вы разсеяны.

Дмитрий оглядел всех испуганными глазами. Защищаться не было сил, да и ошибка была налицо и он признавал ее и терзался ею.

Дни давили его. Он мучительно хватался за больные, нывшие виски. В некоторых группах, в особенности в старших «А», падала дисциплина, его ребята не слушались. И тогда за спиной этих ребят Дмитрию чудилась направляющая рука Хрисанфа Игнатьевича.

Как-то после уроков в учительской он застал подлинный переполох. Хрисанф Игнатьевич возбужденно размахивал руками и о чем-то громко говорил, остальные качали головами в знак полнейшего согласия. Хрисанф Игнатьевич налетел на Дмитрия, как только тот появился в дверях:

— Дмитрий Васильевич, что вы наделали? — в паническом ужасе воскликнул Парыгин.

— Что? — пораженный его растерянным видом, спросил он.

— Да вы же сгубили целую группу. Как теперь исправите, — вздыхал Парыгин, мечась по учительской.

— Объясните, в чем дело? — попросил Дмитрий.

— Это вы посоветовали Кондакову просесть «Андрона Непутевого»? — остановясь, спросил Хрисанф Игнатьевич.

— Я. Что же из этого?

— Да разве вы не понимаете? Ведь это же огромнейший провал в воспитании ребенка, — сокрушался Парыгин.

— Ничего не понимаю.

Хрисанф Игнатьевич припрыгнул на месте.

— И он еще ничего не понимает. Вся группа твердит: «Петух свою бабу клюет, воробей свою бабу клюет». Это же безобразие. Неужели у вас нет чувства меры. Тринадцатилетний мальчишка читает сплошь порнографическую книгу. Знаете ли, чем это пахнет? Это возбуждает сексуальность детей, развивает всевозможные отклонения от нормы, открывает двери пороку. Целая группа вместе с Кондаковым захлебываясь, твердит: «Воробей бабу клюет, петух бабу клюет», вы понимаете, что в слове клюет, они подразумевают другое понятие, — бегал по учительской Хрисанф Игнатьевич, и жаловался, и ругался и разъяснял непоправимое событие.

Викентий Фомич поддержал Хрисанфа Игнатьевича.

— Да-с, видите ли, «Андрон Непутевый» исключительно проходится в старшем концентре. Как это вы оплошали?

Дмитрий ошалело глядел на окружающих. Он еле держался на ногах от общей слабости. Клонило ко сну. Было трудно отвечать на обвинения и нападки. Но Хрисанф Игнатьевич не унимался. Событие, по его словам, должно было всколыхнуть не только одну группу, а всю школу.

— Постойте, — с усилием произнес Дмитрий. — Я помню, меня спросили ребята, какие книги есть у Неверова, кроме «Ташкента — города хлебного»? Им очень понравилось это сочинение на уроках русского языка. Я указал им на «Марью-большевичку» и «Андрона Непутевого». Разве я нехорошо сделал?

— Он спрашивает! — возопил Хрисанф Игнатьевич.

На урок Дмитрий ушел с заболевшей головой. Он не верил Хрисанфу Игнатьевичу, раздувавшему историю с «Андроном Непутевым». Но его поразила и тревожила напористость врага.

Он дал ребятам самостоятельные работы и ходил по классу, напряженно думая о создавшемся положении в школе. После болезни, мелочи, не волновавшие его раньше, теперь больно ранили его. Кровь молотом стучала в висках.

Как то в конце декабря Дмитрий, придя из школы, сказал Серафиме:

— У меня в голове словно разорвались кровеносные сосуды. Точно молния разщепила сухое суковатое дерево.

— Ты устал, Дмитрий? — подошла к нему Серафима и наклонила его растрепанную голову к себе. — Сходи-ка в баню. Я тебе вскипячу молока, ты напьешься и сразу ляжешь спать. Хорошо?

Дмитрий пошел в баню. Раздевался он вяло, нехотя, словно стыдился своего несуразного, тощего после болезни, тела.

По коже пробегала неуловимая, лихорадочная дрожь. Мысли были бессвязны, туманны и, если его спросили бы, о чем он сейчас думает, он не ответил бы. Мозг был затоплен какой-то серой и нескончаемой мутью.

В парной его поразил, стоявший на полке, высокий красный с тугими мускулами человек. Стоя на полке, он бил себя распаренным веником, заворачивая за голову руки. Молча то наклоняясь, то выгибаясь, он хлестал веником, разбрызгивая вокруг себя быстрые, частые брызги воды.

Изредка он крякал и просил поддать пару. Дмитрий в немом восхищении, опустив к ноге царапающий железный таз, уставился на великана. Так и стоял он.

Тот кончил париться, сбежал на пол и, встретясь глазами с онемелым, трясущимся в лихорадке Дмитрием, грубовато спросил:

— Париться хочешь? — И подал Дмитрию ароматный зеленый веник.

Кто-то позади насмешливо бросил:

— Интеллигент жидконогий. Чего на дороге топчешься?

— Я — интеллигент? — зло выкрикнул Дмитрий и почувствовал в груди слабое, издерганное сердце.

Дмитрий тихо полез на верхнюю полку и лег, задрав кверху ноги. Сначала было холодно. Но скоро по телу разлилась невыразимая теплота и легкость. Он уже не стеснялся своего беспомощного, вялого тела. Он весь наливался и горел от прилива жаркой крови.

— Эй, ну что ж ты? Веником-то! — окликнул его красный великан и плеснул целый таз воды в зияющее горло каменки.

Сухой, острый пар жгуче пронизывая тело, ринулся на полку.

— Валяй!

Дмитрий взмахнул веником и опустил его на спину. Голова кружилась, мутные круги плыли перед глазами, мозг застилал горячий, сухой пар. Стены парной качнулись и поплыли в туман.

Очнулся Дмитрий уже в санатории. Через месяц врач обнадеживал Дмитрия:

— Умственное перенапряжение. Пройдет… Время сделает свое.