Учитель

ГЛАВА I

Дмитрий радостно говорил о новой деревне, о том, как неузнаваемы стали эти с детства знакомые пространства. Но Серафиму по прежнему пугала неуживчивость деревенских жителей, драки по праздникам, грязь. И казалась непонятной эта погоня за нарядом, вечное стремление вырядиться на гулянье безвкусно и неряшливо, но какой угодно ценой, хотя бы ценой голода.

Дмитрий много работал на сенокосе, бродил в лесах, но всюду не покидала его одна мысль — куда назначит осенью Губоно. Ему хотелось настоящей работы. Он любил свое дело. Он считал его ответственным и важным.

— Мне кажется, — говорил он жене, — что я еще не жил. Вот теперь начинается настоящее. Ты счастлива?

Серафима поцеловала его.

— Я много думаю о том, как сложится наша личная жизнь.

— Стоит ли об этом думать? — ответил Дмитрий. — Важно крепко с задором работать, так, чтобы кругом радовались, глядя на тебя.

В конце августа пришла бумажка о том, что Дмитрий назначен преподавателем второй ступени в фабричном поселке. Лет пятнадцать тому назад на бумажную фабрику, отстоящую от его деревни верстах в сорока, Дмитрий, тогда ученик городского училища, ездил с экскурсией.

— Там была такая скученность, грязь, духота! — говорил он Серафиме.

До начала занятий оставалось дней десять. В школе шел ремонт, и занятия затягивались. Дмитрий видел только заведующего школой — Хрисанфа Игнатьевича Парыгина, остальные учителя проводили лето где-то вне фабричного поселка. Высокий, статный, с рыжими реденькими волосами, пышными усами, с маленькими глазками, глубоко сидящими под густыми бровями, Парыгин не понравился Дмитрию.

«Ну и пусть — решил Дмитрий. — Раз заведующий работает пятнадцать лет, значит человек стоящий».

Поселок разросся после революции необычайно. Дмитрий ребенком знал лишь одну улицу, тянувшуюся от фабрики. Теперь поселок разметался в разные стороны, в центре выросло новое каменное здание — Нардом: его не было при старом хозяине. Ветка соединяла двор фабрики с железной дорогой. Когда-то бумагу и целлюлозу переправляли на станцию на лошадях. Вдоль ветки растянулся ряд светлых новых домов. В одном из них поселился Дмитрий с Серафимой, им были уступлены излишки жилплощади — одна комната; хозяин квартиры, рабочий фабрики, занимал две остальные. Один из хозяйских ребят — Генко учился в третьей группе первой ступени, другой ребенок — Капушка ходила на детскую площадку. Дмитрий возился с ними, поражаясь их развитостью. У ребят был свой угол, в который они тащили: старые инструменты, болты, гайки, гвозди. Генко мастерил машины, а Капушка возилась с картинками, цветами.

На фабрике, когда Дмитрий брал пропуск, его окликнул широкий, полный мужчина. Он добродушно подал руку.

— Учитель нашей школы?

Дмитрий был в деревенских сапогах и суконном тяжелом пиджаке. Он больше походил на сезонника, чем на учителя.

— Предфабкома — Иван Григорьевич… Познакомимся.

Они вместе пошли по отделам. Иван Григорьевич рассказывал о переменах за последнее время, показывал новые бумажные машины, привезенные из Германии, поставленные в новом широком и светлом зале.

— Вместо двух плохеньких машин — теперь пять, да каких!

По ситам и сукнам машин бежала жидкая ровная древесная масса, клубился пар от сушильных барабанов. Масса густела, свертывалась, утончалась, проходила под цилиндрические пресса, вытягивалась лентой, исчезала, и в конце машины теплая, пахучая бумага наматывалась на катушки. Медленно и неумолимо подползал электрический кран и как перышко брал тяжесть — новую катушку.

— В этом зале, — Иван Григорьевич указал на стену в рамах, — думаем поставить цветы. Чтобы плюнуть совестно было.

— Будет тебе врать, Ваня, — перебил предфабкома рабочий у машин.

— Серьезно, Арефьич. Честное слово.

Миновали целлюлозный отдел, варочный, древесномассный, где были еще грязь, теснота, духота и трудно было дышать.

Прошли в упаковочный отдел, а оттуда на электростанцию.

— Вот наша гордость! — тащил Дмитрия за рукав Иван Григорьевич. — Она, матушка, восемьсот тысяч стоит.

Двор был загроможден строительным материалом. Раскинулись сходни, балки, леса. Новый машинный зал блестел на солнце, выпирая из здания фабрики стеклянною крышею; серое — из железобетона — здание электростанции тянулось к небу. Тяжелыми кирпичными башнями паровая засела в землю и от нее неслись вагонетки подвесной дороги, казавшиеся внизу маленькими. Бурые волны дыма и пара широкой лентой поднимались вверх.

— Я рад, что попал в фабричный район, — говорил после Дмитрий жене. — Здесь все ново. И новые люди. А главное — простые: директор — Сережка, предфабкома — Ваня. Старые хозяева им в подметки не годятся! — восхищался Дмитрий.

Начались занятия. Дмитрий задолго перед уроком обдумывал свои первые шаги в классе. Он решил, что составить какой бы то ни было план работы на первый час нельзя. Надо было узнать ребят, ознакомиться с их подготовкой, заинтересовать, увлечь и настойчиво двигаться вперед, все более и более расширяя круг знаний.

Хрисанф Игнатьевич проводил Дмитрия в класс. В коридоре слышно было, как гудят ребята. Но Дмитрия поразила тишина неестественная и напряженная, которой был встречен заведывающий.

— Ваш новый учитель математики — Дмитрий Васильевич, — сказал заведующий ребятам.

Никто ничего не ответил и ни о чем не спросил. Хрисанф Игнатьевич, оставив Дмитрия наедине с ребятами ушел. С чего начать?

Раз пять в институте он давал пробные уроки, когда прорабатывали методику. Тогда его и других студентов интересовало главным образом умение последовательно располагать материал и дать за час законченный выпуклый отрезок программы. После пробные уроки разбирались на конференциях. Шумели, спорили и на следующий день забывали ребят, которых наблюдали вчера, переходя в другие группы. Тогда не было ни ответственности, ни необходимости исправлять ошибки, ни вести группу дальше. Обыкновенно, основные преподаватели прорабатывали снова с ребятами проведенную студентом тему. Сейчас за Дмитрием в выжидающей напряженной тишине следили глаза целого детского отряда.

Он на мгновение замялся, не зная с чего начать, каким языком говорить. Ребята молча следили за новым учителем и решали про себя, будет ли он добрым и верным товарищем или взыскательным, строгим педагогом, равнодушным к просьбам, горестям и радостям учеников. Дмитрий видел, что ребят поражала внешняя непохожесть его на других учителей. Перед ними был не чистенький, аккуратный человек, каким они привыкли видеть учителя, а загорелый, длинный верзила в тяжелых сапогах, выцветшем пиджаке, с большими рабочими руками.

Дмитрий чувствовал, что дальнейшее промедление уже будет натянутым, неловким, скомкает начало его работы, сорвет товарищеские отношения с ребятами, к которым он стремился.

Он обвел глазами класс и спросил, обращаясь ко всей группе:

— Так что ж, ребята, будем работать?

— Будем! — весело откликнулся мальчик на передней парте и взмахнул руками перед открытой тетрадью.

Сзади поднялся тонкий подросток с большим, изрытым оспой лицом и спросил:

— Проверять, Дмитрий Васильевич, будете, что в прошлом году проходили?

— А что?

За отдельными столами засмеялись. Дмитрий понял, что этот высокий подросток или шут всего класса, или великий сторонник правдивости.

— Иные девочки ничего не знают, а их перевели, — ответил подросток.

За средним столом, зардевшись, встала маленькая крепкая девочка с блестящими бегающими глазами.

— Это, Дмитрий Васильевич, Кондаков на меня намекает. В прошлом году все придирался и нынче начинает. Вовсе я не хуже всех знаю по математике. Есть и меня хуже… — И села на место, зашептавшись со своей соседкой.

Дмитрий успокоил ее и попросил не шептаться, а говорить вслух, что еще она хочет сказать. Девочка замолчала. Дмитрий подошел к Кондакову.

— Твоя фамилия Кондаков?

— Да.

— А имя?

— Николай.

— Так что же, Кондаков, ребята ничего не делают? И все же переходят из группы в группу?

— Конечно. В особенности девчонки. Каждый день в кино ходят, уроки не учат, а потом плачут… Им учителя и выставляют зачеты.

Девочка хотела было встать и вновь вмешаться в рассуждения Кондакова, но Дмитрий остановил ее.

— Все подтвердят! — на весь класс сказал мальчик за передним столом. Ему должно быть давно уже хотелось что-нибудь сказать, а не заниматься разбором пустяков, так определил он про себя поведение нового учителя.

В защиту Беляевой зашумела женская половина класса.

— Всегда нападают!.. Кондаков да Афонин только смеются!..

— Вон Гуляев всех лучше учится, а никогда не дразнится!..

Дмитрий остановил шумевших.

— Кто Афонин?

Встал мальчик с передней парты.

— А Гуляев?

— Я, — ответил из средины тонкий голос. Вытянулся бледный, сухощавый паренек с подавленным выражением лица.

— Говорят, что ты хорошо занимаешься? Это правда? — спросил Дмитрий.

— Я почем знаю! — грубовато ответил паренек.

— Он решает каждую задачу! — заметила одна девочка.

— Верно! — загудели ребята.

— Это что же?.. У вас всегда такой ералаш?

Опять встал Кондаков и разъяснил:

— Шумят не у всех. У заведующего на химии не нашумишь…

— Пора начинать, — подумал Дмитрий.

— Вот что ребята… Для начала не плохо будет проверить знания. С теми, кто в науках слабоват, я буду заниматься отдельно.

— Правильно, Дмитрий Васильевич! — ответила весело группа.

— Я тоже буду заниматься, — сказала Беляева.

— С тебя и начнем, — предложил Дмитрий.

— Все равно не решит, — буркнул Кондаков, когда Беляева шла к доске решать данную Дмитрием задачу.

Дмитрий дал нетрудную задачу на проценты. Таня, поняв задачу, оживленно заработала мелом. Ободренная, она села на место.

— Спросите меня, Дмитрий Васильевич! — подняла руку тоненькая в стареньком ситцевом платьице остроносенькая девочка.

— Она знает. Ей охота себя показать, — крикнул Афонин.

Девочка писала на доске старательно, стирала тряпкой плохо написанные цифры, последовательно подходя к решению. Группа следила за ее работой. Дмитрий видел, как многие исправляли свое и делали так, как писала Петрова.

Он спросил еще кой-кого устно, вглядываясь в ребят, изучая их. Ребята держались свободно, но не развязно. К концу урока они познакомились.

Распрощался Дмитрий с ребятами дружески.

Следующий урок был в старшей группе «А». Когда он вошел в класс, здороваясь, учащиеся быстро и шумно встали со своих мест. Дмитрий насторожился. В средине класса по правой стороне у окна выделялась группа девушек в светлых кофточках. Кой-кто из юношей был одет в франтоватые костюмы. У двух-трех девушек были густо напудрены лица. Явно чувствовалось различие между этой и предыдущей группами.

Дмитрия оглядывали с нескрываемой насмешкой. Он решил, что здесь установить товарищеские отношения будет трудно, и потому сразу же стал проводить беседу по программе о логарифмах.

Урок шел монотонно, без живой связи с учащимися, походил на утомительную лекцию. Дмитрий раза два порывался заставить самих учащихся вывести уже подготовленный рядом действий закон, но неудачно.

Румяный парень на передней парте изогнувшись дугой с великим хладнокровием заносил в тетрадь все написанное на доске Дмитрием. Это не мешало парню передавать окружавшим его девицам коротенькие записочки, после прочтения которых соседки улыбались. Парень хранил невозмутимое спокойствие и с самым серьезным лицом смотрел на нового учителя. Дмитрий пытался проверить знания, вызвал двух девочек и одного мальчугана, но ничего не добился. Девочки вежливо постояли у доски и смущенные торопливо ушли на свои места. Мальчуган решительно начал писать что-то несуразное. Класс хохотал. Тогда с передней парты поднялся подросток с живыми, решительными глазами и попросил разрешения исправить сделанную его товарищем ошибку. Он дельно вывел правило, касающееся логарифма множителей.

Дмитрия с урока проводили свистом.

В учительской в перемену Дмитрий чувствовал какую-то настороженность. Учителя застывали, возвращаясь из класса. Они садились по местам, за широкий тяжелый стол, стоявший посреди комнаты и неохотно обменивались словом. Но скоро Дмитрий заметил, что тишина, настороженность появлялись лишь с приходом заведующего. Хрисанф Игнатьевич уже на пороге учительской, строго оглядывал всех и, молча, ни с кем не здороваясь, проходил к своему месту, за письменным столом. Здесь он рылся в свежих бумагах, принесенных с почты, вскрывал конверты, читал. Часть бумаг тут же запирал в стол, остальные передавал секретарю. Раиса Павловна — секретарь — она же учительница рукоделия, почтительно прочитывала бумагу, отмечала, что нужно по ней сделать и незамедлительно подшивала к «делу». Два шкафа были завалены делами. Раиса Павловна работала аккуратно, вежливо, неторопливо. Отношения у ней с Парыгиным были самые любезные.

Дмитрий не понимал, что заставляло учителей умолкать с приходом заведующего? Что за странная боязнь? — думал он. Даже толстый физик Ермолаев, без умолку болтавший с товарищами по работе, смолкал, как только появлялся Хрисанф Игнатьевич. Евгений Иванович Татьянин — учитель рисования — минуту тому назад смеявшийся его болтовне — он как-то по особому тонко хихикал, — ерзал на месте и сразу обрывал свой смех. Братья Зайцевы — Иннокентий Фомич и Викентий Фомич — естествовед и словесник, уныло погружались в разглядывание ученических тетрадей. Роза Исаевна — младшая естествоведка, смиренно подходила к заведующему обычно с вопросом, касающимся методики. Хрисанф Игнатьевич, важно расправив усы, пространно объяснял ей. Речь Парыгина словно служила сигналом. Евгений Иванович вновь начинал хихикать и тоже подходил к столу заведующего.

— Опять история у Розы Исаевны с историей обезьяны? — пытался острить он.

— Ха-ха-ха! — поощрительно хохотал Хрисанф Игнатьевич.

Ермолаев и братья Зайцевы вторили смеху зава.

Но упорно молчали преподавательница немецкого языка Луиза Карловна и географ Василий Алексеевич. Обществовед — Бирюков, молодой парень, из рабочих, недавно кончивший совпартшколу, так же как и Дмитрий, недоуменно сидел в учительской, приглядываясь к учителям.

Звонок, торопивший на занятия, обрывал напряженность в учительской, и точно обрадованные, освободившиеся от гнета учителя мгновенно разбегались по классам.

Дмитрий, придя домой, делился с Серафимой о первых шагах в школе.

— Не обращай внимания. Делай свое дело и ладно, — говорила Серафима.

— Все учащиеся разбиты на черненьких и беленьких. В группах «А» чистенькие лица, а в группах «Б» какие-то заброшенные. Коллектив учителей не сплоченный, люди разные, как будто только думавшие о своем заработке, а не о школе.

— Полно судить с первого взгляда, — оборвала Дмитрия Серафима. — Ты о себе позаботься.

— А что?

— Стыдно на тебя посмотреть. Ходишь как нищий, заплатанный.

— Получу деньги, куплю чего-нибудь.

— Не чего-нибудь, а завести надо костюм, чтоб не оглядываться, не светится ли где.

Дмитрий с удивлением поглядев на Серафиму. Еще недавно таких речей не было.

— Нет, уж лучше я тебе куплю туфли, — попробовал выйти из спора Дмитрий.

Серафима отпарировала:

— Пора, милый. Я думала ты сам догадаешься. Неприлично на улицу показаться.

— Я думаю о работе. Будет работа, явится само собой остальное.

Серафима вынула из портмонэ узкую полоску бумаги — длинный список вещей, намеченных к приобретению. Дмитрий решил, что он будет отдавать деньги жене. Пусть распоряжается.

Как-то после занятий его зазвал к себе физик Ермолаев. По дороге разговорились.

— А вы, голубчик, не к месту попали, — заметил Ермолаев, когда они были уже в квартире.

— Почему?

— Не подходите вы к нам. Я сразу заметил. Мы учителя — люди тертые. Семинарию, бурсу прошли. Столетиями, так сказать, к служению отечеству подготовлялись, — игриво похохатывал Ермолаев.

— А вот и закусочка! — воскликнул он, завидя жену из кухни, несшую графинчик водки и закуску.

— Выпивахом?

— Нет, — ответил Дмитрий.

— Что вы, в нашем деле нельзя! Нервишки гулять будут. Хлопнешь из дедовского стаканчика — из полумерочки, закусишь солененьким, ну и забыл все эти формулы, законы и прочие творения от Архимеда до Эдиссона. — Ермолаев, блаженствуя, разливал водку и расставлял закуски.

Жена его — учительница первой ступени, улыбалась Дмитрию и приглашала сесть за стол. Улыбка этой женщины была просяще-страдальческой и Дмитрий не мог отказать ей и сел за стол вместе с Ермолаевым.

— Вот я и говорю своей жене. Приехал к нам сын земли, парень от самых черноземных недр. В комнату не войдет. Просит приведи. Ну будем знакомы, — Ермолаев протянул стопочку Дмитрию.

— А как вам наши порядочки понравились? — спросил Ермолаев.

— Школа, как школа, — увильнул от вопроса Дмитрий. — Подготовка еще плохая, от прошлых годов разрухи. Ну, а теперь — налаживается.

— Вот именно, — масляно улыбаясь, подтвердил Ермолаев. — Нельзя все сразу. Тише едешь — дальше будешь.

— Возьмем Синицына Васю — географа — работает с прошлого года. Сгорел в один год. Занятия с отстающими, общественная работа в деревне, в красных уголках на фабрике, спектакли… Ну и сгорел.

Дмитрий насторожился.

— Наш папаша — Хрисанф Игнатьевич знает дело. Раз парню охота себя показать — пожалуйста. Даст ему одну нагрузочку, другую. На родительском собрании или школьном совете Васе Синицыну похвальное слово. Вася старается, общественная работа школы лезет в высь: все довольны.

Ермолаев хмелел. Жена незаметно спрятала графинчик в буфет. Ермолаев запротестовал.

— Э, милая. Выпивахом, но не беззаконовахом. — И заставил жену налить еще по стопке.

Дмитрий молчал. Ермолаев крыл учителей, фабричных работников, общественников. Ругнул за крутой нрав Хрисанфа Игнатьевича, назвал подхалимом Евгения Ивановича, окрестил трусами и слюнтяями братьев Зайцевых, бросил скабрезность по адресу Луизы Карловны, причислил Розу Исаевну и Раису Павловну к шпионам Парыгина, и в заключение обозвал болваном Синицына.

— А теперь, женушка спать, спать! — потянулся Ермолаев и попрощался с Дмитрием.

Вечерами, по субботам учителя собирались в красном уголке при школе первой ступени. Дмитрий звал Серафиму, но она отказывалась: у нее не было хороших чулок. Дмитрий угрюмый пошел один. Эти субботы Ермолаев охарактеризовал так:

— Пирожные, танцы, лото и пиво.

В тесной комнате были почти все просвещенцы поселка. Дмитрий сел рядом с Синицыным. Начинался вечер обыкновенно чаепитием. Бойкая Любовь Ивановна разнесла по стакану чая и угощала специально заказанным в городе пирожным. Дмитрия поразил тот азарт, с которым все набрасывались на еду.

— Так всегда. Точно никогда не ели, — шепнул Синицын Дмитрию.

После чая начались игры. Человек десять засели за лото. Играли в шахматы и шашки. Иные уткнулись в газеты. Охотники плясать шли в зал. Загремел рояль и скоро понеслись пары танцующих.

Синицын маленький, тонкий, со старческим сухоньким лицом, придвинулся к Дмитрию.

— Ермолаев, хотя и сплетник и пьяница, — сосредоточенно говорил Синицын, — но умный парень, хитрец. В том, что я устал не велика беда.

— В чем же дело?

— В другом.

И, вдруг воодушевившись, заговорил быстро, напористо, как говорят о наболевшем, обдуманном до конца.

— Все молодое, сильное идет на производство. На фабрике творится новая жизнь. И странно на смену, на школу слишком мало обращают внимания. В школе едва заметен приток молодых, свежих сил. И вот среди просвещенцев духота, застой, рутина, обывательщина. Эти танцующие пары отпрыски епархиальных училищ, духовных семинарий, гимназий, люди, которые равнодушны ко всему, какое им дело до нового, да они и не понимают его. Это стало ясно мне еще в прошлом году.

Синицын криво улыбнулся.

— Я — крестьянский сынок. Не умею бороться — нет коллективистических навыков. И потом очень мало знаю, несмотря на то, что я окончил географический институт. Сельская школа, скороспелая подготовка в вуз и институт. Шесть-семь лет учебы и никакого воспитания.

От танцующих пар отделилась Любовь Ивановна и подошла к Дмитрию.

— Разрешите пригласить на вальс.

Дмитрий смеясь встал.

— К сожалению в городском училище меня не научили танцовать. Но, если вы согласитесь поучить, я с удовольствием.

И Дмитрий оставил Синицына, уткнувшегося в книгу.

— Раз, два, три, — командовала Любовь Ивановна, обняв Дмитрия и кружась с ним. Дмитрий неуклюже подвигался вперед.

— В глубокой теснине Дарьяла, где роется Терек во мгле, — напевал учитель пения Герман Тарасович, несясь со своей дамой и обгоняя Дмитрия.

— Голова закружилась, — остановил Дмитрий Любовь Ивановну, — спасибо за науку. Еще один такой урок и я сделаюсь заправским кавалером.

Зайцев предложил Дмитрию сыграть партию в шахматы. Подвинув первую пешку, он сказал:

— И так, начинается учебный год. Я как будто и не отдыхал. Учительский труд — ужасная вещь. Вечно думаешь о программах, учениках. Поживете с наше узнаете. У меня вечно болят виски, — мигрень.

— Ваш ход, — прервал Дмитрий.

Зайцев потянулся за конем.