Уличные зрелища в Италии

Уличные музыканты.

Италия страна музыкальная по преимуществу, и вы верите в несметное множество ее кочующих оркестров и знаете наверное, что уличные музыканты попадаются на каждом шагу, -- ни чуть не бывало! редко встретите вы ночью двух, трех синьоров, занимающихся музыкой. Они вышли из оркестра какого-нибудь второстепенного театра, где играли битых четыре часа, и, возвращаясь домой, прельщаются прохладою светлой ночи, останавливаются у балкона знакомой им синьоры и играют вальс, мазурку, польку, или что-нибудь в этом роде.

Сочетание инструментов, в этих случаях, редко бывает удачно: фагот и контрабас, флейта и труба, скрипка и турецкий барабан и проч....

Это не мешает, однако ж, собравшейся вокруг их публике, танцевать на улице до истощения сил.

Из небольшого числа уличных музыкантов в Италии, вообще довольно посредственных, есть двое замечательных, как по неоспоримому таланту, так и по личности: один слепой скрипач; другой-горбун, игрок на мандолине.

Оба они истые римляне. Слепой старик скрипач сам сочиняет забавные песни, сам кладет их на музыку и сам поет их, мастерски аккомпанируя себе на скрипке. Голос его несколько дребезжит от старости, но верен, звонок и не лишен приятности.

Его осторожно водит под руку молодая, разряженная синьора с тамбурином в руке, которым она аккомпанирует скрипке и с которым обходит слушателей, для сбора мелкой монеты. Эта синьора-супруга слепого музыканта и служит ему поводом к уморительным выходкам.

Он поет в каффе, тратториях, а бСльшею частью на улице и, надо посмотреть, что за разнообразная публика собирается вокруг него. Лишь только заслышат его звонкий возглас: Signori! ессо vi una canzonetta nuоva, tutta da riderе! (Вот вам новая песенка, вся смешная!) -- каффетьеры, магазинщики, модистки, работники, оставляют лавки и мастерские, и все бежит слушать слепого художника. Лихой веттурино и загорелый карретьер (Веттурино - ямщик, карретьер - винодел из римской компании), небрежно, развалившийся на бочонках с вином, останавливают подле него свои красивые повозки. Оборванные мальчишки, бирбачони, носильщики, девчонки-замарашки, все спешит группироваться около поющего Омира, -- и вскоре восторженные крики, хохот и неистовые рукоплескания оглушают воздух.

Горбун игрок на мандолине, известный маэстро Пьетро Таккони. Он истинно мастер своего дела: в его руках, этот второстепенный и неблагодарный инструмент доставляет вам неописанное удовольствие.

Пьетро, обыкновенно, аккомпанирует гитарист Грегорио, музыкант с большим вкусом и знанием своего дела.

Они ходят ночью по улицам Рима, под такт своей музыки, сопровождаемые молчаливой толпой народа, которая беспрестанно растет и, наконец, захватывает всю ширину улицы.

Встретив Пьетро, вы, верно, повернете налево-кругом, присоединитесь к толпе его слушателей и, таким образом, все продолжая идти и слушать, вы проводите его до самого Транстeвера, где он живет.

Пьетро художник в полном смысле слова; он не играет на улице из денег, а повинуясь вдохновению, в светлую ночь отправляется себе расхаживать по Риму, играет на своем инструменте и увлекает за собою вереницу поклонников.

Правда, он путем-дорогой, не откажется, по приглашению кого-нибудь из слушателей, зайти в тратторию выпить фляжку орвьето, или в каффе хлебнуть горячего дуэло, -- но вот все, что он себе позволяет.

Несмотря на такое бескорыстие, он наживает порядочные деньги серенадами. Я сам, грешный человек, не раз в прекрасные лунные ночи, водил его под окна известной мне синьоры, и приходил в такой восторг от его мандолины, что расплачивался с ним не серебром.

"Les dieuх s'en vont" -- боги покидают Италию! - серенада исчезает понемногу. В течение нескольких лет, проведенных мной в Италии, вряд ли удалось мне и двадцать раз слышать порядочную серенаду! а старожилы говорят, что в их время ночь не обходилась без серенады, что без нее нема итальянская ночь.

Если вы иностранец и желаете угостить серенадой предмет вашего обожания, то позвольте вам посоветовать выполнить следующие необходимые условия -- и слушаться меня во всем. Смею уверить вас, что вы останетесь мною довольны.

Во-первых: возьмите предварительно от доброго правительства (buon governo) т.-е. из полиции, дозволение дать серенаду, -- это условие sine qva non. Доброе правительство немедленно и даром выдаст вам позволение и отдаст в полное ваше распоряжение двух сбиров (вооруженных полицейских солдат), обязанных смотреть за тем, чтобы серенада началась и кончилась, без малейшей помехи, со стороны посторонних слушателей, которые, по врожденной им страсти к музыке, не преминут столпиться вокруг музыкантов.

Во-вторых: если вы не музыкант и даже не дилеттанте и затрудняетесь в выборе инструментов и музыкантов, то советую вам не ломать долго головы, а сходить в любой каффе, спросить чашку кофею, или порцию мороженного и намекнуть каффетьеру, что вы хотите дать серенаду, но предварительно, желали бы посоветоваться с кем нибудь из маэстров.

Не пройдет и пяти минут, каффетьер с триумфом подведет к вам прилично одетого синьора, и скажет: "вот, Ессеlenzо! известный маэстро ди музика, такой-то, положитесь на него, он вам все устроит." -- И я вам скажу: положитесь на этого незнакомого маэстро, как на каменную гору.

Боже мой! сколько я знаю итальянских маэстров, блистательно кончивших курс контра-пункта в консерваториях и которые, как говорится, гранят мостовые итальянских городов; в одной Флоренции я могу насчитать их до двадцати и большая часть из них люди, если не с большими дарованиями, то, по крайней мере, с большим знанием своего дела. Все они уже написали по нескольку опер, симфоний, месс, которых увы! никто и слушать не хочет. Импрессарии театров требуют громких имен, наперед обещающих им большие сборы, и не рискуют дать оперу начинающего.

Не посчастливься Верди найти в Милане, вельможу мецената, который на свой счет поставил его оперу: Набукодонозор, -- Верди и теперь, вероятно, оставался бы в толпе неизвестных маэстров.

"Однако ж, согласитесь сами, чтобы публика оценила труды ваши по достоинству, надо же, чтобы она узнала их, а на ваши труды и смотреть не хотят!

Как же тут быть и чтС же делать? а делать то, чтС делает большая часть итальянских маэстров: голодать, в надежде будущих благ.

Завтракает маэстро, по обыкновению, чашкою кофе и булкою, слегка намазанного маслом, всегда в одном и том же каффе, содержатель которого, по счастью, сам меломан и, признавая в душе талант своего посетителя, кормит его в кредит, иногда по нескольку лет сряду.

Обедает маэстро, -- когда он обедает, -- где-нибудь в очень скромной траттории, где за пол-паоло (25 к. асс.) ему подадут блюдо макарон и кусок мяса с саладом, плавающим в слабом уксусе, вместо масла.

Вечером маэстро является опять в каффе к своему благодетелю, где читая газеты и разговаривая о своих операх, он, в продолжение целых трех часов, расшивает стаканчик дуэлло, который перед ним ставит услужливый каффетьер. Для постороннего посетителя, который выпивает свой стакан в пять минут, этот стаканчик кажется любопытным фокус-покусом.

Маэстро никогда не ужинает, уверяя, что ужин в жарком климате производит бессонницу и, взобравшись к себе в пятый этаж, ложится спать без огня, даже зимой.

Все маэстры, без исключения, играют на форте-пиано и играют a livre оuvеrt; но так как этот инструмент нельзя нанять менее двух пиастров в месяц, то они, для поддержания гибкости своих пальцев, входят в инструментальные лавки, где ежедневно, от двенадцати до двух часов, вы можете наслаждаться их игрой безденежно.

В-третьих: посоветовавшись с одним из этих бедных маэстров, назначив выбор инструментов и проч.-- не позволяйте музыкантам, которые явятся к вам непременно в Аве-Марие, начинать серенаду прежде трех часов по полуночи; и вам и им хотелось бы начать скорей, -- не спешите, вооружитесь терпением и ждите трех часов.

Три часа - есть час, освященный классическими преданиями; вспомните, что Альмавива дает серенаду Розине перед рассветом: "Signor сonte; il giornо avanzа"....

А пока советую вам велеть угостить музыкантов вином и самому лечь в постель и стараться заснуть, чтобы к трем часам быть свежим, как майская маргаритка.

И в три часа, окутавшись темным плащом и надев шляпу с широкими полями, называемую; соmе сi раre, выходите из дому и просите музыкантов, в молчании, следовать за вами, по пустым улицам спящего города.

Сбиры также пойдут за вами, но в почтительном отдалении, один по левой, другой по правой стороне улицы.

Дойдя в таком порядке до известного вам балкона, вы, движением руки, останавливаете музыкантов, которые уже заранее настроили свои инструменты и прикололи к шляпам букеты цветов. Они, в должном порядке, выстраиваются посреди улицы и ждут вашего приказания.

Вам же следует, красиво драпировавшись плащом, стать немного поодаль от музыкантов, чтобы прелестные очи синьоры не искали вас в толпе, а прямо вас заметили.

Вы махнули рукой, -- и звуки итальянской серенады, звуки страстные и сладкие, как признание в любви, оглашают воздух.

Только с соблюдением всех этих условий, серенада получит тот таинственный и оригинально изящный характер, который ей так необходим.

Минут через пять не более, все окна на улице начинают отворяться и заспанные головы жильцов высовываться из них. Большая часть тех голов, разумеется, принадлежит прекрасному полу, по преимуществу наследовавшему от прабабушки, погубившее нас чувство любопытства.

Настоящие же дилеттанты обоего пола, на которых серенада действует гальванически, не в силах устоять у окон и, набросив на себя что-нибудь на скорую руку, выбегают на улицу и окружают музыкантов. Но круг не тесен и не помеха вашему делу, чем вы обязаны гг. сбирам, которых одно присутствие, в каждом порядочном человеке возбуждает любовь к порядку и тишине.

Один лишь дом, где живет она, не подает ни малейшего признака жизни. Не беспокойтесь! поверьте, что вашу серенаду давно слушают и слушают с сладким биением сердца, но - таков обычай, и не соблюсти его значило бы поступить по-мещански.

Не спускайте, однако ж, глаз с зеленой жалюзи балкона; уверяю вас, что она сейчас зашевелится....

Ну, не правду ли я сказал? Удержите же биение вашего сердца и усильте внимание.

Рука белая, как снег, тихо, тихо растворяет жалюзи, -- вы верно ждете, что окно совсем отворится и что та, которая и проч. и проч.... выйдет собственною своею особою на балкон, -- не томите себя напрасным ожиданием, вы этого счастия не дождетесь.... я, разумеется, предполагаю в вас вкус аристократический; мещанка давным давно выбежала бы на балкон, подозвала бы вас к себе и, не скрывая своей радости, закричала бы вам при всех: "О саrinо! о grazia! О милый, спасибо! -- но такие искренние и бесцеремонные излияния чувств признательности и любви, вы понимаете, вовсе не в нравах порядочного общества.

Не смотря на присутствие сбиров, после каждой сыгранной пьесы, непрошенная публика из окон и на улице аплодирует неистово и кричит во все горло: bе-е-еnе!

Восторга не сдержишь!

Музыканты сыграли почти все, что условились сыграть, а все еще ее не видали. Это, однако ж, начинает становиться, чорт знает, как досадно; вы приходите в отчаяние, как вдруг

О восторг, о восхищение!

(из Роберта Диавола)

белоснежная рука опять показывается на темном фоне балкона и, неописанно грациозным и чисто итальянским движением, зовет к себе кого-то.... уж, конечно, никого другого, как вас.

Бросайтесь немедленно к балкону, получайте прямо в нос букет благоуханных, только-что сорванных цветов, ловите его со всею, свойственною вам, ловкостью и, осыпав горячими поцелуями, скорее прячьте за жилет.... Только, пожалуйста, у самого сердца; не забывайте этого, или испортите все дело.

Да! спрячьте вы букет за правый борт жилета, -- и вы пропали; это значило бы, что вы хотели только пошутить, и не имеете на синьору никаких сердечных видов.

Встретясь с вами на другой день, вместо заслуженной благодарности, на вас и смотреть не станут!...