Уральский следопыт, 1958-06

КЛABA НАЗАРОВА

А. МУСАТОВ Рис. С. Киприна

Продолжение. Начало см. в № 5.

Многие читатели интересуются автором повести «Клава Назарова». Отвечаем: писатель Алексей Иванович Мусатов – лауреат Сталинской премии. Им написаны повести «Стожары», «Дом на горе» и другие произведения.

Мысль о Василии Николаевиче не выходила у Клавы из головы. Он ведь собирался уехать с комсомольцами в Сошихинский лес, влиться в партизанский отряд и вдруг, вместо этого, оказался в руках у гитлеровцев. Что-то он теперь делает? Строит узкоколейку, чинит шоссейную дорогу или добывает торф. А может быть, узнав, что коммунист Важин был командиром батальона, немцы давно уже с ним расправились…

На другой день, выйдя с ведрами на Великую, Клава отыскала Петьку Свище-ва. Мальчишки стояли на камнях-голышах, удили рыбу. Клава подозвала Петьку и попросила помочь донести ведра с водой. По дороге она спросила, как у него обстоят дела дома, чем он занимается целыми днями, не хочет ли Петька сегодня пойти за город на Псковское шоссе.

– Говорят, там беженцы работают…

Может, Василия Николаевича удастся повстречать…

– Это что… задание такое? – осведомился мальчуган.

– Да нет… просьба. – Клава улыбнулась. – Не в службу, а в дружбу… Мне одной трудно пробраться. А ты ведь, как уж, везде пролезешь. Но если, конечно, рыбалить нужно…

– Что вы, Клава Ивановна, – обиделся Петька. – Рыба, она подождет… Когда тронемся?

– Да хоть сейчас… Только зайдем ко мне на минутку.

Клава привела Петьку к себе домой, накормила завтраком. Потом по-деревенски повязала голову белым платочком, собрала в узелок хлеба, вареной картошки, соли, и тронулись в путь.

– Если полицаи задержат, говори, что в деревню идем, к родственникам, – предупредила Клава, когда они вышли за город.

– Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет, – засмеялся Петька. – Охота нам была с полицаями встречаться. – И повел Клаву межой, через высокую зеленую рожь, потом некошеным лугом.

Километров через пять они вышли на Псковское шоссе. Здесь захваченные гитлеровцами беженцы чинили развороченную взрывами фугасок дорогу.

Узнать среди сотен людей Василия Николаевича, казалось, было невозможно. У обочины дороги Клава заметила группу мужчин, дробивших камень для мостовой, и среди них узнала Важина.

– Клава Ивановна, я поближе подползу, – шепнул Петька. – А вы посидите в кустах.

Клава посмотрела по сторонам – часовых не было видно.

– Ползи… только осторожно.

Через несколько минут Петька вернулся обратно. Он был не один – за ним полз Важин.

– Василий Николаевич!… Это я, Назарова, – вполголоса окликнула Клава.

Поздоровались. Поставив Петьку наблюдать за местностью, отползли за куст.

– Как вы сюда попали? – спросила Клава.

– Захватили вместе с другими беженцами, – горько усмехнулся Василий Николаевич. – Видишь вот – дорогу заставляют чинить. Но мы, я надеюсь, здесь задерживаться долго не будем.

– Сбежите?…

Важин приставил палец к губам.

– Готовимся… У меня тут есть неплохие товарищи… Да ты лучше о себе. Почему из города не уехала? Где ребята?

Клава коротко рассказала, что большинство комсомольцев истребительного батальона вернулись в Остров и сейчас живут дома.

– Это хорошо, – обрадовался Важин. – Дома, значит, на свободе. А настроение?

– Самое боевое… К делу рвутся. Володя Аржанцев оружие собирает…

– Так… Неплохо… Старший есть?

– Старший?

– Да-да. Вожак, организатор? Разве можно ребят в такой момент оставлять одних. – Важин внимательно посмотрел на девушку. – Это твое дело, Клаша. Да-да, и не думай отказываться, возражать. Ребят знаешь, работать с ними умеешь. Тебе и карты в руки. Собирай подпольную группу, поднимай комсомольцев на борьбу. Я говорю об этом, как член партии…

– Василий Николаевич! В городе ни одного коммуниста не найдешь, – растерянно забормотала Клава. – Посоветоваться не с кем…

– Поищешь – найдешь, – сказал Важин и, оглянувшись по сторонам, заговорил еще тише. – В Сошихинском лесу островские коммунисты собирают народ на борьбу с фашистами. Надо любыми путями связаться с ними, получить указания, наладить разведывательную работу в городе. Запомни и нигде не записывай. Надо отыскать человека по кличке Седой. Когда найдешь, скажи, что от меня. Мол, Важин кланяется, он немного приболел, но скоро поправится. Запомнила?

Клава кивнула головой.

Важин пожал ей руку.

– Ну, мне пора! До свидания. Желаю успеха. Сюда больше не приходи…

В этот же день Клава сходила в деревню Рядобжу, отыскала дом Аржанце-вых и вызвала на улицу Володю.

– Назарова? Клава? – воскликнул тот.

– Что, удивлен? А я вот решила повидать тебя. Да лучше бы не здесь, не у крыльца…

Они прошли в огород и сели в густые заросли малинника.

– Мне Сушков про тебя сказал, – объяснила Клава. – Видел он. Вы с девушкой оружие собирали…

– Копаемся помаленьку, – признался Володя. – А я считал, что ты уже к партизанам перебралась.

– Тебе к партизанам очень хочется? – спросила Клава.

– Не гнить же здесь заживо! Вот поднакоплю оружия, соберу ребят и айда с ними к партизанам. Говорят, за Сошихиным отряд действует… Кровь с носу, а мы к ним все равно проберемся…

Клава внимательно посмотрела на юношу.

– Вдвоем со мной к партизанам пойдешь?

– Вдвоем?! Чего ж. так мало?

– Пока так надо… Дорогу разведаем, связь установим. А там видно будет.

– Оружие брать будем?

– Никакого… Пойдем, как беженцы… Вроде продукты в деревнях собрались выменивать. – И, видя, что Володя растерянно молчит, Клава принялась горячо объяснять, как важно и необходимо установить связь с партизанами.

На другой день к вечеру разразился обильный летний дождь. Мертвенно-белые молнии освещали окна. Гулко и раскатисто рокотал гром. На улицах было пусто.

Евдокия Федоровна с недоумением поглядывала на дочь. Клава натянула на плечи заношенный материнский ватник, по-деревенски повязала голову белым платком, в мешок посовала старые платья, блузки, туфли.

– Куда это? – спросила Евдокия Федоровна,

– В Сошихино, мамочка. За продуктами. Дай мне сумку, пустую четверть и бутылки. И больше ни о чем не спрашивай. Хорошо, мама?

Когда дверь за Клавой захлопнулась, мать долго смотрела в окно, прислушивалась к шуму проливного дождя и к рокоту грома.

А Клава, встретившись на окраине города с Володей Аржанцевым, отправилась в нелегкий путь.

Шли они по ночам. Днем отлеживались в посевах овса или льна. Особенно трудно было переходить железную дорогу. С обеих сторон линии немцы вырубили лес и кусты, выкосили траву; днем вдоль насыпи патрулировали часовые, а ночью железнодорожное полотно освещали мощные прожекторы.

Часто дорогу преграждали реки. Мосты на них охранялись часовыми. Приходилось держаться от мостов подальше, выбирать укромные места и перебираться через реки вплавь.

Иногда Клава с Володей заходили в деревни, стараясь держаться окраинных домиков. Выменивали у крестьян на старую одежду и обувь хлеб, яйца и осторожно выспрашивали о деревенских новостях. Всегда находились добрые люди, которые понимающе поглядывали на молодых «беженцев» и показывали на синеющую вдали зубчатую гряду леса: «Туда пробирайтесь, туда».

На третьи сутки Клава с Володей вступили в спасительный лес и попали в болото. Увязая по колено в трясине, долго продирались они сквозь тонкую чащобу и только к вечеру, измученные и грязные, добрались до партизанского лагеря.

Клава сказала, что она из Острова, что ей надо видеть Седого.

Ее и Аржанцева доставили в командирскую землянку. За грубо сколоченным из неструганных досок столом сидел знакомый Клаве секретарь Островского райкома партии Остроухов.

Он поднялся Клаве навстречу.

– А мне доложили, что каких-то беженцев захватили… с барахлишком. Они, якобы, Седого ищут.

– Дмитрий Алексеевич, да какой же вы седой! – вскрикнула Клава. – Так, чуть-чуть морозцем тронутые…

– Ничего, буду когда-нибудь седым… – Остроухов усадил ребят на лавку. – Ну, рассказывайте… Это же прямо чудо, как вы добрались до нас?

Клава подробно доложила обо всем, что произошло в Острове с момента прихода гитлеровцев, рассказала о встрече с Важиным.

– Мы в Остров человека послали, – задумчиво сказал Остроухов. – Не дошел он…

– Зачем посылали, Дмитрий Алексеевич? – спросила Клава.

– Связь с вами хотели установить. С комсомольцами, с молодежью. Нужны вы нам.

– А как же насчет партизан? – с недоумением спросил Володя. – Наши бы ребята не с пустыми руками к вам пришли, с оружием.

– Это дело тоже неплохое, – согласился Остроухов. – Но вы нужны именно в тылу врага. До Острова почти пятьдесят километров, местность безлесная, и нашим партизанам действовать там почти невозможно. Вот вы и должны быть в городе нашей разведкой, агитаторами, бойцами. Мы, Клава, очень рассчитываем на твоих комсомольцев.

Он спросил, кого Назарова сможет привлечь в подпольную группу. Клава назвала с десяток имен.

– Трудно будет в пекле у врага, ой, как трудно! – покачал головой Остроухов. – Да и гвардия-то у тебя такая… одни мальчишки да девчонки.

– Что вы, Дмитрий Алексеевич… – Клава покосилась на Володю Аржанцева. – Мы все так возмужали.

– Тогда начинайте действовать, – сказал Остроухов. – Связь с нами держите через Анну Павловну… Знаешь такую?

– Моя бывшая учительница?!

– Так вот, – продолжал Остроухов. – Ей можете верить во всем. Но по пустякам не докучайте. Когда нужно, она сама разыщет. Ведите себя осторожно. Установите железную дисциплину, строгую конспирацию… Да, вот еще что… на всякий случай надо и вам установить с нами постоянную связь. Связной должен быть смелым, находчивым, выносливым парнем. Найдется такой?

– Думаю, найдется. – Клава хитро скосила глаза в сторону Володи. – Есть у нас Аржанцев…

– Я?! – вспыхнул Володя.

– Знаю такого парня,. – улыбнулся Остроухов. – Земляки, в одном городе жили. Ну, завтра обо всем поговорим. Сейчас отдыхайте, обсушитесь, поужинайте.

К концу недели Клава с Володей возвращались домой, связь с партизанами была налажена, инструкции получены. Отныне островские комсомольцы становились глубокой разведкой партизан.

Неподалеку от городской окраины Клава и Володя распростились и пошли по разным дорогам.

Охранники и полицаи часто задерживали Клаву, заглядывали в сумку. В четверти и в бутылках и на самом деле плескалось молоко, но, вместо пробок, в бутылках торчали куски газеты «Правда» с важными сообщениями и партизанские листовки.

Дома Клава передала молоко матери, а куски газеты и листовки высушила на керосинке и бережно разгладила утюгом. Вечером к ней забежал Сушков. За последние дни он еще больше похудел и выглядел как мальчишка. Странная и непривычная жизнь началась у Феди. Он чувствовал себя в родном городе чужим. Нельзя было свободно, как прежде, сходить к приятелям, погулять по улицам, порыбалить на Великой, нельзя было принять друзей у себя дома.

Тетка, насмерть перепуганная событиями последних дней, требовала от племянника, чтобы он сидел дома, вел себя тише воды, ниже травы. «Пусть все утрясется, там видно будет». Уходя, она запирала Федю на замок, ночью укладывала спать в чулан, дверь которого заставляла ящиками и кадушками, и без конца причитала. Федя встревоженно и чуть смущенно смотрел на Клаву.

– Где пропала? Мы думали…

– Все хорошо! За молоком в Сошихино ходила… Смотри, что принесла, – Клава показала газету и листовки.

– Ого! Значит, жить можно! – Федя спросил, когда Клава думает созвать ребят, чтобы поговорить обо всем по душам.

– Медлить больше нельзя. Давайте завтра. Скажи ребятам, что у меня день рождения. Сбор в восемь часов вечера.

Мать была немало удивлена, когда Клава сказала ей, что сегодня она будет отмечать день своего рождения.

– Что ты, дочка! Еще время не подошло… и гостей угостить нечем.

Клава выразительно посмотрела на мать.

– Ко мне соберутся ребята… надо поговорить. Про день рождения – это на всякий случай… для любопытных.

Евдокия Федоровна кивнула головой: как не понять. Материнским сердцем она чувствовала, что Клава что-то замышляет, раз-другой тайком уже всплакнула, думала даже отговорить дочь, но, зная ее характер, не решилась.

– Насчет угощения не беспокойся, – добавила Клава. – Приготовь чай, и все…

– Пожалуй, коржиков напеку, – раздобрилась мать. – Есть у меня еще мучки немного.

К вечеру стол был накрыт.

Клава приоделась по-праздничному, привела в порядок патефон, выложила пластинки.

К восьми часам стали собираться «гости».

Первыми шумно ввалились Федя, Дима и Борька Капелюхин.

Расфранченные, в выутюженных брюках, при галстучках (даже Федя не отстал от приятелей), они преподнесли Клаве по огромному букету цветов и принялись поздравлять.

– Да вы что? – опешила Клава. – Забыли, зачем собираемся?

– Не забыли, – лукаво ухмыльнулся Федя. – А привыкаем, в роль входим.

– Привыкаете? А сами втроем ввалились. Нет, чтобы по одному явиться.

– Мы сейчас нарочно у немцев под носом прошли. В обнимку, с песней под гитару… – объяснил Дима, кивая на гитару с пышным розовым бантом на грифе. – Вроде как гуляем… И ничего… Немцам это даже понравилось. Стоят, улыбаются. Видно, считают, что, если молодежь веселится, значит, вполне довольна новым порядком.

– Раз эта падаль так считает, давайте и повеселимся, – предложил Капелю-хин, доставая из кармана бутылку с темно-красной наливкой и передавая ее Клаве: – Прошу, именинница! – и принялся заводить патефон.

В комнату вошла Варя Филатова. С удивлением оглядела накрытый стол, патефон, пластинки, цветы.

– У тебя в самом деле день рождения?

– До дня рождения еще далеко, – сказала Клава. – Это все для маскировки…

Входили все новые и новые комсомольцы. Клава зорко вглядывалась в лица ребят и девушек. Вот Зина Бахарева, Люба Кочеткова, Гриша Шмаков, все бывшие пионеры, все учились в школе имени Ленина.

На пороге показался Володя Аржанцев. Федя и Капелюхин бросились к нему навстречу, как к хорошему старому знакомому. Володя с озабоченным видом пожал ребятам руки, вызвал Клаву за дверь.

– Очень рада, что пришел, – сказала Клава.

– Только я не один, – помявшись, признался Володя.

– Догадываюсь… – сказала Клава. – А она комсомолка?

– Ага! Вместе вступали, в один день… Вот у меня и билет ее… Замечательная девушка!… Знаете, сколько мне она патронов насобирала… Смелая, не подведет. За нее, как за себя, ручаюсь… Отец у нее коммунист… на фронте сейчас…

– Характеристика неплохая. Поручителю можно верить, – улыбнулась Клава. – Где девушка? Зови.

Аржанцев спустился по лестнице на улицу и вскоре вернулся с Аней.

Из десяти комсомольцев, что Клава пригласила на «день рождения», пришли все, кроме Вани Архипова. «Неужели передумал, испугался», – с обидой подумала она, вспоминая разговоры с Ваней, его растерянный взгляд и настороженные вопросы. Да и вел себя он в эти дни довольно странно: с ребятами почти не встречался, ковырялся на огороде, таскал с пожарища горелые доски, заготовлял на зиму дрова, торф, пас козу на окраине города. «Неужели я в нем ошиблась? Нет, не может быть!». Клава знала Ваню с четвертого класса, странностей у него хоть отбавляй, но честнее трудно найти человека. «Что ж, пора начинать».

Клава, подавив вздох, пригласила всех к столу.

– Садитесь, угощайтесь, – сказала Евдокия Федоровна. – А я на крылечке посижу, посторожу вас…

Оставив патефон, ребята сели за стол. И, как прежде, на пионерских сборах, первая начала говорить Клава. Она говорила о самой неизменной, высокой любви, о любви к Родине. Нашествие фашистов – горе для нашей Родины временное. И чем отважнее будет бороться с захватчиками каждый человек, тем скорее пройдет это страшное время.

– Правильно, – тряхнул головой, отозвался Федя. – Советская власть была и останется, что бы там фашисты ни брехали.

– Вернется Красная Армия, партизаны, – блестя черными глазами, продолжала Клава. – Спросят нас: а чем вы, островские комсомольцы, помогли народу? Что мы ответим? Я знаю, каждый из вас рвется к борьбе с захватчиками. Но это надо делать умело, организованно. Сегодня мы в первый раз собрались вместе. И с этого дня мы не просто комсомольцы. Подпольный райком партии и командование партизанского отряда поручили мне создать боевую подпольную комсомольскую группу, начать борьбу с фашистами здесь, в городе… – Клава помедлила, обвела глазами ребят. – Будет нелегко… Возможны всякие неожиданности… Нас могут выследить, арестовать, пытать… Может быть, придется пролить кровь… отдать жизнь. Готовы ли вы к этому?

– Да что там спрашивать? – нетерпеливо отозвался Дима Петровский. – Действовать надо.

– Бить эту падаль, и вся недолга! – поддержал его Капелюхин, похрустывая сильными плечами.

– Мы готовы, – серьезно сказал Федя, переглядываясь с товарищами. – Можем присягнуть.

Комсомольцы одобрительно закивали головами. Клава поднялась.

– Тогда торжественно поклянемся, что будем бороться до конца… Слова клятвы я уже написала. Вот слушайте…

Она достала из кармана листок бумаги и, переведя дыхание, приглушенно, но отчетливо прочла:

– Я, Клава Назарова, торжественно клянусь работать для Родины и народа, вести беспощадную борьбу с ненавистными фашистскими захватчиками и всеми силами помогать Красной Армии и партизанам. Если я нарушу свое обещание или выдам тайну, да пусть постигнет меня суровая кара!

Клава умолкла. Один за другим вставали юные подпольщики, брали листок и произносили клятву. И при этом по старой привычке поднимали руку для пионерского салюта.

– Я, Варвара Филатова, торжественно клянусь…

– Я, Федор Сушков, торжественно клянусь…

– Я, Дмитрий Петровский, торжественно клянусь…

Первые, кто давал клятву, еще заглядывали в бумажку, но потом слова клятвы прочно врезались в память.

Клава смотрела на сосредоточенные лица юных подпольщиков, на вскинутые для салюта руки и вспоминала, как каждый из ребят много лет тому назад вступал в пионеры, давал торжественное обещание. Тогда кругом алели знамена, стояли в молчании шеренги пионеров, застыли наготове горнисты и барабанщики.

Когда каждый дал клятву и поставил свою подпись, Клава бережно убрала листок в карман. Затем предложила наметить руководящую тройку – штаб подпольной группы. Без споров избрали в штаб Клаву, Федю Сушкова и Володю Аржанцева.

– Теперь поговорим о наших практических делах, – Клава кивнула на стол с закусками. – Где же конспирация? Почему не едите? – И заговорила о том, что сейчас предстоит делать. В первую очередь необходимо наладить сбор разведывательных сведений для Красной Армии и партизан. Надо всем подпольщикам следить за проходящими через город воинскими частями, за машинами с грузом, за поездами на станции. Потом надо ускорить сбор оружия, которое очень нужно партизанам. Ответственным назначается Володя Аржанцев: у него в этом деле уже есть опыт.

– Про раненых красноармейцев не забывайте, – подала голос Зина Бахарева. – Ведь, как только раненые поправятся немного, их немцы заберут в лагеря, на работу. Почему бы их к партизанам не переправить?

– Каким образом? – спросила Клава.

– Подумать надо…

– Подумаем.

Ребята намечали все новые и новые дела.

Федя Сушков посоветовал выпускать листовки и расклеивать их по городу.

– Надо, чтобы люди правду знали… Некоторые уже начинают фашистской брехне верить: мол, и Москву взяли, и Ленинград, и Советская власть кончилась…

Дима Петровский предложил разработать план диверсий: заминировать шоссе, взорвать цепной мост или поджечь склад с горючим.

Люба Кочеткова возбужденно заявила, что надо что-то сделать с Аллой Дембовской, дочкой бургомистра.

– Ходит разодетая, с немцами на машине катается. Вчера ко мне прилипла: «Давайте мы для офицеров концерт устроим». Такая мразь! Я ей чуть в лицо не плюнула…

Клава строго покачала головой.

– На свой страх и риск ничего не делать. Только по решению штаба… Железная дисциплина. Помните клятву. – И принялась объяснять, как надо вести себя в городе. В мелкие стычки с немцами и полицаями ни в коем случае не ввязываться, группами на улицах не показываться. Встречаться подпольщикам лучше всего на волейбольной площадке, на вечеринках, на танцах – пусть фашисты думают, что молодежь занята развлечениями и ей пришелся по душе новый порядок. Связь по старой пионерской привычке поддерживать при помощи цепочки. Пока фашисты не угоняют на строительство и ремонт дорог, на торфоразработки, надо самим устраиваться на работу в городские учреждения, в комендатуру, на станцию, в офицерские столовые.

– Главное, быть поближе к немцам, чтобы все знать, видеть и слышать, – закончила Клава. – Вы понимаете меня?

– Чтобы я на поганых фрицев ишачил… – заартачился было Капелюхин, но, встретив осуждающие взгляды ребят, махнул рукой… – Понимаю, конечно… Ладно, уж я на них работну…

В комнату неожиданно вошел запыхавшийся Ваня Архипов, низкорослый, тщедушный подросток. Старая замасленная кепка, дряхлый, латаный пиджак и опорки на ногах делали его похожим на беспризорника.

Клава поднялась навстречу.

– Почему поздно?

– Стрельбу слышали?… – хрипло заговорил Ваня, вытирая взмокшее лицо. – Наш самолет листовки сбросил. А немцы по нему из зениток, из зениток… Ушел самолет… Листовок в поле полным полно осталось. Целая рота немцев вышла листовки подбирать. Я там козу пас. Ну, меня зацапали и давай трясти да обшаривать…

– Ни одной листовки не принес? – с досадой спросил Федя.

Ваня ухмыльнулся, разжимая кулак и показывая комочек замусоленной бумаги.

– За щекой держал… Чуть не проглотил.

Листовка была адресована населению оккупированных фашистами Ленинградской, Новгородской и Псковской областей.

«Организуйте партизанские отряды и группы, – читала Клава. – Захватывайте оружие и боезапасы у врага. Беспощадно уничтожайте его днем и ночью, из-за угла и в открытом бою».

Обращение было подписано Ждановым и Ворошиловым.

– «Из-за угла и в открытом бою», – вполголоса повторил Федя и посмотрел на Клаву. – Надо будет размножить.

Внизу раздался надрывный кашель: мать предупреждала о надвигающейся опасности. Клава выглянула в окно. По набережной шли какие-то люди. Девушка спрятала листовку в карман, обернулась к ребятам:

– Патефон… танцы!

Заиграла музыка. Дима подал руку Клаве. Капелюхин пригласил Варю Филатову. Пары закружились в танце. Вошел немецкий патруль. Офицер посмотрел на танцующую молодежь, ухмыльнулся. Он очень сожалеет, что не может принять участие в такой веселой вечеринке. Приложив пальцы к козырьку, он увел солдат.

– А теперь за работу. – Клава достала стопку ученических тетрадей и коробку цветных карандашей. – Капелюхин следит за улицей и меняет пластинки. Остальные берут карандаши и бумагу. Писать печатными буквами…

Она дождалась, пока ребята очинили карандаши, расселись по местам и, как учительница школьникам, принялась диктовать текст листовки.

Патефон наигрывал задорный фокстрот.

Утром забежала Зина Бахарева и сообщила Клаве, что в больнице произошло большое несчастье. Молодой летчик, почувствовав себя лучше и ни с кем не посоветовавшись, решил бежать из больницы. Ночью в больничном белье он вылез через окно на улицу, стал выбираться из города и сразу же нарвался на немецкий патруль. Летчика жестоко избили и вновь привезли в больницу.

– Ты бы видела, Клаша, что они с ним сделали, – рассказывала Зина, кусая сухие, запекшиеся губы. – Лежит, как пласт… Еле дышит. Теперь долго не подняться.

– Ты листовку раненым подбросила? – спросила Клава.

– Ага! – кивнула Зина. – В трех палатах под подушки сунула. Теперь листовки по рукам ходят. И знаешь, что началось… Теперь у них только и разговоров, как бы к партизанам пробраться. Вчера один раненый чуть не на коленях меня умолял: достань штатскую одежду. Ой, боюсь я… Убежит он и тоже на патруль нарвется. Что делать-то?

Клава задумалась. Да, раненых на произвол судьбы оставлять никак нельзя.

– А кто этот раненый, что к партизанам рвется? – спросила она. – Ты хорошо его знаешь?

– Ага… Он мне все рассказал, – зашептала Зина. – Командир стрелкового взвода… В первом же бою был ранен в голову. Потерял сознание, попал к нам в больницу. Злости в нем полно. Как про немцев вспомнит, даже зубами скрипит. Мне, говорит, обязательно воевать надо…

– Можешь с ним познакомить?

– Да хоть сегодня. Приходи вечером в больницу.

– Представь меня за новую медсестру. Назови Машей, фамилию не упоминай.

Вечером Клава была в больнице. Зина выдала ей белый халат, привела в процедурную комнату.

– Подожди. Сейчас пришлю… Шитиков – его фамилия.

Вскоре, в процедурную вошел коренастый смуглый человек в сером больничном халате, с забинтованной головой.

– Шитиков, – отрывисто представился он, протягивая Клаве сильную, цепкую руку и пристально оглядывая девушку. – А вы, значит… Маша, новая медсестра?

Клава кивнула головой.

– Можете говорить со мной откровенно… я все знаю. Вы один хотите уйти к партизанам?

– Нет, есть еще желающие.

– Сколько человек?

– Пятеро.

– Люди надежные?

– Ручаюсь.

– Когда вы хотели бы уйти?

– В любую ночь. Хотя бы сегодня…

– Но вы еще не совсем здоровы, – Клава кивнула на марлевую повязку.

– Ах, это? – Шитиков ухмыльнулся. – Это для маскировки. На случай проверки немецкими врачами… Делаем вид, что все мы еще лежачие больные. Зина придумала… Да и врач ее поддерживает.

«Умницы», – подумала про них Клава и спросила Шитикова, что раненым необходимо для побега.

– Гражданскую одежду, еду, карту, компас… – перечислил Шитиков. – Хорошо бы, конечно, проводника…

– Постараемся обеспечить. Держите связь с Зиной. – Клава поднялась и протянула Шитикову руку.

В этот же вечер она попросила мать порыться в сундуке и достать что-нибудь из отцовской одежды.

– Зачем, доченька? – удивилась Евдокия Федоровна. – Да и кому такое старье пригодится?

– Нужно, мама, нужно. Ты не жалей… Кряхтя и охая, мать открыла сундук, достала еще хранящиеся после покойного мужа сатиновую рубаху, брюки из «чертовой кожи» и поношенный суконный пиджак. Петька Свищев обежал еще четырех подпольщиков и передал им наказ Клавы раздобыть мужскую одежду и еды на двое суток.

На другой день Клава встретилась с Володей Аржанцевым.

– Видишь, не прошло и трех дней, а для тебя уже есть задание, – и она рассказала о пятерых раненых, которых надо проводить к партизанам.

Володя обрадовался. Явиться к партизанам с бойцами Красной Армии. Это совсем здорово! Это уж не тихая сидячая жизнь, а настоящая боевая работа.

– Со мной Аня пойдет, – сказал Володя.

– Это можно, – подумав, согласилась Клава. – Пусть она корзину возьмет, бутылки… Будто за продуктами в деревню отправилась. Будет дорогу разведывать.

Бегство раненых было назначено через двое суток. К двум часам ночи Клава и еще четверо подпольщиков пробрались к больнице и затаились в палисаднике. Ровно в четверть третьего Зина осторожно выпустила через черный ход первого бойца, переодетого в гражданскую одежду.

Клава подвела его к Феде Сушкову, и тот, минуя все подозрительные места в городе, окраинной улицей повел бойца в поле, где поджидали Аржанцев и Аня Костина. Через десять минут Зина выпустила из больницы второго…

Последним уходил Шитиков. В замасленной кепке и старом пиджаке с чужого плеча, он был похож на мастерового и размашисто шагал вслед за Клавой.

– Маша, а я вижу, у вас неплохие помощники, – вполголоса говорил Шитиков. – Это что же, все из медперсонала?

– Помолчите пока, – предупредила его Клава. – До партизан доберетесь – все поймете.

. В поле, в сыром овражке, она познакомила Шитикова и его бойцов с Володей и Аней, отдала Аржанцеву последние наказы.

– Ну, что ж, трогайтесь, пора!

Бойцы пожали ребятам руки. Прощаясь, Шитиков задержал руку Клавы в своей.

– Спасибо, Маша… Значит, живем, повоюем. Есть еще хорошие люди на свете.

– Думаю, есть, – в темноте улыбнулась Клава. – Желаю вам удачи…

Днем на базаре Клава встретила Анну Павловну.

В кургузом ватнике, в сером платке, с авоськой в руках, в которой погромыхивали алюминиевые ложки, кастрюлька и кружка, учительницу трудно было узнать.

– А-а, это ты, Клава! – обрадовалась она.

– Как же вы живете, Анна Павловна?

– В баню устроилась, кассиршей, – усмехнулась учительница. И рассказала, что с осени в городе собираются открыть школу. Ребят будут принимать с отбором, только из благополучных семей, на уроках введут закон божий, детей станут учить по новым учебникам, которые напечатаны в Германии. Нет, она в такую школу работать не пойдет! – Работа в бане не завидная, но зато место бойкое. Людей вижу, разговоры слышу… Город-то, Клашенька, живет, оказывается; Листовки по городу ходят…

– Живет.

– Тебе привет от Седого, – Анна Павловна понизила голос. – Успехов желает. Просит, чтобы вы оружие к ним переправили… из своих запасов-то.

Федя и Петька вышли за город на сбор оружия. Петька не был членом подпольной организации, но ловко находил в поле винтовки, автоматы, диски с патронами. Один раз ему даже посчастливилось отыскать ручной пулемет. Федя охотно брал с собой мальчика. К тому же, Петька пользовался доверием Клавы и умел держать язык за зубами.

По обыкновению ребята обвязались веревками и взяли мешки для травы.

Это было очень удобно. Набьешь мешок зеленой травой, как будто для козы или коровы, и ходи по полю сколько угодно, никто на тебя не обращает внимания.

Сегодня «оружейникам» не повезло., Федя с Петькой обошли пустырь около военного городка, обшарили все окопы и ходы сообщения, потом переправились через Великую и долго бродили по топкой лощине, заросшей кустарником, но, кроме двух десятков стреляных гильз и осколков снарядов, ничего не нашли.

– Это как с грибами… повыбирали их, – вздохнул Федя. – Поздно мы вышли, Петька.

– Ничего… еще походим… может, что и найдется.

Привлеченный Клавой собирать оружие, он отдался этому делу с необыкновенным увлечением и мог без устали целыми днями бродить по окрестностям Острова.

Федя покосился на оттопырившиеся Петькины карманы.

– Зря ты стреляные гильзы берешь.

– Ничего… сгодятся…

Ребята походили среди кустов еще с полчаса, затем Федя довольно решительно направился к шоссе, ведущему к городу.

Неожиданно раздался торжествующий крик:

– Есть трофей!… – И Петька выскочил из-за кустов. В руках он держал винтовку.

– Видал находочку! Винтовка-трехдюймовка… А ты говоришь, все повыбирали! Кто ищет, тот найдет.

Приплясывая от возбуждения, Петька поглаживал ладонью ствол винтовки, вытирал о рубаху грязный приклад.

– Эх, сейчас бы по фрицам шарахнуть! Из целой обоймы!

Распалившись, он прижал приклад к плечу и, делая вид, что целится в грузовик на шоссе, около которого возилось трое немецких солдат, нажал на спусковой крючок.

В тот же миг грохнул выстрел.

– Ты… ты что?… – Федя кинулся к мальчишке и вырвал у него винтовку. – С ума сошел!

– Я… я не знал, что она заряжена, – растерянно залепетал Петька. – Просто так…

С шоссе дали автоматную очередь. Над головами завизжали пули.

– Видал, что наделал… – сказал Федя.

Укрывшись за грузовиком, немцы продолжали стрелять из автоматов. Двое солдат спрыгнули с обочины шоссе и, пригнувшись, побежали к кустам.

– Aй, ходу! – Федя, вытащив затвор из винтовки, швырнул ее в кусты.

– Бежим!…

Наконец показались первые огороды, какие-то дворы, сарайчики.

Стремглав пролетев через грядки с капустой и огурцами, Федя с Петькой перелезли через изгородь, продрались сквозь заросли крапивы и оказались в чьем-то дворике за высоким забором. Федя огляделся, сообразил, что они попали на усадьбу директора школы имени Ленина.

– Пересидим здесь, – шепнул он Петьке и первым вбежал в застекленную террасу.

Вбежал и обомлел – перед ним стояла Алла Дембовская. Она была в розовом халатике, в тапочках на босу ногу, золотистые вьющиеся волосы рассыпались по плечам.

– Федя? Ты? – вскрикнула Алла. – Что за чудо!

Федя криво улыбнулся, горло у него пересохло.

– Как видишь!…

– Значит, вернулся! И не дал о себе знать! – девушка кокетливо улыбнулась. – Вот нехороший… А я о тебе так часто вспоминала. Но каким образом ты оказался здесь? И в таком виде, – она покосилась на Петьку. – Вон что… Уж вы не за яблоками ли забрались?

– Ага… за яблоками! – хрипло произнес Федя, озираясь по сторонам и настороженно прислушиваясь.

Алла лукаво погрозила пальцем.

– Ну-ну, это на тебя не похоже!… Пожалуйста, бери яблок сколько хочешь и так. – Она кивнула на вазу с душистыми румяными яблоками.

За высоким забором, отделяющим дом от улицы, послышался топот тяжелых сапог. Затем требовательно постучали в калитку.

Алла недовольно дернула плечом.

– Что там такое? Подождите, мальчики, я сейчас…

Запахнув халатик и поправив волосы, она вышла с террасы и направилась к калитке.

– Это они! – шепнул Петька. – И знаешь, куда мы попали… Это же Алка, бургомистрова дочка. Ее папаша, видно, директорский дом захватил. Застукают нас теперь. Бежим скорее…

Но было уже поздно.

Алла открыла калитку и столкнулась лицом к лицу с немцами.

Злые, распаренные, взмокшие от бега, они грубо оттолкнули Аллу и ввалились во двор.

Федя и Петька присели на корточки и прижались к цоколю террасы.

– Позвольте! Как вы смеете! – властно, высоким голосом закричала Алла. – Это дом бургомистра Дембовского… А я его дочь!

– Цвай партизан… стреляйт винтовка… сюда скрывайся, – несколько смущенно забормотал один из солдат.

– Так бы и сказали. Действительно, двое каких-то пробегали. Вон туда… – Алла показала вдоль улицы. – А здесь дом бургомистра. И прошу не беспокоить! Грубияны!

Неловко потоптавшись, солдаты отступили за калитку. Алла резко закрыла ее на засов.

Прижавшись к цоколю, Федя и Петька сидели бледные, одеревеневшие.

– Ушли. Можете не волноваться, – сказала Алла. – Вот уж не думала, что вы партизанами стали.

– Куда нам! – буркнул Федя, поднимаясь.

– А в немцев вы все же стреляете?

– Да почудилось им… Мы просто траву для коз собирали, – с невинным видом сказал Петька.

Алла усмехнулась.

– Откуда же тогда у Феди в кармане затвор от винтовки?

Федя схватился за грудной карман и вспыхнул: из кармана у него действительно выглядывал затвор. Он быстро переложил его в карман брюк и с вызовом посмотрел на девушку.

– Хорошо, можем объясниться! Да, мы стреляли з фашистов! И будем стрелять! – Федя сказал это убежденно, со страстью, и Алле показалось, что он даже скрипнул зубами. – Будем уничтожать их… Ведь так, Петька?…

– Да их гадов, сволочей… – азартно подхватил Петька, но Алла протестующе замахала руками.

– Федя, что ты говоришь?!. Ты умный парень и должен понять… Немцы – сила. Они пришли в Россию надолго и с самыми серьезными намерениями. Против них ничего уже не сделаешь… Они скоро возьмут Ленинград, потом войдут в Москву…

– «Сила», «серьезные намерения», – зло передразнил Федя. – Вот как запела дочка бургомистра.

– Причем здесь «дочка бургомистра»? – Алла обиженно поджала пухлые губки. – Это мое внутреннее убеждение. России надо приобщаться к западной цивилизации. А немцы – культурные люди.

– Убеждение! – задохнулся Федя, с трудом сдерживая желание выкрикнуть девушке в лицо самое грязное ругательство. – Тогда зови фашистов!… Выдавай! Скажи, что мы партизаны, что мы стреляли в них. Ну?… Чего медлишь?

– Да пойми, Федя, – опешила побледневшая девушка. – Я не предательница… Я тебе желаю только добра…

– Ладно, ты, уймись! – перепуганный Петька схватил Федю за руку и потянул за собой. – Пошли отсюда!…

Выйдя с террасы, он проделал в изгороди отверстие и исчез через него. Вслед за ним, не удостоив Аллу взглядом, скрылся и Федя.

Девушка осталась одна. Яростная вспышка Феди перепугала ее. Неужели он так ненавидит ее? А ведь юноша увлекался, ухаживал за ней, писал письма. Неужели все это потому, что ее отец стал бургомистром? Но он совсем не делает людям ничего плохого. Просто он помогает немцам наводить в городе порядок. А, что немцы сила и с ними ничего не сделаешь, в этом Алла действительно уверена. Ведь сколько войск и техники проходит через Остров! А как далеко немецкая армия проникла в глубь страны! Федя же просто какой-то неукротимый, бешеный, ненормальный. Знает все это, а лезет на рожон, дразнит немцев. Может, он пишет и распространяет листовки, те самые листовки, которые доставили так много неприятностей немецкому начальству и ее отцу. Тогда это совсем уж глупость! Отец так и сказал, что листовки, наверное, – дело рук комсомольцев, и даже просил Аллу при случае предупредить своих школьных приятелей и подруг, чтобы они не играли с огнем.

Алла не выдержала и в этот же день отправилась к Сушковым.

Тетя Лиза обрадовалась ее приходу и растерялась. Девушка раньше была частым гостем у Сушковых, но с отъездом Феди в Ленинград совсем их забыла. К тому же она стала дочкой бургомистра, и тетя Лиза не знала, как себя с ней вести.

– Ах, Аллочка, куда тебя и посадить-то, не знаю, – засуетилась она. – Тесно у нас, бедно… Погорели мы! Вот и Федя куда-то запропастился… Может, пойти поискать?…

– Нет-нет, не надо, – остановила ее Алла. – Я к вам, тетя Лиза, – и она вполголоса рассказала, что ее племянник занимается недозволенным и опасным делом – сбором оружия. Сегодня с Петькой Свищевым они стреляли по немцам, их приняли за партизан, гнались за ними и могли бы схватить, если бы она, Аллочка, не выручила их. Тетя Лиза, конечно, знает, какой она большой друг Феде и как она желает ему добра. И напрасно Федя думает, что какими-то там листовками да случайно найденным в поле оружием можно поколебать могущество и силу немцев. А вот себе он может сильно повредить…

Тетя Лиза похолодела от страха. Всю свою нерастраченную женскую любовь она вложила в сына своей рано умершей сестры. Она не спала ночей, когда Федя простужался и заболевал; она мучительно переживала, когда хилый Федя вбил себе в голову, что станет военным, и с болью проводила его в Ленинград. Возвращение Феди в Остров, когда здесь уже хозяйничали немцы, тетя Лиза приняла, как огромное несчастье. Она всячески оберегала племянника от опасностей, следила, чтобы он никуда не ходил, ни с кем не связывался, жил бы тихо и неприметно. Значит, он все-таки не послушался тетку. Недаром он часто куда-то уходит, встречается с приятелями, исчезает по ночам. И вот теперь дошел до того, что собирает оружие и стреляет в немцев Что же будет с племянником?

– Я знаю, Федя все это не сам придумывает. Кто-то его подогревает! Но кто?;Как вы думаете, тетя Лиза?

«Да она что? Допытывать меня пришла, выведывать?» – насторожилась тетка. И упрямо покачала головой: нет, нет, нет, она ничего не знает.

И в тот же миг ее осенило: «А ведь все это от Клаши идет, от вожатой». Недаром они с Федей встречаются по вечерам, часами сидят в сарайчике на огороде, о чем-то шепчутся.

– Меня и отец просил предупредить, – собираясь уходить, сказала Алла, – чтобы комсомольцы вели себя потише, немцев не дразнили… Иначе, все это может плохо кончиться.

– Да-да, совсем плохо, – согласилась тетя Лиза, провожая Аллу и обуреваемая единственным желанием спасти Федю от опасности. С завтрашнего дня она устроит его куда-нибудь на работу к немцам, чтобы он не вызывал ни у кого подозрений. Или еще лучше – увезет его из Острова.

Когда Федя вернулся домой, тетка со слезами на глазах принялась умолять его уехать вместе с ней в деревню, есть у них где-то под Псковом дальние родственники. Федя будет там жить тихо, спокойно, вдали от немцев, думая только об одном, как бы перетерпеть эту злую годину.

– Послушай ты Аллочку! Она тебе помочь хочет… Просила предупредить.

– Вот откуда ветер дует! – вскипел Федя. – Так слушай, тетя! Никуда я отсюда не поеду. Живу и буду жить в Острове. А этой бургомистровой дочке скажи, пусть она сюда и носа не показывает. Я… я за себя не отвечаю… – И Федя, хлопнув дверью, ушел из дому.

Тетя Лиза долго сидела в раздумье: да, племянник уже не ребенок, его не остановишь. Значит, надо просить Клашу Назарову. Она ведь вожатая, наставница, она не пожелает молодым ребятам горя и несчастья и, наверное, поймет ее, старую женщину и почти мать.

И тетя Лиза в этот же день вечером направилась к Назаровым.

Клава с матерью сидели за столом и перебирали последние запасы гречневой крупы. При виде Фединой тети они переглянулись: в эти дни люди редко посещали друг друга, да еще по вечерам, когда хождение по городу без пропусков строго воспрещалось.

– Лизавета! Ты? И в такой час? – Евдокия Федоровна поднялась навстречу. Все же она была рада своей давней подруге.

Тетя Лиза махнула рукой, присела на лавку, обвела взглядом комнату и вдруг заплакала. Заплакала беззвучно, не спеша, вытирая ладонью одутловатые морщинистые щеки.

– Тетя Лиза! – встревожилась Клава. – Случилось что-нибудь? С Федей?

Тетя Лиза заплакала еще сильнее. Потом, не стыдясь своих слез, шумно перевела дыхание и в упор, почти с неприязнью остановила свой взгляд на Клаве.

– Ишь ты, почуяла! Пока-то еще ничего не случилось, но беда не за горами… Вот-вот грянет. – И она пересказала все то, что узнала от Аллы Дембовской.

Евдокия Федоровна тихонько ахнула, Клава прикусила губу: и зачем только Сушков связался с этой дочкой бургомистра.

– А ведь это твоя работа, Клаша, – заговорила тетя Лиза. – По твоему навету Федя в пекло-то лезет…

– Что вы, – растерянно забормотала Клава. – Я-то при чем…

Глаза у тети Лизы вновь набухли слезами.

– Не сманивай ты Федю… Не толкай его в беду. Он же каждому твоему слову верит. Скажи ты ему, чтобы не лез он в эту свару. Он же молодой, ему еще только жить начинать. А вы же песчинки, зернышки маковы, куда вам супротив силищи басурманской. Сомнут вас, в прах развеют. Ну, втолкуй ты Феде, чтобы он тихо жил, неприметно. Пощади ты его.

По телу Клавы прошел озноб. А, может, и в самом деле пожалеть молодых ребят, не звать их на борьбу с захватчиками, дать им отсидеться в сторшке в ожидании лучших дней, но только чтобы такие люди, как тетя Лиза, были спокойны. Но как.можно так думать, если кругом рушится самое дорогое и заветное, чем жила до сих пор молодежь. И разве Федя по чужой воле вступил в подпольную организацию. Он пришел туда по велению своего сердца, по зову совести, как пришли тысячи и тысячи юных патриотов в Красную Армию и партизанские отряды. Так думала Клава, собираясь спокойно и толково объяснить все это Фединой тетке.

– Клаша, голубушка! – умоляюще продолжала тетя Лиза. – Христом-богом тебя молю. Пощади ты моего Федюшку. Хочешь, в ножки тебе поклонюсь?…

Клава вскочила. Лицо ее пошло пятнами.

– Как вам не стыдно!… – вскрикнула она. – Русская женщина!… И такие слова!

– Погоди, дочка, – остановила ее мать, сидевшая до сих пор в глубокой задумчивости.

Чувствуя, что Клава сейчас наговорит лишнего, она обернулась к Фединой тетке.

– Послушай, Лизавета… Ты говоришь, молодым жить нужно. А как жить, если дышать нечем, если им на шею петлю накинули. Так как же эту петлю не сорвать, как не поднять руку на того, кто тебя душит. А ты над своим племянником, как клуха, трясешься… Я ничего не знаю, что делают молодые люди. Они нам этого не скажут. Но если они что-то и делают во вред врагам, то я только помолюсь за них. И благословлю от всего сердца. Так-то, Лизавета.

Федина тетка с удивлением подняла красные опухшие глаза, словно видела подругу впервые. Евдокия Федоровна присела с ней рядом. Клава незаметно вышла в сени: может, старые женщины лучше поймут друг друга…

Через полчаса Евдокия Федоровна проводила тетю Лизу домой.

Клава вошла в комнату и крепко обняла мать.

– Спасибо, мама! Ты все-все понимаешь…

– С такими дочками, как вы с Лелей, всему обучишься, – вздохнула Евдокия Федоровна, и глаза ее затуманились.

– Леля на фронт ушла… Ни слуху от нее, ни духу. А ты здесь для себя войну нашла… Как по острому ножику ходишь.

– Да ну же, мама… – взмолилась Клава. – Знаешь, как я слез боюсь…

– Ладно, утру сейчас… А ты все же поосторожнее будь. Не одна ведь… ребята с тобой.

– Знаю. – Клава поспешила переменить тему разговора и спросила, что же делать с тетей Лизой?

– Тяжело ей… Совсем немцы голову задурманили. Думает, что их засилью конца не будет.

«А мама права, – про себя согласилась Клава, – плохо еще наши листовки до людей доходят».

На другой день Клава встретилась с Федей и спросила его, как он ладит с тетей Лизой. Федя смутился и вынужден был признаться, что жить с ней в одном доме стало совершенно невозможно: тетка следит за каждым его шагом, готова держать взаперти, выдумывает всякие страсти-мордасти, будто его ищут по городу полицаи.

– Кстати сказать, ты сам в этом виноват, – Клава напомнила ему историю со стрельбой из винтовки, о встрече с Аллой Дембовской.

– Ну, и накрутили всякого, – ахнул Федя и объяснил, как было дело в действительности.

– А с этой Дембовской вопрос решенный. Я ее больше видеть не желаю. Веришь ты мне?

– Верю, – кивнула Клава. – А за случайный выстрел придется тебе отвечать перед штабом. Так подпольщики не работают. И за Петьку с тебя спросим… Почему за мальчишкой не следишь?

– Отвечу! – хмуро согласился Федя и вновь с раздражением заговорил о тетке. – Не могу я с ней жить. К Димке Петровскому переберусь… Он приглашает.

– Никуда тебе перебираться не надо, – твердо сказала Клава. – Продолжай жить дома. И будь с теткой помягче, поладь с ней. Сделай вид, что остепенился. Со мной пореже встречайся, – и она рассказала о своем разговоре с тетей Лизой.

– Да тетка мне руки свяжет, ходу не даст, – взмолился Федя. – Она мне даже работу подыскала – помощник киномеханика в офицерском клубе… Через какого-то знакомого. Да чтоб я фрицам фильмы крутил…

– Очень хорошая работа! – перебила его Клава. – В клубе нам давно нужен свой человек. Да и вообще нашим ребятам надо поближе к немцам на работу устраиваться… Мы уж говорили об этом…

Через несколько дней Федя начал работать в офицерском клубе помощником киномеханика.

Жить становилось все труднее. Немецкие патрули и полицаи то и дело проводили облавы, вылавливали юношей и девушек и гнали их на работу: на торф, на стройку узкоколейки, на ремонт шоссе, нередко полицаи заявлялись на квартиры, проверяли прописку в паспорте, требовали отметки биржи труда о месте работы.

Клава уже дважды отсиживалась в сенях в темном душном чуланчике, пережидая, когда уйдут непрошенные гости.

Как-то раз к Назаровым зашла мать Тимошки Рыжикова – Севастьяниха. Она работала теперь в домоуправлении и ревностно следила за пропиской жильцов и получением продовольственных карточек.

Клава, заметив через окно приближение Севастьянихи, еле успела юркнуть в чуланчик.

Переступив порог комнаты, Севастьяниха, высокая пучеглазая женщина с рябым лицом, истово перекрестилась на передний угол, хотя там не было ни одной иконы, потом строго оглядела комнату и обратилась к Евдокии Федоровне.

– Опять Клашки нет. Где это она скрывается?

– Должно, на базар побежала, – отводя глаза в сторону и кутаясь в ватник, ответила Евдокия Федоровна. – Пить, есть надо…

– Вот то-то, что надо… А почему девка у немцев не служит, на работу не ходит? Карточку бы получила…

– А кто же без нее за мной, старухой, присматривать будет? Совсем я что-то разваливаюсь.

– Петли петляете… – подозрительно хмыкнула Севастьяниха. – Есть нечего, а Клашка то и дело вечеринки закатывает, патефончики, песни, пляски. Чересчур весело живете, Назаровы.

– Так дочка же молодая,…

– Смотри, допляшется девка, – пригрозила Севастьяниха. – Погонят ее канавы копать. А у тебя, старая, карточку отберут, будешь зубами лязгать…

Выбравшись после ухода Севастьянихи из чулана, Клава застала мать в слезах.

– Опять эта полицаева мамаша раскаркалась… – пожаловалась Евдокия Федоровна. – Все пугает, что тебя из дому угонят. Ты бы уж зацепилась за какую-нибудь работу.

– Я ищу, мама, ищу…

В тот же день, выйдя в определенный час на Великую за водой, Клава натолкнулась на Любу Кочеткову: в эти дни берег реки стал местом встреч Клавы с подпольщиками,

Девушка сидела на белом камне и грустно смотрела в воду,

– Люба, что у тебя? – тихо окликнула ее Клава.

Вздрогнув, девушка поднялась и с виноватым видом рассказала. Сегодня полицай из комендатуры вновь требовал у нее справку с биржи труда и едва не забрал ее на ремонтно-дорожные работы. Люба с трудом упросила повременить еще день-другой. А тут подвернулась Алла Дембовская и предложила ей свои услуги: через отца-бургомистра она может ее устроить служить на биржу труда.

– Ты же знаешь, Алла была моя лучшая школьная подруга, – виновато призналась Люба. – А теперь… теперь я видеть ее не могу… Я ей так и скажу: «Наши придут – вам с папашей первая пуля.

– Глупости… Не смей этого делать.

– Как не сметь?!. – удивилась Люба. – Она же такая… С офицерами якшается…

Клава обняла Любу за плечи.

– Ты пойми… нам очень нужен свой человек на бирже труда… Ты должна обязательно туда устроиться. И пусть это будет через Аллу или ее папашу, пусть хоть через самого Гитлера. Все равно… это же война…

– Значит, идти?!.

– Обязательно… И как можно скорее.

Через несколько дней Люба уже работала на бирже труда регистраторшей. И это действительно помогло подпольщикам. Люба сообщала ребятам и девчатам, где будет работа, как туда устроиться, с кем надо вести переговоры.

Вскоре Нине Опричко удалось определиться в паспортный отдел при полевой комендатуре, Варе Филатовой – уборщицей при штабе воинской части, Диме и выздоровевшему Саше Бондарину – чернорабочими на лесозавод.

Но более всех удивил ребят Федя Суш-ков. Он стал работать сразу в двух местах – электромонтером на железной дороге и киномехаником в бывшем Доме культуры, где теперь помещался офицерский клуб.

Зато не повезло Борьке Капелюхину. Он почти уже устроился рабочим на электростанцию, но его неожиданно захватили при облаве и направили за город на торфоразработки. Рослый, здоровый парень очень подошел немцам.

Через неделю Борьке удалось вырваться домой, и он забежал к членам штаба, чтобы посоветоваться, как ему быть. Борька рвал и метал. Чтобы он работал на поганых фрицев за какие-то там четыреста граммов хлеба и пачку сигарет? Нет, этого он не потерпит. Пусть лучше Клава отправит его с очередной партией выздоровевших раненых в лес, к партизанам.

– Погоди, – остановила его Клава. – Расскажи все по порядку о торфоразработках.

– Что ж там рассказывать, – заартачился Капелюхин. – Согнали нас, дурачков, со всей округи. Ребята здоровые, молодые. Одних силой пригнали, других завербовали. Хлеб дают, деньги платят. Вот и ишачим! Охраны особой нет, но отлучиться без разрешения никуда не смей…

– И много молодежи согнали? – спросила Клава.

– Человек сто пятьдесят наберется. Клава задумалась.

– Ребята, ну, будьте людьми. Переправьте меня к партизанам… – принялся упрашивать Капелюхин. – Не могу я в торфе копаться…

– Ну, хорошо, мы тебя переправим, – заговорила Клава. – А остальные куда денутся?

– Это уж их дело, – Капелюхин пожал плечами. – Кто во что горазд.

– Но ты же член подпольной комсомольской организации, клятву принимал… – напомнила Клава.

– Ну, принимал…

– А нам сказано оставаться в городе и вести подпольную работу. От партизанского отряда никто бы, пожалуй, не отказался.

– Еще бы, – подтвердил Володя Аржанцев и строго оглядел Капелюхина. – У меня предложение такое. Раз Борис попал на торфоразработки, оставить его там и поручить проводить подпольную работу.

– Да вы что?! Смеетесь надо мной? – взмолился Капелюхин. – Какая ж там работа…

Клава одобрительно кивнула Володе головой.

– Работы хватит. Будешь листовки распространять, газеты. Добивайся, чтобы молодежь поменьше торфа добывала. Что можно, ломайте, выводите из строя…

– Клаша права, – подал голос Федя Сушков. – Борька должен остаться, Можно проголосовать.,

И Капелюхин остался.

Только сама Клава никак не могла найти себе работу.

Однажды она заметила, как соседка по квартире Мария Степановна вместе со своей дочерью вешала над крыльцом фанерную вывеску.

На фанере фиолетовыми чернилами было написано:

«Пошивочная мастерская мастерицы Самариной».

Клава остановилась, прищурила черные глаза и не могла не фыркнуть.

– Что это, тетя Маша? Частное предприятие открываете?

Самарина на мгновение сконфузилась.

– И не говори… Любое выбирай, а пить, есть надо! То ли дорогу иди строить, то ли мастерскую заводи.

– Сколько же у вас наемных рабочих будет?

– Чего? – не поняла сначала Самарина, потом сердито махнула рукой: – Да что я – кровосос какой… чужих людей нанимать… Сама хозяйка, сама и швея. Да вон еще девчонки будут помогать, – кивнула она на двух своих дочек. – Главное, чтобы вывеска была…

Клава улыбнулась: это, пожалуй, неплохо придумано. Немцы охотно поддерживают частных хозяйчиков, выдают им патент, продовольственные карточки, освобождают от тяжелых работ.

– Тетя Маша, – вполголоса заговорила Клава. – А возьмите меня швеей…

– Чего? – испугалась Самарина. – Тебя внаем? Комсомолку, вожатую? Потом еще скажешь, что я эксплуататорша… чужую кровь пью.

– Да нет, не скажу, – засмеялась Клава. – Я и шить-то почти не умею. Мне тоже вывеска нужна. Главное, в городе. высидеть, чтобы не услали куда-нибудь к черту на рога.

Дочери Марии Степановны, Рая и Люся, которые были привязаны к Клаве еще со школы, принялись упрашивать мать принять Клаву Ивановну к ним в мастерскую.

– Ну, если такие ходатаи за тебя, это другое дело, – подумав, согласилась Самарина. – Ладно, приму…

На другой день она отправилась в городскую управу и сумела оформить Клаву в качестве швеи-ученицы в своей мастерской.

– Им что… Только налог плати, а там хоть черта-дьявола оформят,

– А налоги, тетя Маша, большие? – поинтересовалась Клава.

Самарина назвала цифры: столько-то с выработки, столько-то за ученицу.

Пораженная Клава даже присвистнула:

– Да я вам столько и не выработаю. Разоритесь вы, тетя Маша.

– Как-нибудь вытянем, – успокоила Мария Степановна. – Мы свои люди, советские…

И мастерская Самариной начала работать. Горожане приносили заказы на пальто, платья, кофточки, юбки. Приезжали заказчики из деревни. Чаще всего они расплачивались за работу продуктами, и это очень устраивало Марию Степановну и ее ученицу. Зачастили в мастерскую и близкие знакомые Клавы: Варя Филатова, Федя Сушков, Саша Бондарин, Дима Петровский.

На взгляд хозяйки мастерской, заказчики они были грошовые, нестоящие, шили обычно какую-нибудь мелочишку, но зато без конца требовали переделок и поправок. Федя Сушков, например, заказал сатиновые шаровары, а на примерку ходил чуть ли не каждый день.

– Ох, и привередливый заказчик пошел, – досадовала Мария Степановна и поручила вести дела с молодыми заказчиками Клаве.

Ей это было только на руку. Клава удалялась с очередным «заказчиком» за занавеску, в примерочную, оттуда выходила в сени и выслушивала короткое сообщение о том, сколько замечено солдат, танков, орудий, самолетов, грузовиков с грузами. Сообщение повторялось два раза. Клава старалась запомнить все сведения на память, не прибегая к бумаге и карандашу, и только вечером у себя дома она составляла краткую сводку. Сводку потом передавала Володе Аржанцеву, который тоже был частым посетителем мастерской. А ночью Володя отправлялся в очередной рейс к партизанам.

– Страшно, Володя? – спрашивала Клава. – Ты ведь, как через зверинец, пробираешься…

– Всякое бывает… – отвечал Володя. – Теперь ведь везде зверинец… Мне Аня здорово помогает… Ловко она под нищенку-побирушку работает…

– Ты, Володя, ее береги. Золотая дивчина.

– Да я за нее хоть две жизни… – вспыхивал Аржанцев.

Мастерская Самариной пришлась подпольщикам по душе. Они охотно и часто забегали к Клаве, порой даже без особой надобности.

– И ловко же ты придумала – в частную мастерскую устроиться, – как-то раз принялся расхваливать Клаву Федя Сушков, вновь пришедший переделывать свои злополучные шаровары. – Тихо, спокойно, немцы сюда и носа не кажут…

– А ты болтун и мальчишка, – оборвала его Клава. – Зачем опять с шароварами пришел? Хозяйка уже подозревать начинает. И вообще, нечего здесь устраивать красный уголок. – И она наказала ребятам заходить в мастерскую только в крайних случаях.

Узнали про мастерскую и немцы. Однажды заявился какой-то чиновник и потребовал, чтобы вывеска была на немецком языке.

Мария Степановна пожаловалась, что она не знает немецкого языка.

Чиновник принялся назидательно объяснять, что если человек вступил на путь частного предпринимательства, то тем самым он всей душой принимает новые порядки, и ему непростительно не знать немецкого языка.

– Срок цвай день… Вывеска по-немецки нет – будем получать штраф… – И чиновник назвал солидную сумму.

Переполошившаяся хозяйка велела своей старшей дочери написать вторую вывеску.

– Уж я им намалюю, уж я им… – погрозила кулаком Рая и нарисовала на фанере такое, что Клава даже с помощью словаря ничего не могла разобрать.

– Ты что?… – удивилась она. – За эту вывеску двойной штраф получить можем.

И ей пришлось переписать заново.

Пошли с заказами и немцы. Один принес кусок сатина и велел сшить полдюжины трусов. Мария Степановна поморщилась, но отказаться не посмела. Трусы взялись шить Рая и Клава.

– Наш сатин-то, советский, – заметила Рая, зловеще щелкая ножницами. – Награбили где-нибудь…

Трусы она сшила очень быстро и, показав их Клаве, от удовольствия захихикала.

– Хороши? И косо, и узко, и порточины разные. Прямо хоть сейчас на чучело. Носи, фриц, на здоровье.

– Да ты что? – рассердилась Клава, вырывая у нее из рук трусы. – На рожон лезешь? Хочешь, чтобы мастерскую закрыли? А, может, и хуже того… Сейчас же переделай…

Рая, недоумевая и с горестным разочарованием, посмотрела на Клаву.

– А я думала, ты настоящая Клава Назарова… смелая… А ты вон что… – и, швырнув в угол трусы, она вдруг выкрикнула: – Люди кровь проливают, а мы трусики шьем. Да еще на кого? Все равно я на них работать не буду. И все тут!

Клава не узнавала девочку. Обычно в школе тихая, неприметная, любящая пожаловаться на мальчишек, державшаяся всегда особняком, сейчас Рая казалась совсем другой.

Клава подошла к Рае и обняла ее.

– Послушай! Ты уже умница стала… Только не шуми… я тебе все объясню. – И она подумала о том, что дочку портнихи надо будет привлечь к себе в.помощницы.

Тетя Лиза была довольна: Федя явно поумнел. Он уже не томился от безделия, не отсиживался в чулане, не бегал больше к Клаше Назаровой, а поступил на работу.

Каждое утро, забрав инструмент, он степенно направлялся на станцию. Да и профессия у него совсем неплохая – электромонтер.

Это ведь куда лучше, чем гнуть спину на торфоразработках или строить узкоколейку. К тому же Федя получает от немцев за свою работу хотя и небольшое, но жалованье и продовольственную карточку.

А, отработав смену, по вечерам он ходит в клуб офицеров, где помогает киномеханику. В свободные же часы Федя почти безвыходно сидит дома, в маленьком деревянном сарайчике, что-то чинит, паяет, стучит молотком, орудует пилой.

Вот и сейчас Федя чуть свет отправился на работу. Работа, прямо сказать, не из сложных: в одном месте починить проводку, в другом – нарастить провод, в третьем – заменить перегоревшие пробки. Но больше всего Федя любит исправлять фонари на железнодорожных путях.

– А ну-ка, парень, заберись на столб на втором пути, – обычно приказывал ему старший электрик, пожилой глуховатый мужчина. – Разберись там, почему опять света нет…

Нацепив на ноги кошки, Федя с удовольствием забирается на столб, это как раз то, что ему нужно. Лучшего наблюдательного пункта и не найдешь. С него отлично видны железнодорожные пути, подходящие и уходящие поезда, видно, что везут под брезентом на длинных платформах, что разгружают из вагонов. Без труда можно подсчитать ящики с боеприпасами, орудия, танки, цистерны.

Неторопливо делая свое дело, Федя долго сидит на столбе, все замечая и запоминая. И, когда дольше сидеть на столбе становится уже подозрительным, Федя спускается вниз и идет к старшему электрику за новым заданием. Теперь тот посылает его чинить фонарь на четвертый или пятый путь, где опять неизвестно почему не горит свет. И невдомек старому электрику, что все это происходит не без участия Феди, который, починив проводку на одном столбе, сам же портит ее на другом. И так идет день за днем… После работы, забежав в швейную мастерскую, он вполголоса докладывает Клаве о всем виденном за день.

А в это время недалеко от висячего моста обычно удил рыбу Дима Петровский. Здесь тоже удобное место для наблюдений. Правда, рыбак Дима неважный, долго маячить у моста ему небезопасно, и Клава часто присылает ему на смену Петьку Свищева или кого-нибудь из девчат. Девчата звонко шлепают вальками по мокрому белью, а глаза их неотрывно следят за мостом, где идут машины.

И так со всех сторон стекались к Клаве Назаровой сведения, которые она через Володю или Анну Павловну незамедлительно переправляла в лес, к партизанам.

Особенно важные донесения доставляла ей Варя Филатова.

Подруга с большим трудом устроилась работать на кухню в военном городке. Перед этим ее долго расспрашивали о родных: нет ли кого из близких в Красной Армии или в партизанах.

На кухне Варя чистила овощи, мыла посуду, выносила помои. 1?е работу тщательно проверяли, и Варе приходилось вкладывать немало усердия, чтобы шеф-повар был доволен ею.

Делая свое маленькое дело, она не забывала следить за немецкими солдатами, подсчитывала, сколько человек обедает в столовой сегодня, сколько – завтра, узнавала, куда уезжают одни солдаты, откуда прибывают другие.

Чтобы понравиться немцам, Варя прикидывалась легкомысленной особой, любящей только наряды да ухаживания.

Иногда она принимала приглашения немецких офицеров и ходила с ними в кино или на танцы. Горожане провожали ее ненавидящими взглядами, и Варя, до крови кусая губы, готова была провалиться сквозь землю. Порой ей казалось, что даже подпольщики смотрят на нее косо и подозрительно.

А дома Варю допекала старая мать.

– На что это похоже, Варвара! – как-то раз с болью заговорила она. – В городе на тебя пальцами показывают. А ты же мать, у тебя дочка растет…

– Да помолчи ты, мама… и без тебя тошно! – в сердцах вырвалось у Вари. – Ни с кем я не любезничаю… Я их всех… задушить готова… – и, с трудом сдерживая нервную дрожь, она крепко прижала к груди упругое тельце дочки.

– Нашла бы ты себе другую работу, – упрашивала мать.

Варя задумалась. А, может, и в самом деле уйти из военного городка, по-. ступить куда-нибудь на льнозавод, в цех, где ни один офицер не заметит ее и не станет за ней волочиться. Надо поговорить об этом с Клавой, ведь они с ней подруги.

Но тут ей вспомнились другие подпольщики: Володя Аржанцев с Аней, ко-. торые, постоянно рискуя жизнью, то и дело пробираются к партизанам; Федя Суш-ков, что развлекает гитлеровских офицеров кинофильмами; Саша Бондарин, по воле подпольщиков ставший полицаем… Они ведь не жалуются, не пищат, не ищут места потише да поспокойнее. А сама Клава Назарова…

На днях от партизан было получено задание разведать укрепленный район гитлеровцев около Сошихина.

Клава долго ломала голову, как туда попасть. Наконец через знакомых девчат, работающих в комендатуре, ей удалось раздобыть два пропуска для поездки в деревню за продуктами – себе и Петьке Свищеву.

В тот же день они тронулись в путь. Одевшись под нищих, Клава и Петька бродили по лесу, делая вид, что собирают грибы и орехи. Они появлялись около строящихся укреплений, немецких военных частей. Петька выпрашивал у солдат сигареты, хлеб. Так они провели около прифронтовой полосы с неделю.

Вернувшись домой, Клава нарисовала план укреплений, составила донесение и все это переслала партизанам.

И Варя, стиснув зубы, продолжала работать на кухне военного городка.

Вскоре ее перевели на уборку помещений в солдатской казарме, потом она вошла в доверие к офицерам и стала прибирать у них в комнатах.

Как-то раз офицеры затеяли банкет. Варя им прислуживала. Немцы перепились, один из обер-лейтенантов впал в беспамятство, и Варя вызвалась отвести его в комнату. Долго поливала ему голову холодной водой, потом уложила в постель.

На столе лежала какая-то карта-план: обер-лейтенант то ли изучал ее, то ли перечерчивал.

Варя вгляделась в карту, увидела схематический план Ленинграда, какие-то стрелы, названия воинских частей и сунула карту за пазуху. Затем она осторожно опрокинула стол, пролила на полу туш, разбросала по комнате вещи и поспешно ушла из военного городка.

План спрятала дома, а рано утром ни жива, ни мертва вернулась в городок и принялась будить обер-лейтенанта.

Зеленый, еле стоящий на ногах офицер бросился к опрокинутому столу, потом принялся шарить в шкафу, на этажерке.

– План… карта! Здесь был… на столе! – хрипло заговорил он, наступая на Варю.

– Да что вы, обер-лейтенант… Проспитесь сначала.

Офицер вдруг схватил Варю за горло.

– Говори, девка! Где план?

– Пустите… кричать буду! – Варя с трудом вырвалась из его рук и кинулась к двери. – Ничего я не знаю! Вы здесь вчера такой погром учинили… Какие-то бумаги со стола в печке сожгли. Можете вот других офицеров спросить…

Обер-лейтенант, увидев следы пьяного дебоша в комнате, схватился за голову…

А вечером Варя пробралась на квартиру к подруге и показала ей план-карту.

Лицо у Клавы просияло.

– А находочке, кажется, цены нет. Это же план окружения Ленинграда. Как тебе удалось достать? – и, заметив синее пятно на шее подруги, тихо спросила: – Били тебя?

– Нет… придушили чуть… – Варя, закусив губу, отвернулась, потом, не выдержав, расплакалась. – Ты думаешь, я от боли… Тут другое… Ходишь среди офицеров, как дрянь последняя. Тебе гадости говорят, хамят, липнут, а ты улыбаешься, кокетничаешь. Противно… ненавистно все!

Подруги долго молчали.

– Что ж делать… – вздохнула Клава. – Мы знали, на что шли. Сил нет – могу я встать на твое место…

Варя покачала головой: нет-нет, это только минутная слабость. Она знает, на войне легкого не ищут…

– Ты только ребятам объясни, – попросила Варя подругу. – А то на днях иду я с офицером по улице, а Дима Петровский мне навстречу. Видела бы ты, как он мне в лицо фыркнул…

Клава нахмурилась.

– Объясню… обязательно! – пообещала она, потом неожиданно спросила: – Олечка-то совсем большая стала?

– При чем тут Олечка?

– Да так, вспомнила… – уклончиво сказала Клава. – Надо бы ее день рождения отметить… Хорошая дочка у тебя растет.

– Как тут отметишь, – вздохнула Варя. – В доме пусто, хоть шаром покати.

Подруги расстались, а ровно через неделю, под вечер, Клава заявилась к Филатовым.

Она поздравила мать и бабушку с днем рождения Олечки, крепко расцеловала девочку и тут же принялась примерять на нее цветастое ситцевое платьице.

– Сама шила, – похвалилась Клава. – Война кончится, я еще, пожалуй, модисткой заделаюсь.

Затем пришел Федя Сушков, Саша Бондарин, Дима Петровский, Люда Ко-четкова, Зина Бахарева. Всего собралось человек семь. Каждый поздравил Олечку с днем рождения и что-нибудь преподнес ей: кто детскую игрушку, случайно обнаруженную дома, кто башмачки, кто кулечек конфет, кто кусок белой булки, ставшей большой редкостью в городе.

Дима Петровский со смущенным видом поставил на стол бутылку с медицинским спиртом.

– Это тоже на «зубок» новорожденной? – засмеялся Саша.

– Это от мамы, – пояснил Дима. – Компрессы там ставить девочке, растирания делать.

– А откуда вы, друзья-товарищи, узнали, что у Оли день рождения? – спросила Варя у ребят.

– Мы же теперь разведчики, – улыбнулся Федя.

Варя покосилась на подругу.

– Я им только про день рождения напомнила, – призналась Клава. – А подарки – это они по своей инициативе сделали ей.

Позже всех к Филатовым заявился Ваня Архипов.

– А я, ребята, бегал по городу и ничего для маленькой не нашел, – виновато произнес он. – Во всех лавочках – шаром покати. На рынке – голые прилавки. Сейчас легче луну с неба достать, чем что-нибудь стоящее раздобыть. Вот только картошки принес… со своего огорода, – и передал полную кошелку, как на.подбор, крупной картошки.

– Тоже красиво! – обрадовалась Клава. – Вот и попируем, почествуем Олечку.

– Неплохо бы еще внутреннее растирание сделать, – Федя покосился на бутылку со спиртом, потом на Клаву. – Вы как к этому относитесь, товарищ пионервожатый?

– В целом положительно… Но не больше двадцати граммов на душу.

Через каких-нибудь полчаса чугунок с рассыпчатой картошкой, дымясь ароматным паром, уже стоял на столе. У хозяйки дома нашлись соленые огурчики, капуста, грибы, и никогда еще столь скромный ужин не казался ребятам таким вкусным.

Варя налила каждому по полрюмки спирту. Клава поднялась из-за стола и посмотрела на мирно спящую в своей кроватке Варину дочку.

– За счастье Олечки! – сказала она, поднимая рюмку. – И пусть эти черные дни пройдут для нее, как дурной сон.

Ребята храбро опрокинули рюмки со спиртом, обожглись, закашлялись и принялись жадно запивать водой.

– А твоя «находочка», Варя, уже доставлена куда надо, – обратилась Клава к подруге. – Седой тебе благодарность шлет.

– Мне? Правда? – вспыхнула Варя.

– Именно тебе… Позавчера Володя Аржанцев сообщил.

Ребята, которые знали уже от Клавы, чем занимается Варя в военном городке, с уважением посмотрели на молодую мать.

– Ты на меня не сердись, – шепнул Варе Дима Петровский. – Мало я знал о твоей работе… Теперь Клаша мне все объяснила…

– Ничего, Дима… Я не сержусь, – ответила Варя и подумала о том, как это хорошо, что Клава придумала такую пирушку.

Вернувшись из лесу, Володя Аржанцев передал Клаве очередные задания партизанского штаба и между прочим сообщил, что в отряде перехватили директиву фашистского командования. В ней говорилось о том, что фюрер приказал доставить в Германию из восточных областей четыреста-пятьсот тысяч отборных, здоровых и крепких девушек.

– Седой просил передать, что надо быть начеку. Советовал предупредить молодежь, что их ожидает в Германии. И главное, сделать так, чтобы никто не хотел туда ехать.

В этот же день по цепочке Клава собрала у себя на квартире всех комсомольцев и рассказала о задании партизанского штаба. Было решено, что каждый подпольщик предупредит живущих с ним по соседству девушек о том, что их ожидает в ближайшие дни. Наметили выпустить листовку.

– Надо, чтобы девчата отсиживались дома, не показывались на глаза немцам, – наказывала Клава.

Вскоре в Острове появились вербовщики. Они расхаживали по домам, ловили молодежь на бирже труда и расписывали прелести жизни в Германии.

На стенах домов появились красочные плакаты. Русоволосая русская дивчина стояла на подножке вагона и, источая медовую улыбку, словно уезжала на курорт, приветливо махала рукой. Под плакатом крупная надпись: «Я еду в Германию».

Но охотников ехать на чужбину не находилось. Юноши и девушки отсиживались дома, прятались от вербовщиков.

А на плакате, что висел около комендатуры, чья-то рука, словно перечеркнув сияющую улыбку девушки, приглашающей поехать в Германию, крупно написала: «Ну и поезжай…» И дальше следовало забористое бранное словечко.

Тогда немцы отдали распоряжение всем девушкам города пройти медицинскую комиссию. За неявку были обещаны всякие кары. Полицаи разносили по домам повестки, брали от матерей подписку, что их дочери извещены о комиссии.

Получила повестку Рая Самарина, потом и Клава.

– Вот тебе и частная мастерская, – расстроилась Мария Степановна. – А я-то надеялась…

Энергичная и хлопотливая, она не могла долго предаваться унынию и направилась в городскую управу, где у нее были какие-то связи.

Там она выяснила, что немцы будут отправлять в Германию только самых здоровых девушек. Тогда Мария Степановна пошла к знакомой врачихе, которую много лет обшивала, и вернулась с двумя справками для Раи и Клавы. В одной было сказано, что Рая – припадочная, в другой, – что у Клавы трахома.

Девушки остолбенели.

– Да-да, – прикрикнула на них Мария Степановна. – Соображать надо. С волками жить – по волчьи выть. Немцы, они любят бумажку. Поверят, что вы больные, – останетесь дома, не поверят – будете у какой-нибудь фрау свиней выхаживать.

– Ну, если на то пошло, – решилась Рая. – Я им такую припадочную разыграю, вся комиссия разбежится.

Клава вначале не очень поверила в затею Марии Степановны, но несколько позже, встретив девушек, побывавших на комиссии, она убедилась, что немцы действительно не берут в Германию болезненных и хилых.

В тот день Клава пришла к Елене Александровне.

– Можно с вами говорить откровенно?

– А разве у нас когда-нибудь было по-другому? – удивилась Елена Александровна.

– Да нет… – смутилась Клава. – Очень вы рискуете многим. Боюсь я за вас.

– А за себя не боишься?… А за ребят? Эх, Клаша, Клаша. Говори уж… мы одной веревочкой связаны.

И Клава поведала о своем плане. Нельзя ли девчат, которым грозит отправка в Германию, снабдить справками о болезнях. Может быть, это кому-нибудь из них и поможет.

Елена Александровна задумалась.

– Попробую, – согласилась, наконец, она. – Но много девчат ко мне не посылай. Может показаться подозрительным. Я тут поговорю с другими врачами, думаю, что не откажут.

– Спасибо, Елена Александровна. Я так и знала, что вы поддержите…

– Что ж там «спасибо». – Елена Александровна взяла лист бумаги. – Давай с тебя и начнем…

– У меня уже есть… трахома. Елена Александровна покачала головой.

– Хороша трахомщица… Любой парень глаз не оторвет. Нет уж, болеть, так болеть… – И она принялась учить Клаву, как добиться покраснения век.

Неделя прошла в тревожном ожидании. Рая с Клавой почти ничего не ели, позеленели, похудели. Рая, часами сидя перед зеркалом, училась подергиваться, закатывать глаза, судорожно глотать слюну. Клава безжалостно натирала глаза луком.

Комиссия прошла благополучно: то ли немцы действительно поверили бумажке, то ли вид девушек убедил их, что в Германии такие батрачки не пригодны.

С трудом сдерживая радость, Клава и Рая вернулись домой и бросились обнимать и целовать Марию Степановну.

– Да ну вас, – отбивалась та. – Ты, Райка, и впрямь сумасшедшая! А у тебя, Клаша, трахома на глазах…

К вечеру стало известно и о других девчатах: одну комиссия освободила как туберкулезницу, другую – из-за экземы, третью – из-за недоедания.

Но многим и не повезло: их прямо после комиссии отправили на льнозавод и поместили в пустой сарай.

А через день узнали, что в сарай попала Аня Костина.

Немцы уже больше не церемонились, хватали девушек где попало и в.ожидании отправки в Германию держали под стражей. Аня и была схвачена во время облавы.

Все это взбудоражило ребят. Они собрались к Клаве.

Володя Аржанцев во всем обвинял себя: это он отпустил Аню в город. Ведь сколько раз девушка проскальзывала перед самым носом немецких патрулей и полицаев, и надо же было ей так глупо попасть в эту облаву?

– А все равно не быть девчатам в Германии… Не пустим! Отобьем! – с хмрачной решимостью заявил Володя и принялся развивать перед ребятами свой план. – Надо выделить боевую пятерку, напасть на охрану у сарая и освободить девчат.

Он уже выяснил, охрану возглавляет Тимошка Рыжиков, и будет очень кстати, если они прикончат эту мразь.

У ребят от такого воинственного плана загорелись глаза. Оружия у них более чем достаточно, смелости хватает, и пора уж им начать боевые действия.

– Все это хорошо, – остановила комсомольцев Клава. – Но там ведь наши девушки. Пойдет стрельба, и они пострадают в первую же очередь… Да и боевые действия начинать рано.

Аржанцев почти с неприязнью взглянул на Клаву.

– Неужели мы струсим, неужели оставим своих?

Клава не на шутку встревожилась. Сейчас Володя в таком состоянии, что может не послушаться ее, увлечь ребят своим сумасбродным планом.

– Нет, Володя, здесь надо другое, – медленно заговорила она. – Нам предстоит еще одно испытание. Кто-то из нас должен поступить на службу в полицию. Кто на это согласится?

Ребята ахнули. Им пойти в полицию? Да и за кого Клаша их принимает? В своем ли она уме?

– Я в здравом уме и говорю совершенно серьезно. Нельзя забывать, что мы живем среди врагов и должны знать каждый их шаг. Служба наших в полиции поможет этому.

– Но что скажут товарищи? Родители? – вырвалось у Феди.

– Да, нелегко! Для этого требуется мужество, характер. Но нам нужны в полиции свои люди… Есть такое задание партизанского штаба. – Клава обвела подпольщиков взглядом. – Ну, кто готов на это?

– Я пойду, – после долгого молчания вызвался Аржанцев.

– Нет, тебе нельзя. – Клава покачала головой. – Ты держишь связь с,партизанами.

Поднялся Саша Бондарин.

Бледный, вытянувшийся, он после болезни впервые появился среди ребят и жаждал настоящего дела.

– Позвольте мне… – отрывисто сказал он. – Если это комсомольское поручение, я готов! Да мне и не так стыдно будет: родителей-то моих здесь нет.

– И меня пустите, – подал голос Ваня Архипов. – Вдвоем нам легче будет. Да и устроиться мне не так трудно. У меня сосед – полицай, Тимошка Рыжиков. Он, гадюка, так и стелется передо мной, к себе сманивает.

Через несколько дней Бондарин и Архипов при содействии Рыжикова были зачислены в полицаи,

Как-то раз промозглым осенним утром к Клаве прибежал всполошенный Петька. Старые, раскисшие опорки еле держались на его ногах, брюки выше колен были зашлепаны грязью, мокрое лицо перекошено от боли.

– Ты что? Убегал от кого-нибудь? – встревожено спросила его Клава.

– Убегал, – признался Петька, со свистом переводя дыхание. – От полицаев…

Клава укоризненно покачала головой. Сколько раз просила она мальчика вести себя осторожно, не задираться.

– Да я ж не задираюсь… – с обидой выкрикнул Петька. – Шел себе и шел. И знаете, кого встретил… Сашку Бондарина и Ваню Архипова. Они каких-то людей по улице гнали… Сами сытые, с оружием, б казенных мундирах…

У Клавы отлегло от сердца.

– Такая уж у них работа, – спокойно отозвалась она. – Ну, и что дальше?…

– Как «что дальше»?!… – вскипел Петька, озадаченный спокойным тоном Клавы. – Запустил в них камнем… потом убежал.

– Вот это уж напрасно!

– Как «напрасно»… Они ж… предатели! А еще комсомольцами были… твоими друзьями. Да им головы попробивать – и то мало!…

Клава усмехнулась. Если бы Петька знал, что это за «полицаи», Бондарин и Архипов, и как они начали свою службу! А начали они ее совсем не плохо. Накануне отправки девушек в Германию Саша и Ваня под видом благодарности Тимошке Рыжикову за то, что тот устроил их на работу в полицию, угостили его и его приятелей-охранников спиртом.

Угощение было щедрое: спирт из последних запасов выдала ребятам Елена Александровна, полицаи отдали ему должное и так накачались, что заснули мертвым сном! Вместе с ними, сделав вид, что тоже перепились, заснули и Саша с Ваней, А ночью Сушков, Аржанцев и Петровский открыли сарай и выпустили всех девчат на волю…

Клава взяла Петьку за плечи, приблизила к себе.

– Ты мне веришь?

Мальчик растерянно заморгал глазами.

– Кому же, как не вам…

– Тогда слушай… В Сашу и Ваню камнями больше не бросай. Они хоть и полицаи, но люди свои… нужные нам.

– Свои?!

– Да-да, Петя! Ты мне поверь и больше не спрашивай…

В эту минуту открылась дверь, и в комнату вошел Саша Бондарин. Он был совсем не сытый и не откормленный, каким представил его Петька, а обычный, рослый, мрачноватый и даже чуть бледный. Мундир сидел на нем неловко и мешковато.

Петька вскочил с лавки.

– Ну-ну, – предупреждающе буркнул Бондарин. – Ты потише! Опять чем-нибудь запустишь.

– Все выяснено и улажено, – улыбнулась Клава. – Теперь между вами полный мир. Ведь так, Петя? А сейчас иди… Нам с Сашей надо поговорить.

Петька, пожав плечами, ушел. Клава вопросительно посмотрела на Бондарина.

– Ну, как тебе новая работа?

– Чертова жизнь пошла… Идешь по городу, а тебя люди словно ножами режут. Ваня даже приболел. От мальчишек, так совсем нет прохода… Видала этого Петьку… Не увернись я, голову бы камнем разбил.

– Понимаю, Саша… Задание не из легких, – вздохнула Клава. – Но надо же… В лесу вами довольны.

Лицо у Саши просветлело.

– Благодарность передают. За бланки паспортов, за пропуска… Только на долго ли хватит у вас выдержки?

– Раз надо, хватит, – помолчав, глухо ответил Саша. – И пусть мы полицаи для всех, только бы немцам погано было… Говори, зачем вызывала?

– Слушай вот. – Клава понизила голос – Есть задание от Седого. К Октябрьским праздникам поднести фашистам подарочек – вывести из строя лесопильный завод.

– Это дело! – обрадовался Саша. – А то совсем затишье в городе. Поручи это мне с Ваней… мы сообразим.

– Нет-нет, поручение пока будет более легкое. Разведай обстановку, узнай, как там с охраной. А тогда подумаем…

Через несколько дней Саша Бондарин вновь встретился с Клавой. Он сообщил, что ему удалось побывать на заводе, охрана там небольшая, кругом полно горючего материала – щепы и стружки.

Достаточно одной спички, и все пылом запылает.

– Нет, спички тут мало. Надо действовать наверняка…

– Я и хочу наверняка, – Саша изложил свой план и попросил дать ему в помощь одного из подпольщиков.

– Дима Петровский подойдет? Или Федя Сушков?

– Великовозрастный народ… Хотелось бы какого-нибудь пацана. Вроде вот Петьки Свищева.

Клава задумалась: лучше Петьки, конечно, не найти. Хотя мальчишка и не понимает и настойчиво рвется до дела. И Клава согласилась.

– Только чтоб он на меня зверем не смотрел, – попросил Саша. – И пусть забудет, что я полицай.

– Об этом не беспокойся, – заверила Клава.

Утром седьмого ноября Саша Бонда-рин и Петька встретились на базаре. Саша, как было договорено с Клавой, сделал вид, что забрал рыскающего по базару мальчишку и повел его в комендатуру. По пути они свернули с главной улицы и переулками начали пробираться к лесозаводу.

В руках Петька держал узелок с едой.

– Задание тебе понятно? – вполголоса спросил Саша.

– Ага! Мне Клаша объяснила…

– Повтори…

– Пробраться на завод, – как заученный урок, зачастил Петька, – найти в конце цеха склад с горючим, отвернуть пробку у бочки и пролить бензин. И незаметно исчезнуть.

– Правильно… Главное, не пори горячку. Войдешь на завод с узелком, будто обед кому принес, осмотришься, приметишь, где охранники, чтобы не нарваться.

– Понятно! Ты не сомневайся! – с жаром ответил Петька.

– А Ваня Архипов тоже такой полицай, как ты?

– Одного поля ягода… Тебе же Клава объяснила.

– Давно бы пора. А то мы темную Ваньке собирались сделать. Уж и извозили бы его…

– Ну-ну, – погрозил Саша. – Вы Ваню не троньте. И так ему достается: то в доме стекла побили, то самого грязью закидали. Твоя работа, Свищ, твоей компании?

– Больше этого не будет, – деловито заверил Петька и задумчиво посмотрел вдоль улицы. – Ведь сегодня седьмое ноября. Разве так было в Острове до войны!

– Саша, а помнишь, какой у нас фейерверк был… как мы костер жгли, – дрогнувшим голосом заговорил Петька.

– Помню, помню, – хмуро ответил Бондарин. – Будет им сегодня фейерверк! Пошли скорее!

Наконец показался лесозавод. Саша посмотрел на часы.

– Сейчас обеденный перерыв. Народу в цехе немного… Действуй!

Оглянувшись по сторонам, Петька проскользнул в заводские ворота. Размахивая узелком с едой, он с деловым видом прошел мимо лесопильного цеха, завернул за угол и заметил в углу двора бочки с горючим. Возле них никого не было. Только у противоцрложной стороны завода маячила фигура охранника. Пригнувшись, Петька подкрался к бочке и попробовал отвернуть пробку. Не удалось: пробка точно припаялась. То же самое случилось и со второй бочкой. Повезло ему лишь на третьей. Неплотно завернутая пробка легко сошла с резьбы. Петька наклонил бочку, подсунул под нее деревянную плаху, и синеватый, остро пахнущий бензин с мягким шелестом полился на землю. Вот и все, что надо было проделать Петьке. Но ему показалось этого мало.

Из одной бочки свисал гибкий резиновый шланг. Петька, как истый шофер, пососал шланг, дурманящая струя бензина хлынула ему в рот, а потом истекла на землю.

Теперь надо исчезнуть, но не бегом, а так же деловито и спокойно, как Петька входил сюда.

Через несколько минут он был уже за воротами завода.

Саша Бондарин медленно прохаживался по тропе, вдоль забора.

– Ну?

– Все в порядке… течет!

– Теперь улепетывай… И сиди весь день дома.

Петька юркнул а переулок.

Саша еще раз прошелся вдоль забора, остановился на углу, огляделся, потом достал из кармана промасленную тряпку и чиркнул спичку. В руках вспыхнуло багровое пламя. Саша швырнул горящую тряпку за забор, и через мгновение оттуда полыхнул столб огня.

«Вот вам и праздничный фейерверк!» – подумал Саша, сворачивая за угол и исчезая в переулке.

После удачного поджога лесозавода подпольщики стали подумывать о новых диверсиях, о взрывах мостов, железнодорожных путей, электростанции. Но у них, к сожалению, не рыло ни взрывчатки, ни мин, ни умения обращаться со взрывчатыми веществами.

Провожая как-то Володю в очередной рейс к партизанам, Клава попросила его передать Седому пожелание ребят обзавестись взрывчаткой.

Володя на этот раз задержался у партизан более недели и когда, наконец, вернулся, то сообщил Клаве, что Седой прислал подпольщикам немного толу и несколько мин.

– А ты почему задержался так долго? – спросила Клава.

– Учиться срочно заставили… Как мины ставить да как с толом обращаться. Это ведь не тяп-ляп.

– Ну и как?… Научился чему-нибудь?

– Соображаю малость… Но я ведь не один пришел. Седой нам такого инструктора прислал… Ахнешь, когда увидишь! Важина… нашего бывшего командира.

– Василия Николаевича! – вскрикнула Клава. – Так он же…

– Сбежал от фрицев, – пояснил Володя. – Да не один. Двенадцать беженцев к партизанам с собой привел. Вот человек!

– А где он сейчас?

– У меня в деревне. В сарае сидит. Просил ребят к нему привести, учить будет.

В этот же день Клава предупредила нескольких подпольщиков, и они по одному пробрались в Рядобжу.

Клава с трудом узнала Важина. Одетый под крестьянина, он зарос бородой, Поздоровел, лицо обветрилось, погрубело.

– Друзья встречаются вновь, – пошутил Важин, здороваясь с ребятами и показывая на мины. – Ну, что ж, будем брать фашистов не мытьем, так катаньем. Садитесь, товарищи, начнем изучать подрывное дело.

– Василий Николаевич, – попросила Клава. – Вы бы ребятам еще о положении на фронтах рассказали. Вопросы у нас всякие накопились.

– Ну, что ж, тряхнем стариной, – согласился Важин. – Вспомним учительскую профессию.

Пять дней подпольщики постигали секреты обращения со взрывчаткой, учились делать самодельные мины.

– Курс обучения, прямо сказать, укороченный, – говорил Василий Николаевич. – Но у партизан он уже проверен. Теперь дело за практикой…

Предложений было много: заминировать шоссе, взорвать цепной мост, подложить взрывчатку под электростанцию.

Но тут подоспел со своими донесениями Федя Сушков. На станцию каждый день прибывают эшелоны с боеприпасами. Сейчас скопилось несколько штук, и на путях образовалась пробка.

– Это верно, – согласился Василий Николаевич. – Такой случай упускать нельзя. Давайте тогда наметим, кто пойдет со мной на железнодорожную станцию ставить мины.

Желающими оказались все, кто учился у Важина.

– Неправильно это… – ревниво заявил Федя. – Никого из вас на станцию не пропустят, а у меня как никак пропуск имеется… Вот мне и поручите это дело.

В сарае воцарилось молчание.

– Ну, что ж вы? Голосуйте, если надо… – с досадой обратился Федя к ребятам. – Мне уже на дежурство пора.

Клава переглянулась с Василием Николаевичем и, побледнев, подошла к Феде.

– Поручаем тебе… Действуй! Но себя береги! На рожон не лезь. Да вот хоть Сашу возьми. На всякий случай.

Саша Бондарин с готовностью поднялся.

Василий Николаевич вручил Феде мину замедленного действия и еще раз проинструктировал его.

– Постарайся установить мину в середине эшелона. Завод рассчитан на два часа… За это время все надо успеть сделать и быть уже дома. Ну, ни пуха тебе, ни пера!

Положив мину в кошелку, Федя прикрыл ее сверху мотками провода, изоляционной лентой и, сопровождаемый Сашей Бондариным, отправился на станцию.

Посидев еще немного в сарае, Василий Николаевич и Клава предложили подпольщикам разойтись: если взрыв удастся, в городе может начаться облава.

На улице уже совсем стемнело, когда Клава пришла домой.

Время тянулось изнурительно медленно. Вот уже прошло более двух часов. В голову Клавы полезли всякие недобрые мысли. А что, если часовой механизм не сработал и эшелон с боеприпасами сейчас уходит на восток к линии фронта? Или вдруг поездная охрана, заподозрив электромонтера Федю Сушкова, схватила его и сдала военному коменданту железнодорожной станции.

– Да ты комнату выстудишь! – заворчала Евдокия Федоровна, когда дочь высунулась в форточку. – И так топить нечем.

– Минутку, мама, сейчас закрою! Душно очень, – сказала Клава, и в тот же миг страшный взрыв потряс окрестности.

Тугая волна воздуха с силой захлопнула форточку, со звоном вылетело из рамы стекло, задрожали стены старого дома.

– Опять бомбят! – всполошилась Евдокия Федоровна. – Кто ж это? Наши или немцы?

– Наши, мамочка, наши! – не в силах сдержать своей радости, вскрикнула Клава и выскочила на улицу. Над станцией бушевало языкастое пламя, беспрерывно рвались снаряды.

На улице толпился народ, многие забрались на крыши, стараясь получше рассмотреть, что происходит на станции.

От набережной Клава побежала вверх к Сушковым: надо было узнать, где сейчас Федя. Неожиданно она столкнулась с Сашей Бондариным.

– Видишь, какой ад кромешный на станции, – возбужденно заговорил он. – Снаряды рвутся, пути разнесло, к эшелонам не подступись. А неплохая у нас практика для начала.

Клава схватила Сашу за плечо.

– С Федей что? Где он?

– Все в порядке… Уложился точно по графику. Уже с полчаса как дома отсиживается.

Клава облегченно перевела дыхание.

В сумерки в швейную мастерскую Самариной заглянул Борька Капелюхин. Он был в засаленном кожухе, в шапке-ушанке, зарос волосами, подбородок ощетинился редкой бороденкой, над верхней губой пробились рыжеватые усики.

Дочки Марии Степановны, испугавшись заказчика, даже вскрикнули.

Клава быстро увела Борьку в примерочную.

– Да ты совсем лесным человеком стал! – удивилась она. – Волосами зарос, бороду отпустил…

– Будешь тут лесовиком, – пожаловался Капелюхин. – Немцы совсем обнаглели. Рабочий день увеличили, кормят еле-еле, домой почти не пускают… Не заметишь, как совсем на положение заключенных переведут…

– А молодежь как себя чувствует? О чем разговоры ведет? – спросила Клава… Ты им наши листовки читаешь?

– Еще бы… А разговор у парней один – бежать надо, пока совсем их в каторжников не превратили, – Капелюхин оглянулся и перешел на шепот. – Я уже подготовил одну группу… семь парней. К партизанам рвутся. Только им проводник нужен.

– А парни надежные?

– Головой отвечаю… Накалились они, злые стали, как черти. Не дадим проводника – сами убегут с торфоразработок.

Клава посоветовалась с членами штаба, и в одну из ночей подпольщики встретили за городом семерых парней с торфоразработок, выдали им оружие, патроны.

Одного из парней Клава узнала сразу, это был крепыш, здоровяк Семен Су-коватов, живший до войны на соседней улице. На торфоразработки он пошел с первых же дней вступления немцев в город, пошел добровольно, говоря при этом: «А мне все едино, где робить, только бы хлебную пайку давали».

– Ну, как Семен, накормили тебя немцы хлебом? – спросила Клава, передавая парню почти новенький немецкий автомат.

– Сыт… по самое некуда… Чтоб они подавились этим хлебом, – буркнул Семен, разглядывая оружие, потом вполголоса спросил: – А откуда у вас эти игрушки завелись?

– Кому что… Кому хлеб от фашистов достается, кому автоматы, – засмеялась Клава.

– Я серьезно спрашиваю…

– Серьезно и отвечаю… Живем, не зеваем… Что плохо лежит, к нашим рукам липнет.

– Смело живете… так, пожалуй, и надо, – с уважением покрутил головой Семен. – А я вот проишачил на них почти полгода, теперь за ум схватился. Надо бы сразу в лес…

– Не поздно и наверстать, Сема…

– Наверстаю, Клаша, увидишь, – пообещал Семен и, отведя ее в сторону, попросил. – Ты моих стариков знаешь… Я им не сказал, что в лес ухожу…

– Сделаю, Сема… Стариков не забудем.

Клава распрощалась с парнями, и Володя Аржанцев повел их в партизанский край.

А через два дня разразилось несчастье.

Гитлеровцы, узнав о том, что семеро парней исчезли с торфоразработок и, видимо, подались к партизанам, арестовали их родителей. Попал в гестапо и отец Семена Суковатова.

Был расклеен приказ гитлеровского командования, в котором говорилось, что родители отвечают головой за своих детей, если только те оставят город и перейдут к партизанам.

Вечером Клава и Федя Сушков зашли к Суковатовым, чтобы проведать Семена. Старуха лежала на сундуке и тупо смотрела в потолок.

– Работал себе парень и работал, хлеб получал, жалованье, – пожаловалась она. – Так нет, партизаны его к себе сманили. Вот и старика загубили. Да я бы этим партизанам в глаза плюнула: зачем парня попутали, с панталыку сбили…

– Бабушка, да как вы смеете, – вспылил Федя.

– Молчи, – шепнула ему Клава и спросила бабку, не нужно ли ей чем помочь.

– Да что вы можете, – отмахнулась старуха. – Вот если бы Семке весть подали – пусть возвращается с повинной да отца выручит…

Подавленные и расстроенные, ушли Клава с Федей.

– Вот так Суковатиха… – в сердцах сказал Федя. – Какой была, такой и осталась…

– Ты пойми, трудно ей. Старика забрали, не понимает она ничего… – вздохнула Клава. – А помочь ей надо.

С этого дня подпольщики по старой тимуровской привычке нередко заходили к Суковатихе на дом, пилили ей дрова, помогли убрать огород, раздобывали продукты.

Вскоре в городе опять появился Капелюхин. На заседании штаба возник вопрос, как быть со второй группой парней, собравшихся в партизаны.

– А как они сами настроены? – спросила Клава.

Капелюхин замялся.

– По-разному… Кое-кто попритих пока… Да оно и понятно: за родителей боязно…

– С отправкой придется, видно, воздержаться, – помедлив, сказала Клава. – Надо что-то другое придумать.

– А что ж тут придумаешь? – усомнился Капелюхин. – Родителей вместе с парнями в лес не переправишь… не согласятся, да и трудно им. Вот если бы парней вроде как силой увести.

– Как это силой? – переспросила Клава.

– А вот так… – принялся объяснять Капелюхин. – Приходят, скажем, вооруженные партизаны и устраивают нападение на торфоразработки. Охрану снимают и уводят парней в лес. А мы распространяем в городе слух, что партизаны силой увели молодежь к себе.

– Это да! Это планчик! – воскликнул Федя Сушков. – Да так можно весь народ с торфоразработок увести. Это ты, Борька, сам придумал?!. А молодец, начинаешь смекать кое-что.

– Посиди на этом торфянике – не такое придумаешь, -: буркнул Капелюхин и вопросительно посмотрел на Клаву.

– План неплохой, – подумав, сказала Клава. – Но у меня есть одна существенная поправка. – Она по привычке низко склонилась над столом и жестом пригласила ребят сгрудиться около нее, так она всегда делала, когда придумывала с пионерами какое-нибудь неожиданное и увлекательное дело. – У партизан и без нас забот хватает. Да к тому же пробираться им в Остров сложно и долго. А нас здесь целая организация подпольщиков. Так почему бы нам под видом партизан не разыграть нападение на торфоразработки.

– Здорово! – загорелся Дима Петройский, переглядываясь с ребятами. – Это нам подходит!

– Только надо семь раз отмерить, – заметила Клава и обратилась к Капелю-хину: – Нам нужен план торфоразработок, сведения об охране. Понятно, Боря?

Через несколько дней, забежав в баню, Клава получила у Анны Павловны короткую записку: «Готовьте группу. Время выступления сообщу».

Внизу стояла подпись – Щербатый, это была мальчишеская кличка Капелю-хина.

Вечером Клава срочно собрала подпольщиков. Боевая группа была назначена из семи юношей, Возглавить ее поручили Диме Петровскому. Но Клава при этом заявила, что она тоже будет участвовать. Федя Сушков заметил, что возможна вооруженная схватка с охраной и Клаве не следовало бы рисковать собой.

– Не находите ли вы, мальчики, что я стреляю хуже вашего? – усмехнулась Клава. – Или я толста и неповоротлива?

Нет, «мальчики» этого не находили.

Вместе с Федей и Димой Клава побывала около торфоразработок, выглядела, где стоят охранники.

Наконец недели через полторы она получила от Капелюхина записку, что пора выступать. Ночью, взяв из потайного склада оружие, боевая группа, обойдя город, направилась к торфоразработкам. Стояла бесснежная зима, морозы покрыли толстым льдом болотистые низины, и идти можно было, не выбирая дороги.

К торфоразработкам подошли далеко за полночь. У лаза через колючую проволоку дремал охранник. Остальные часовые, как оказалось, ушли в баню и задержались в городе.

Дима и Саша подползли к часовому, свалили его с ног, заткнули рот платком и связали руки. Затем подпольщики ворвались в бревенчатый дом, где жила администрация торфоразработок, подняли всех на ноги, загнали в сарай и заперли ворота.

После этого ребята направились в барак, где жили рабочие.

Дима Петровский, с гранатой на гюйсе, в полушубке и лохматой мужицкой шапке, являя всем своим видом отчаянного вояку, угрожающе повел автоматом и свирепым голосом крикнул:

– По приказу партизанского командования торфоразработки закрываются.

Дима и Клава в сопровождении соскользнувшего с нар Капелюхина обошли весь барак, внимательно вглядываясь в лица парней и пожилых мужчин. Тем, кого Капелюхин заранее подготовил к уходу в партизаны, заговорщицки подмаргивал, что означало, что они отлично понимают всю эту игру.

– Выходи строиться! – строго приказал Дима.

Вскоре человек пятьдесят стояло уже перед бараком.

Остальные с недоумением толпились на крыльце и в сенях.

– Тех, кого отобрали, мы забираем с собой, – объявил Дима. – Остальным разойтись по домам…

Неожиданно к Диме подошел пожилой, сухощавый мужчина.

– Товарищ начальник! – обратился он. – Раз уж такое дело, вы и лошадок забирайте. Чего им на немцев жилы тянуть.

– Инструмент тоже не помешает, – раздался из темноты еще чей-то голос-Лопаты там, мотыги!…

– Клава, а ведь и впрямь забрать надо, – шепнул Дима.

– Обязательно. Партизанам все пригодится.

Ребята вывели лошадей, запрягли в телеги, побросали туда инструмент и повели парней с торфоразработок за собой.

На восточной окраине города их уже поджидал Володя Аржанцев.

К рассвету члены боевой группы разошлись по домам, чтобы малость вздремнуть перед выходом на работу.

А с утра по городу уже распространился слух о ночном нападении на торфоразработки, и родители один за другим потянулись в комендатуру, чтобы пожаловаться на произвол партизан, которые силой увели их сыновей в лес.

(Окончание следует)

Я был обязан это сделать…

Полетел со свистом дикий камень…

Устремившись в вертикальный путь,

он врезался острыми боками

в головокружительную жуть,

Это я столкнул его с дороги

в пасть безмолвной пропасти крутой,

чтобы не попался он под ноги

смело вслед идущему за мной.

Речушка

В океан торопится вода

горной затерявшейся речушки:

набивает рыбой невода,

моет изумрудные ракушки.

Отливает дно голубизной…

И волна, сверкая самоцветом,

плещет перламутровой водой,

до мельчайшей капельки прогретой.

Я ее, как друга, обнимал,

и летели солнечные струи…

Я воды вкуснее не встречал

и не пил целебную такую…

То она заботливо сняла

всю с меня усталость и тревогу…

Мне речушка эта помогла

одолеть нелегкую дорогу.

Хлеборобу

За молчаливыми хребтами,

остановившись на привал,

тебя сердечными словами

не раз геолог вспоминал.

Он развязал отсек рюкзака

с запасом свежих сухарей

и ощутил медовый запах

тобой исхоженных полей.

Он первым на пути к высотам,

к руде открыл одну из троп…

И в этом есть твоя работа,

твоя забота, хлебороб.