В фиордах, где не заходит солнце

9

Три часа пополуночи. Небо вновь чистое. Даже с горы, что высится над нашим домиком, сдуты клочья тумана, торчавшие весь вчерашний день. Можно любоваться заснеженной вершиной в ледниковой шапке. Солнце на северо-востоке. Оно ниже над горизонтом, чем в полдень.

Пролив ярко освещен, видна четкая граница, которая делит его воды точно пополам: у берегов острова Датского протекает сине-зеленая прозрачная вода из моря, вдоль нашего берега вливаются в море из Смеренбург-фьорда розовато-мутные воды, принесенные ручьями с тающих ледников. На границе между этими течениями уже довольно крупные волны. Ближе к нам по мутноватой воде отправляются в свои странствия айсберги. Нигде не приходилось мне видеть такого чистого, такого прозрачно-голубого цвета, как цвет айсбергов в северных морях.

— Хороший ветер, — наставляет меня наш маг и волшебник Анатолий, — самый лучший из всех. Сиверко. Холодный, конечно, зато вёдро несет. Прислушайтесь-ка! Чуете, как земная ось поскрипывает? То-то. С самого полюса дует! Айсберги поплыли, значит, и тюлени скоро покажутся. Начнут тюленята-бельки выглядывать из воды — красота! Чего нам еще нужно?

— Нужно, чтобы вода за шиворот не текла, — соглашается Сергей и затягивает арию Ленского: «Что день грядущий мне готовит?..»

А грядущий день приготовил нам низкую облачность, дождь и ветер. Проснулись мы в своих теплых спальных мешках, когда было уже далеко за полдень. Полиэтилен в окне вздулся, как корабельный парус. Ветер напирает вовсю, примеривается уже, как бы порвать его. В трубе сплошной вой. Растяжки антенны как струны, и они, и сама антенна визжат, рассекая тугой воздух. За стенами гудит и ухает.

Огонь в печке давно погас. Угли покрыты серой золой. Домик наш продувается насквозь. В нем как на улице А судя по «комнатной» температуре, снаружи совсем не тепло. Кому же первому вылезать из уютного мешка? Чтобы никому не было обидно, выскакиваем все разом — и бегом к «водопроводу». Брр!.. Дует юго-западный, с дождем.

— А дождичек-то теплый… Летний дождичек…

У Сергея зуб на зуб не попадает. Голые до пояса, плещем на себя ледниковой водой «прямо из-под крана». Сначала занимается дыхание, так она холодна, но после второго окропления бьющий по спинам дождик действительно кажется уже не мерзко холодным, а даже тепловатым. Все познается в сравнении.

— Хороший дождь. Даже камушка носить не надо) Прибежали после умывания домой — в комнате тепло. Словно уже натопили. Я не сразу понял, о ношении какого «камушка» говорил Сергей. А это, оказывается, действенный способ согреться, когда ты промок, замерз и устал, а поблизости ни крова, ни огня. Подбери тогда покрупней камушек, чтоб хоть и с трудом, но можно было его поднять на плечо, взбеги с ним вверх по горушке, потом вниз, потом снова вверх. До тех пор, пока не согреешься, не прогонишь вялость и усталость. Такой способ на самом деле помогает, особенно если свалился в воду и промок до нитки. Скидывай с себя мокрую одежонку, хватай камушек и работай. Верное средство не простудиться насмерть.

— Может, смотаемся в Датский? Вещички привезем, — как-то не очень уверенно предлагает Сергей. — Правда, многовато барашков в проливе.

— Какие уж там барашки! Черт рога выставляет, а не барашки, — вношу свою лепту, боясь, как бы мои «старшие» не решились плыть.

Но и им не очень улыбается болтаться в «Казанке» по такой волне. Больше эту тему сегодня не поднимаем.

Достаем из ящиков и раскладываем на полке привезенные с собой буханки хлеба. Домик наш сразу наполняется вкусным запахом. Такой аромат, что слюнки текут.

В топке ворчит огонь. Ветер не дает трубе тянуть как следует. Пламя то хорошо рвется вверх, то вдруг пышет через жерло топки внутрь домика, словно из огнемета, вместе с клубами дыма и искрами. Запах хлеба смешивается с запахом дыма, пахнет еще вкуснее. В кастрюлях булькает каша, закипел суп.

Выхожу на взморье.

Хорошо, что не поплыли! Пролив неистовствует. А что делается за тем мысом, куда юго-западный гонит волну с Гренландского моря?! Едва ли вернулись бы мы в своей скорлупке…

Ветер воет. Тугой, ровный. Несет клочья тумана, волочит их над водой вместе с дождем. Но и в этих завываниях ветра все равно таится какая-то тишина, северное безмолвие, может быть, не столько слышимое, сколько ощущаемое.

Сквозь посвист ветра начинает мне чудиться пение дроздов. Вслушиваюсь. Чудеса… Нет никаких дроздов. И быть не может. Только ветер да беспрерывные крики чаек, там, вверху, у гнездовий, скрытых сейчас туманом.

Только ветер и птицы.

И снова смотрим мы в потолок и прислушиваемся к тому, что творится снаружи. Тишина абсолютная. Провисла без движения полиэтиленовая пленка в раме, не звенит подобно комариному рою антенна.

— Ну что ж, молчание — золото, — гудит сверху Анатолий: он спит на втором ярусе нар. Сергей — на нижнем, а я — на дополнительной раскладушке у стены. Хоть и мал наш домик, но «в тесноте, да не в обиде», помещаемся втроем, а при нужде можем и четвертого приютить. — Пожалуй, сегодня сплаваем!

Чтобы дым вверх столбом, здесь случается редко. Но нынешнее утро именно такое.

Облачность низкая. Даже не облачность, а высокий туман. Наш дымок врезается в него и сразу же исчезает, смешиваясь с серой мглой. В тишине слышно лишь журчание «водопровода», ну и конечно, крики птиц. Если бы не они, и не догадаться бы, что там, за туманом, гранитная грудь горы. По проливу медленно-медленно плывет один-единственный айсберг. Все вокруг серое и влажное — хоть отжимай. Но айсберг и тут излучает голубой чистый свет, как в ясный день.

Часами могу смотреть на бегущий ручей или на прибой — живая вода влечет человека, помогает думать, заставляет забывать все сиюминутное, преходящее. И за айсбергами следить можно целыми днями — провожать взглядом эти голубые корабли, исчезающие в Мировом океане…

«Прощайте, прощайте, — я им говорю. — Ведь больше я вас не увижу…»

Может, серый туман, может, непрекращающийся вот уже третий месяц день нашептывает мне старую песенку из сказки Гауфа, запавшую в душу еще с тех времен, когда печаль казалась только светлым облачком.

— Говоришь, молчание — золото? Ось-то земная поскрипывает уже! Так что, братцы, теперь или никогда! — командует Сергей.

Вскакиваем. Пролив — скатерть. (Сколько еще бед причинит он нам своим коварством!) Анатолий единственный из нашей тройки дрейфовал на льдине, единственный почти лично знаком с полюсом. (Помните, всего восемнадцать километров не дошел.) Посему, значит, и самый опытный. Как же не прислушаться к его мнению? Решено: идем на нашей скорлупке к острову Датскому за оставшимся грузом.

А вроде дождичек собирается. Ни с киносъемкой, ни с фотографированием сегодня связываться не стоит.

Но надумал я побывать на маленьком скалистом островке за мысом Гурнерда. Там выводят птенцов гаги. Товарищи оставят меня на островке, сплавают за вещами, а потом вернутся за мной.

Выбираюсь на каменные берега. Только сделал первые шаги по острову — взлетают гаги. В углублениях между камней, в трещинах и совсем на открытом месте, ровном, как поднос, высиживают свое потомство эти птицы. Нащиплют из грудки пуха, положат в него зеленоватые яйца и, прикрыв собой, ждут, когда появятся малыши. Пух у них серый, под цвет камней, но столь нежный, что не чувствуешь его, прикоснувшись рукой. И сама гага пестро-палевая, сидит и как бы сливается с камнями — не отличишь. В первую очередь видишь не птиц, а их зеленоватые клювы и черные глаза, которые внимательно следят за тобой, как бы стараясь разгадать твои намерения. Если подойдешь слишком близко, гага внезапно подпрыгивает, бьет крыльями и взмывает вверх или, покачиваясь, бочком топает к воде. Когда она оставляет гнездо по своей воле, то тщательно укутывает яйца пухом, чтобы не заметили их хищные чайки. Но вспугнутая лишь раздувает пух взмахами крыльев, и яички остаются лежать как на ладони. Видное издалека лакомое блюдо. Крупные белые чайки, точно караульные, устроились на выступах скал, а то и парят в воздухе — стерегут, поглядывают, где что плохо лежит. Утробы у них ненасытные. И яйца, и маленькие птенцы гаг — все, что в силах чайки схватить и одолеть, становится добычей разбойниц. То тут, то там виднеются битые скорлупки, сереет разметанный пух опустевших гнезд.

Стараюсь идти очень осторожно, прикрываю пухом оставленные гагами яйца. Вспугнутые мной гаги опускаются на воду, присоединяются к плавающей по волнам стае сородичей. Между пестренькими самками белеют, точно укутанные в королевские мантии нарядные чернобокие самцы.

Даже вздрагиваю. Будто человеческий голос зовет: «У-у-у!» — рядом, за кромкой берега. Жалуется, помощи просит. Это гаги.

Откуда ни возьмись ветерок. Ровный, несильный, но так или иначе ветер. С открытого моря начинают набегать волны, такие же ровные и округлые, как ветер. Стая гаг скрылась в тихой бухте, отплыла за мысок, прикрывающий птиц от волн. Чайки, поднятые ветром со скал, парят в воздухе. Сколько раз я замечал, что эти жадные обжоры очень практичные птицы. Они не любят утруждать себя полетом — надо махать крыльями! И если спокойно, торчат на скалах, где повыше, и присматриваются к окружающей обстановке. Но стоит подуть ветру, как они немедленно взмывают в воздух и планируют большими кругами. Еще бы: с высоты-то куда больше можно увидеть, и сил не расходуешь, за тебя ветер работает.

Из бухты острова Датского выплывает наша «Казанка». Отсюда она — крошечная точка на бескрайней воде. Приближается. Уже вижу, как она кланяется волнам.

Машу ребятам, чтобы прихватили меня, — не очень хочется ждать, пока они дойдут до Медвежьей бухты, разгрузятся и вернутся за мной. Кто знает, какие замыслы у ветра — стихать или крепнуть?

Лодка, разгоняя гаг, проскользнула в бухточку, за мыс. Прыгаю удачно — прямо на мешки. Но мои меховые рукавицы плюхаются в воду. Пытаюсь выловить их, а Сергей кричит:

— Ложись! Потонем!

Нагружена наша скорлупка крепко. Борта чуть-чуть над водой. Если черпнет — сами мы, может, и выкарабкаемся, но груз пиши пропало. Из ледяной воды его не вытащишь. Все-таки подцепил я рукавицы. Голые мокрые руки сразу схватило холодом. Упадешь в такую водичку, возможно, и не сразу потонешь: как-никак на тебе надувной жилет, успеешь крикнуть пару раз. Чудесная вещь спасательные жилеты, но в ледяной воде, в которой только тюлени да киты не мерзнут, они плохой помощник — не греют! Насколько я знаю, нетренированный человек может в такой купели пробыть минут десять, а тренированный — четверть часа, прежде чем погибнет от холода.

Лежу навзничь на ящиках. Сергей рядом. Сидеть нельзя, чтобы центр тяжести не переместился. Накрапывает, я смотрю прямо вверх, наблюдаю, как бегут клочья тумана. Пресные капельки дождя смешиваются на губах с горько-солеными брызгами, время от времени попадающими на лицо, когда «Казанка» врезается носом в волну.

Остров, принадлежащий гагам, уже далеко, но до родного мыса еще тянуть и тянуть. Поднимаемся и проваливаемся, вверх-вниз. Вздохами встречаем и провожаем каждую волну. Перегруженное суденышко то грозно накреняется, го снова выравнивается. Я и сейчас не посмел бы утверждать, что не испытывал тогда никакого страха. Невольно начинаешь вспоминать близких, оставшихся дома, поглаживать талисман, который повесила тебе на шею, провожая в дорогу, дочка.

Повезло нам, что волны не крутые, не белеют барашками. Добавь море к нашему грузу пару-тройку таких бешеных пенных баранов, и… поминай как звали. Ветер ровный, и волны плавные, не мятущиеся. Вверх-вниз… Вверх-вниз…

Вот и за мыс выскочили. Скоро и Соленой улице конец. Каким же заманчивым, уютным и надежным кажется отсюда наш обшарпанный, тесный, обитый черным толем домишко у берега Медвежьего залива! Его уже видно: маленький и далекий-далекий.

Достаточно нам было добраться до своей бухточки, до того надежного медвежьего ушка, где мы всегда пристаем, вытащить на берег груз, а потом по каткам и «Казанку», — как ветер совершенно прекратился.

И снова дым из трубы вертикальным столбом. Даже облака поднимаются выше, в просветы нет-нет да и проглянет солнце.

Поели. Отдохнули. Сергей занялся своим главным делом, а я упросил нашего старшего механика переправить меня на островок, который торчит в проливе неподалеку от берега. Впрочем, какой там островок, так, отдельная скала. Вижу в бинокль сидящих на ней чаек и плавающих около камней гаг-самцов.

Не раз еще буду я перебираться на эту скалу, множество незабываемых впечатлений получу здесь.

Для орнитолога это рай! Укладывался я, скрываясь за сложенной из камней пирамидкой — вероятно, каким-то навигационным знаком, поставленным у самого берега, и видел отсюда весь островок — всех гаг, сидящих на яйцах, всех белых, как гуси, больших полярных чаек, которые терпеливо ждали какой-нибудь оплошки гаг, чтобы броситься на добычу.

Притаившись в своем укрытии, подсмотрел я разбойничий налет чаек на гнезда гаг. Честное слово, настоящий разбой! Издавая мяукающие крики, барражируют чайки над колонией гаг. Прямо самолеты-штурмовики! Их сородичи двигаются в пешем строю — тоже мяукают и, вытягивая шеи, расхаживают между гнезд, рассчитывая на то, что какая-нибудь из матерей не выдержит и покинет свою кладку. Только встанет гага, забьет крыльями, пытаясь отогнать нахалку, как чайка тут же тянется к яйцу. Правда, гаги скоро разгадали эту разбойничью тактику. И ни одна больше не поднимается. Сидят себе и сидят, хотя чайки над самыми их головами проносятся, а пешие чуть не задевают боком. Номер не прошел. Поняли это чайки и вновь уселись в три ряда на своем мысу мяукать и ждать подходящего случая.

Была тут одна гага, с которой я постепенно ближе познакомился. Когда впервые попал на островок, все сидевшие поблизости на гнездах гаги попрыгали в море. А эта заволновалась, не знает, что делать. Вскочила было, побежала к берегу. Но ведь… но ведь сколько чаек рядом! Протопала несколько шагов, повернулась и обратно к своей кладке. Правда, со страху опустилась не на гнездо, а плюхнулась рядом с ним. Косится на меня, снова вскакивает, топает, возвращается. Еще раз решает спасать собственную жизнь бегством, и снова великий инстинкт материнства тянет ее к гнезду.

Но вскоре она привыкла ко мне. Я ее и киноаппаратом снимал, и фотографировал. Ни жужжание камеры, ни щелчки затвора ее уже не пугали. Я даже разговаривал с ней, когда надоедало безмолвно торчать за своим укрытием.

И снова утро. Можно сказать, тихое. Вероятно, солнышко сегодня увидим. Море спокойное, почти спокойное. Снова я на полюбившемся мне островке.

Ветерок дышит совсем по-летнему. Полазишь по камням, подвигаешься поэнергичнее — в затишке за камнями, да еще в меховой куртке — даже жарко. Высоко, в самом зените, несколько легких белых облачков. К вёдру.

Поодаль, на каменном мысочке, вижу одиноко стоящего маленького гуся — белощекую казарку. Его подруга сидит рядом на гнезде. Гнездо казарок тоже из пуха. Какой другой стройматериал отыщешь среди голого гранита?

Увидев меня, казарки поднимаются на крыло, улетают. В гнезде у них всего одно яйцо. Бегу обратно, хватаю кинокамеру. На ходу решаю: спрячусь, замру между камнями и сниму на пленку возвращение птиц к гнезду. Запыхавшись, возвращаюсь на мысок. А яичка и след простыл. Чайки свое дело знают.

Расстроился я. Удрученный опустился на кучу камней. Только вдруг что-то как зашумит у меня за спиной. Чайка налетела! Нападает и нападает. Но лишь сзади. Чуть-чуть шапку не сбила. Вот бешеная! Сейчас мы ее запечатлим. Внезапно оборачиваюсь, но не успеваю поймать ее в видоискатель — разбойница тут же кидается в сторону. Однако стоит мне отвернуться — возобновляет нападение, пикирует. Этак мы с ней и сражаемся. Вертелся я, вертелся, прыгал, прыгал, пока не попал ногой в трещину. Так завопил, что чайка скрылась совсем. Чуть кость не сломал, а кроме того, камеру о камни грохнул. Слава богу, объективы целы.

Прихрамывая, поплелся обратно к гнездам гаг. Но неудачи на этом не кончились. Среди абсолютного штиля вдруг поднимается ветерок. И все сильнее и сильнее. Порывистый восточный ветер. Над островком уже летит пух от гнезд, уже начинают долбить берег волны. Шумят, пенятся. Чайки взмывают вверх, используя аэродинамическую энергию ветра.

Давно прошел условленный час, когда товарищи должны были снять меня с необитаемого острову А их нету. Сколько ни глазею в бинокль — нигде не видать нашей скорлупки. Поневоле начинают сверлить мозг недобрые мысли: вдруг да…

Правда, на островке еще остались кое-где снежные заплаты. Значит, есть пресная вода. Ружье у меня и несколько патронов. Добуду гаг. И спички есть. Вот только ни единого деревянного обломка на берегу — сплошной камень. Что ж, обойдусь без жареного… И без огня не пропаду. Только бы во сне не замерзнуть. Ракетница есть, ракеты. Начинаю прикидывать, через сколько дней начнут меня разыскивать.

Далеко-далеко, за фиордом Магдалины, проходит морем белый корабль. Норвежские туристы. Обреченно разглядываю его в бинокль до тех пор, пока лайнер не скрывается в солнечной и ветреной дали моря.

Торчу в одиночестве на скале. Волны расшумелись. Порывы ветра тоже все сильнее. Таким несчастным, одиноким и всеми покинутым еще никогда я себя не чувствовал…

А вот и ребята! Честное слово, они!.. Тут, за мысом, и то паршиво. А в самом проливе когда задувает порывистый ост? Прыгают, резвятся белые ягнята с овечками, а то и большой баран вспенивается…

Что ни говорите, Анатолий мастерски владеет мотором. Подходит ко мне впритирочку. Только не заглохни, моторчик! Вывози, миленький. А то развернет бортом к волне.

Так уж заведено. Рассказываем по благополучном возвращении, кто о чем «тогда» думал. Сергей, оказывается, хотел было пристать к ближайшему островку и ждать там, пока спадет ветер… Сколько бы пришлось ждать, пока никто сказать не может.

Анатолий, шинкуя на дощечке последний из привезенных нами кочанов капусты, что-то мурлычет себе под нос. Что ни говорите, а приятно доставить домой в целости и сохранности собственную шкуру.

Пока поспеет обед, отправляюсь побродить по берегу. Я обязан идти вдоль берега именно в эту, а не в другую сторону и не удаляться от него. Таков закон экспедиций. Если в определенный час не вернусь, товарищи выйдут на розыски. И еще обязан захватить ракетницу, ружье, ракеты. Моя кинофотоаппаратура тоже достаточно весит, а тут еще эти железки.

Чтобы не волочить далеко такой груз, взобравшись чуть повыше от линии прибоя, усаживаюсь на горку замшелых камней и оглядываю море. Вот голубеет островок, с которого я недавно так счастливо выбрался.

Напротив меня уселась на камень пуночка. Проворно бегает туда-сюда. Явно взволнована. Я спокойно смотрю на нее, не двигаюсь. Металась-металась белокрылая птичка и вдруг шмыгнула в какую-то щель. Подошел я поближе, прижался к щели лицом, и, когда привык к полумраку, вижу совсем рядом клювик и две черные пуговки — глаза пуночки, нацеленные на меня. Так вот где ее гнездо!

Погрев малышей, пуночка выбирается из расщелинки между камнями, улетает. Снова заглядываю в ее дом. Разевают желтые клювики птенцы, просят есть.

Пройдет немного времени, оперятся они, выберутся из гнезда. А тут и дню конец. И полетят пичуги через громады холодных вод, через Баренцево море, к берегам Норвегии и дальше на юг зимовать. А едва займется северный день, пустятся в обратный путь, к суровым северным скалам, петь свои песни и выводить птенцов. Великий зов Севера, зов родины…

Сижу, боюсь шевельнуться. Пуночки ко мне привыкли. Видать, сочли за какой-то странный камень. Ну и пусть себе торчит, коли хочет, главное, чтобы не двигался, не пугал. То самочка, то ее супруг появляется у гнезда, ныряет в щель, кормит малышей.

Глянул на часы. Батюшки! Просрочил контрольное время. Скоро друзья отправятся на поиски. Надо скорее возвращаться.