Венгрия XVI—XVII вв.: портреты современников на фоне эпохи

Предисловие

В книге собраны написанные в разные годы исследования, представляющие читателю изображенный во многих ракурсах дворянский мир Венгерского королевства XVI–XVII вв. Он показан через несхожие судьбы разных людей, отличавшихся по своей масштабности, взглядам, месту, занимаемому в обществе и в профессии, а также по ситуациям, в которых они оказались. В одних случаях на передний план выступает одна личность, а в других — целая группа людей, отвечающая параметрам и проблематике исследования. Но все они — элита Венгерского королевства — дворянство. Долгое время занимаясь его историей, я переосмыслила Некоторые прежние представления, благодаря чему они обрели более сложные очертания и богатое наполнение. Результаты этих размышлений нашли место в предлагаемой вниманию читателей книге.

Идея взглянуть на эпоху глазами венгерского дворянина и показать ее в фокусе персональной истории имеет под собой серьезные основания. В XVI–XVII вв. венгерское дворянство занимало главенствующее место в социальных структурах монархии и играло ведущую роль в политической, хозяйственной, культурной и военной жизни страны. Такое положение было обусловлено тремя группами важнейших факторов. Одна из них, можно сказать, базовая, определялась особенностями исторического пути страны в Средние века, проявляясь в слабом развитии городов (а отсюда — и слабости городского сословия со всеми выходящими отсюда последствиями), в частой смене династий и отсутствии прочной базы у королевской власти, что в совокупности приводило к упорной борьбе сильной феодальной элиты за сохранение своих сословных привилегий и властных позиций. Вторая группа факторов связана с существованием Венгрии в рамках созданной австрийскими Габсбургами в начале второй четверти XVI в. в центре Европы объединенной монархии, отличавшейся сложностью отношений между центром и композитами, а также недостаточно прочно и стройно выстроенными связями между ними. Третий комплекс факторов был обусловлен войнами с Османской империей, которые велись в эту эпоху в основном на территории Венгрии.

Под влиянием данных реалий центральная власть Габсбургов не имела возможности такого контроля над местными элитами, какой она осуществляла в Австрии и в определенной мере в Чехии. Первые полтора века господства династия не располагала достаточными людскими и материальными ресурсами, чтобы успешно противостоять османам, а равно осуществлять эффективное управление страной и проводить в ней свою политику. Выполнение этих задач в значительной степени ложилось на плечи венгерской феодальной элиты — ее аристократической верхушки и основной части дворянства. Система дворянского самоуправления на местах (в комитатах) в той или иной степени обеспечивала функционирование государственного механизма, центральные органы которого (кроме Казначейской палаты) находились за пределами страны. Важнейшие вопросы жизнедеятельности государства решались на сословных Государственных собраниях, где заправляли магнаты и дворяне, подмявшие под себя представителей городского сословия и духовенство.

Венгерская знать выделяла из своего имущества огромные средства на строительство и содержание крепостей. Да и центральная власть, будучи не в состоянии справиться с затратами, передавала знати королевские крепости в собственность или под залог, с одной стороны, возлагая на нее дополнительное бремя, а с другой, — ослабляя над ней контроль. Костяк вооруженных сил королевства до второй половины XVII в. составляли дворянские ополчения, собиравшиеся в дворянских комитатах по призыву монарха и надора-палатина королевства. В условиях войны состав элиты отличался подвижностью. В войнах с османами она лишалась лучших своих сыновей, молодежи, призванной продолжать род. В неравной борьбе с османами пресеклась не одна ветвь родовитых семей. Им на смену поднимались другие, пополняя все этажи иерархии социальной элиты: от высшей аристократии до безземельных дворян (армалистов).

К социальному возвышению по понятным причинам вели пути, в первую очередь связанные с военной службой. Но и гражданское поприще предоставляло немалые возможности, учитывая то обстоятельство, что и центральной власти, и частным магнатам для более эффективного управления требовалось все больше чиновников, к тому же специально подготовленных. Это способствовало не только разрастанию дворянского сословия, но и складыванию бюрократического аппарата новой формации. Стремясь обеспечить лояльность и покорность венгров, Габсбурги активно вмешивались в процесс формирования новой знати, предоставляя место в составе венгерской «политической нации» близким ко двору иностранцам чешского, австрийского, немецкого, итальянского и др. происхождения.

Предпочтение, отданное в данном исследовании персональной истории, объясняется не только тем, что его протагонистами стали представители ведущей социальной и политической силы в Венгрии раннего Нового времени — дворянства[1]. Дело в том, что в интересующих меня областях истории этой страны еще не накоплено достаточного материала для обобщающих исследований с соответствующими выводами, что признается венгерскими и словацкими специалистами, которые пока также обращаются к персональной истории, аккумулируя нужный материал. Это касается, например, истории формирования чиновного аппарата в государстве раннего Нового времени в специфических исторических условиях композитарной монархии австрийских Габсбургов. Между тем указанная проблематика в случае Венгерского королевства XVI–XVII вв. может исследоваться, прежде всего, на материале истории дворянства. То же можно сказать об истории отношений венгерской элиты с центральной властью — австрийскими Габсбургами, которые с 1526 г. бессменно занимали венгерский трон наряду с чешским престолом. Изучение отдельной биографии, деятельности определенного исторического лица может показать, как в них отражались более общие тенденции развития венгерского социума и государства в этот сложный период истории. А попытка проникнуть в мысли наиболее интересных, думающих, деятельных, самоотверженных представителей венгерского дворянства и выявить их воззрения по жизненно важным для них вопросам (о власти и отношениях с ней, о своем сословии и его месте в обществе, о венграх, их истории и роли как защитников христианства в Европе и т. д.) помогает понять, насколько традиции и ментальные установки, в которых взросли поколения послемохачской Венгрии, определяли пределы их возможностей в сложившихся новых исторических условиях.

Однако индивидуальные судьбы служат не только материалом для обобщений, типологизации, выявления каких-то закономерностей. Максимально приближенные к индивиду персональные истории обладают собственной ценностью, оберегают от обезличенности исторического исследования. Обращение к отдельным эпизодам жизни конкретных людей, как я их вижу, есть не столько биографии в традиционном понимании, сколько те моменты жизни, в которые мои герои наиболее полно и ярко раскрывали себя и проявляли способность принимать нетривиальные решения. Резонно говорить об их персональной идентичности, а в деятельности распознать индивидуальный выбор, который возвышал этих людей над толпой безымянных статистов, даже если они не стали выдающимися личностями в привычном понимании. Это становится возможным благодаря соединению в исследовании разных миров: повседневности, социальных отношений, идей и представлений.

Часть протагонистов очерков показаны мною в их повседневной жизни и деятельности, в том кругу, который был им привычен в профессиональном или социальном плане. Иными словами, речь идет о микроисторическом исследовании. Конечно, при таком подходе невозможно отвлечься от исторического контекста. Да и сама я, как историк, мысля и работая в рамках определенной эпистемы, волей-неволей исхожу в суждениях и оценках из неких сложившихся установок. Тем не менее, в поведении того или иного исторического персонажа, к судьбе которого я прикасаюсь, с очевидностью обнаруживается отступление от принятых за эталон в Европе того времени в целом и в ее отдельных регионах (в том числе в Венгрии) моделей социального и личного поведения. Может быть, мой герой — белая ворона? Например, кто такой Имре Эбецкий? Типичный представитель служащих финансовых органов — казначейства и таможни? Судя по волне обвинений, выдвинутых в его адрес на всех уровнях ведомства, он — «паршивая овца» в стаде (замечу, далеко не белоснежных). Все коллеги по службе старались избавиться от него и — избавились. Но только он тут же всплывает в другом месте — и с теми же людьми. Значит, этот нарушитель трудовой дисциплины, правил и этики все же в чем-то их устраивал? Исследуя экстравагантное поведение казначейского чиновника, можно обнаружить признаки коллективного, вероятно, традиционного сознания, во всяком случае корпоративного поведения. Это ли не то самое «нормальное исключительное», о котором вслед за Э. Гренди говорил К. Гинзбург, объясняя свой путь в микроисторию?[2] Многомерность такого исследования очевидна — и именно в этом для меня его привлекательность, ценность и перспективность. Она проявляется и в том, что в процессе изучения мира венгерского дворянства эпохи турецких войн сталкиваются, вернее, четко не разделяются публичное и частное, национальное и универсальное, индивидуальное и коллективное, субъективное и объективное; горизонтальные связи тесно переплетаются с вертикальными.

Герои очерков — не рядовые личности; одни приобрели известность среди современников как государственные, политические и религиозные деятели, другие — как интеллектуалы: поэты, историки, авторы светских и религиозных трактатов, политических проектов и т. п. В Венгрии изучаемой эпохи эти сферы редко разделялись: поэт Балинт Балашши всю свою недолгую жизнь сражался с турками и погиб в бою. Надор Миклош Эстерхази оставил несколько важных проектов реформ, а его сын Пал Эстерхази, тоже надор, увлекался музыкой, поэзией, художественной прозой, историей, сам занимался сочинительством во всех указанных областях, не складывая при этом оружия и не отвлекаясь от государственных дел. Мучительно искавший причины падения Венгерского королевства после трагедии 1526 г. историк Миклош Иштванфи в должности вице-надора королевства на практике старался спасти страну от окончательной катастрофы. А оставивший о себе память трактатами о географии Венгрии и Аттиле гуманист Миклош Олах возглавлял в ответственный момент начала Контрреформации в середине XVI в. венгерскую католическую церковь и королевскую канцелярию. Хранитель короны Св. Иштвана барон Петер Реваи, осознавая значение этого символа королевской власти для Венгрии, создал трактат об истории Святой короны. Иштван Ве́рбёци, автор знаменитого «Трипартитума», правотворческую деятельность сочетал с активным участием в политической жизни страны в качестве идейного предводителя дворянства в последние десятилетия перед Мохачем, а как дипломат искал спасительной помощи для своей страны при всех европейских дворах. Несколько работ посвящены менее известным личностям, о которых мы ничего не знали бы без поисков и находок в архивах: Иштван Асалай — юрист-практик и ученый, секретарь Миклоша Эстерхази, а позже протонотарий в надорском суде, Лёринц Ференцфи — королевский секретарь и книгоиздатель, Пал Семере — активный участник Государственных собраний и автор парламентских дневников, Дёрдь Берени — видный политик, дворянин, удостоенный баронского титула, Имре Эбецкий — ловкий и смекалистый служащий Венгерского казначейства. А Анна Бекеши, которой я не нашла места ни в одной из рубрик книги, в общем-то ничем не отличилась, кроме того, что оставила о себе память скандальным отказом выйти замуж за нелюбимого ради избранника сердца.

Всех этих разных людей помимо прочего сближает то, что они были неординарными личностями, готовыми принимать самостоятельные решения. Большинство из них в том или ином виде сами сказали/написали/заявили о себе. Их письменная «продукция» не обязательно представлена научными или литературными трудами, политическими трактатами или другими произведениями «высокого полета». Это могли быть неофициальные дневники Государственных собраний, служебные обращения с различными предложениями к властям (меморандумы), пояснительные записки начальству, официальная и частная переписка, прошения о приеме на службу и связанные с ними рекомендательные письма, мнения, высказанные по какому-то вопросу в Государственном собрании, личные дневники с записями о повседневной жизни, поздравительные речи и т. д. Но в отдельных случаях (как в истории с Анной Бекеши) мы узнаем из ряда вон выходящую историю действующего лица не с его слов, а из судебных протоколов.

Значительная часть данных письменных свидетельств была обнаружена в венгерских и австрийских архивах и не опубликована — и это особая волнующая история неожиданных находок и открытий. Нельзя сказать, что архивные разыскания проходили вслепую. В некоторых случаях я отталкивалась от архонтологии[3], перемещаясь затем в просопографию[4] и персональную историю[5]. Так, в своем желании проследить социальную и политическую активность венгерского дворянства на всех уровнях — местном (в дворянских комитатах) и общегосударственном, а в нем — в сословно-представительных учреждениях (Государственных собраниях) и в государственном аппарате венгерских Казначейства, Канцелярии, Королевской судебной палате и др., я составляла списки таких дворян, но в первую очередь тех, кто проявил себя на обоих уровнях и во всех трех сферах[6]. Основой для этих списков послужили неопубликованные каталоги участников Государственных собраний, документы различных государственных учреждений, дневники Государственных собраний, а также протоколы комитатских дворянских собраний. Конечно, огромную помощь в уточнении «послужного списка» отдельных лиц оказали имеющиеся справочные издания, но они далеки от того, чтобы быть всеохватывающими. Связь элементов архонтологии, просопографии и персональной истории показана в двух исследованиях, одно из которых посвящено участвовавшим в работе Государственных собраний чиновникам, а во втором рассматриваются практики комплектования штата казначейских чиновников.

Изучение мира венгерского дворянства, отраженного в портретах современников, имело своим результатом следующее — менялось мое восприятие таких важных вопросов как взаимоотношения центральной власти, олицетворенной в ту эпоху династией австрийских Габсбургов, с одной стороны, и венгерского дворянства — с другой, а также политики Габсбургов в Венгрии. Пришлось отказаться от категоричности и односторонности выводов ранних работ, в которых вслед за традиционной венгерской и отечественной историографией я негативно оценивала эти отношения и политику центральных властей как подавление ими венгров и нежелание учитывать их интересы, а выступление венгерских сословий, напротив, положительно, исключительно с позиций национально-освободительной борьбы против господства враждебной династии. Однако персональные истории свидетельствуют о том, что данные отношения были намного сложнее: они не ограничивались конфликтом, а предполагали осознание общности многих задач, обусловливали взаимную заинтересованность сторон и вели к компромиссу между ними. Сосуществование в рамках одной композитарной монархии означало не только борьбу, разрушение, отрицание, но и созидание, о плодотворности и эффективности которого свидетельствуют четыре века существования созданной австрийскими Габсбургами в сердце Европы т. н. Дунайской монархии. Надеюсь также, что в предлагаемой книге мне удалось через отдельные судьбы донести до читателя весь драматизм истории Венгрии эпохи турецких войн, самоотверженность и патриотизм людей, старавшихся не только выжить в сложнейших условиях, но и всеми силами стремившихся к восстановлению былого величия Венгерского королевства.

Большое влияние на выбор исследовательского направления и неоценимую помощь в работе с архивными материалами и научной литературой оказали мои венгерские коллеги — историки, архивисты, библиотекари. Мои занятия историей Венгрии реализовывались благодаря возможностям, в течение многих лет представляемым Институтом истории Венгерской Академии наук и фондом Domus Hungarica той же институции. Особенно я благодарна моим ближайшим друзьям и единомышленникам д-ру Л. Гечени, на протяжении многих лет возглавлявшему Венгерский Национальный архив, и д-ру Г. Паяфи, руководителю знаковых академических проектов по истории Венгрии раннего Нового времени, бескорыстно и великодушно поддерживающему меня советами, консультациями, потоком литературы, библиографической информацией. Не могу также не назвать — и с удовольствием это делаю — имена венгерских коллег д-ра К. Петер, д-ра К. Хеди, д-ра И. Фазекаша, д-ра П. Тота, д-ра Й. Бешшени, д-ра И. Немета, д-ра, профессора Печского университета М. Фонт, В. Лехоцки, С. Адамец, Э. Варги, а также моей австрийской коллеги д-ра И. Шварц. Institute for advanced study (Collegim Budapest), возглавлявшийся д-ром Г. Кланицаи в то время, когда мне посчастливилось быть в нем в качестве стипендиата фонда Альфреда Круппа фон Болена и Хальбаха, предоставил возможность наладить научные контакты с историками разных стран мира и обсудить с ними интереснейшие проблемы венгерской истории.

Признательна за поддержку своим московским товарищам О.В. Дмитриевой, О.Ф. Кудрявцеву, И.И. Варьяш, Н.А. Хачатурян — руководителю исследовательской группы «Власть и общество», учителю, вдохновителю и благожелательному критику; Л.М. Брагиной и В.М. Володарскому, стимулирующим своими проектами интерес к проблемам интеллектуальной истории эпохи Возрождения. Без научных контактов с Институтом славяноведения РАН и работавшими там в прежние годы В.П. Шушариным, Т.М. Исламовым, и трудящимися ныне О.В. Хавановой и А.С. Стыкалиным, а также моей дочерью и ближайшей по научным интересам коллегой К.Т. Медведевой я чувствовала бы себя как специалист по истории Венгрии одиноко. Наконец, моя родная кафедра истории Средних веков МГУ, возглавляемая акад. С.П. Карповым, создала благоприятные условия для моих занятий венгерской историей.