Венгрия XVI—XVII вв.: портреты современников на фоне эпохи

Глава I Дворянское «мы» в карьере Иштвана Ве́рбёци (к вопросу о политическом самосознании венгерского дворянства на рубеже XV–XVI вв.)

В XV в. венгерское дворянство настолько упрочило свои сословные позиции в государстве, что превратилось в активную политическую силу. В конце 30-х гг. XV в. стало регулярно созываться и принимать участие в разработке законов Государственное собрание — высший орган сословного представительства в Венгерском королевстве, в котором, учитывая слабость городского сословия, реально были представлены две силы: крупная феодальная аристократия (бароны и прелаты) и дворянство. Во времена междуцарствия конца 50-х гг. XV в., когда сословиям предстояло выбрать нового короля, кандидатуру Матяша Хуняди на Государственном собрании поддержали дворяне, поголовно и во всеоружии появившиеся на Ракошском поле в январе 1458 г.[7] Король Матяш и в другие критические моменты своего царствования обращался к дворянству[8], т. к. видел в нем опору перед лицом враждебно настроенной старой аристократии, а дворянство в свою очередь пользовалось поддержкой монарха. Именно в его царствование это сословие, окрепшее материально, получило от центральной власти широкую автономию в местном управлении, в т. н. дворянских комитатах[9]; после смерти легендарного короля аристократия попыталась вернуть утраченные прежде позиции, добиться максимальных для себя уступок от нового государя, слабовольного Уласло II Ягеллона, ограничить в свою пользу королевскую власть, а также подчинить дворянство[10]. Данные попытки, которые нельзя назвать безуспешными, вызывали решительное сопротивление со стороны сословий. Около трех десятилетий продолжалась борьба между двумя общественно-политическими группировками и королем. Из надежных сторонников монарха, каковыми они в целом зарекомендовали себя при Матяше, в эпоху Ягеллонов дворяне превращаются во временных попутчиков королевской власти и выступают то на стороне короля против знати, то вместе со знатью против короля, отстаивая перед тем и другими свои интересы, а иногда и вовсе действуют самостоятельно. Государственные собрания используются ими, чтобы добиться для себя участия в управлении государством наравне со знатью.

Почувствовавшее свою силу дворянство нуждалось в идейном обосновании своих политических амбиций. Оно было весьма многочисленно[11], но вместе с тем неоднородно по своему имущественному положению и к тому же плохо организовано в политическом отношении. В этой среде было мало грамотных, а тем более высокообразованных людей, а также тех, кто обладал бы опытом в государственных делах и политической сфере. В создавшихся условиях дворянское сословие с трудом могло формулировать не только свои идейные воззрения, но даже политические требования и осознанно проводить их в жизнь. Одним из немногих и, безусловно, наиболее выдающихся идеологов венгерского дворянства конца XV – начала XVI в. стал Иштван Ве́рбёци (Werbőczy István). Автор знаменитого «Трипартитума»[12] — кодекса обычного феодального права — с гениальной точностью и лаконичностью сформулировал на страницах своего труда тезис Una et eadem libertas, в котором в концентрированном виде отражалось главная мечта дворян: во всем уравняться с аристократией[13].

«Трипартитум» был представлен Ве́рбёци Государственному собранию, созванному осенью 1514 г. после подавления Крестьянской войны под предводительством Дёрдя Дожи. Однако по определенным причинам, в первую очередь из-за сопротивления знати, он не был возведен в статус закона, несмотря на утверждение его королем Уласло II. Тем не менее, опубликованный самим автором «Трипартитум» получил всеобщую известность и признание в Венгерском королевстве[14]. Для юристов и судей он стал главным справочником и практическим руководством по венгерскому праву. Более того, благодаря органическому соединению автором теории государства с исключительно важной для Венгрии идеей Святой короны была подведена политико-юридическая основа под мировоззрение венгерского дворянства, не поколебленная в течение веков[15].

Иштван Ве́рбёци не был кабинетным ученым: всю свою долгую жизнь он провел на государственной службе и, кроме того, активно занимался политической деятельностью. Путь этого мелкопоместного дворянина из венгерской глубинки к вершинам служебной и политической карьеры в столице королевства в определенном смысле отражает процессы политического развития венгерского дворянства того времени и становление его общественно-политического самосознания. В настоящей главе я попытаюсь выявить и проследить эту взаимосвязь и ее особенности.

Точная дата рождения будущего юриста неизвестна. Одни исследователи относят это событие ко второй половине 50-х гг. XV в…[16] другие — на 10–15 лет позже (что мне кажется в большей степени соответствующим истине)[17]. В любом случае становление Иштвана Ве́рбёци как личности происходило в правление короля Матяша Корвина (1458–1490) — эпоху, которая многое изменила в положении венгерского дворянства. Он родился в семье мелкопоместного дворянина (возможно, однодворца) на окраине королевства — в комитате Берег, недалеко от Мункача (совр. Мукачево). Его род не принадлежал к числу древних. Первые упоминания о нем относятся к началу XV в. всего лишь в связи с какими-то мелкими местными земельными тяжбами. Члены семьи занимали незначительные должности в комитатской администрации. Семью поглотила бы безвестность, если бы ее представители не пошли на королевскую службу. Дед Иштвана Барла попал ко двору венгерского короля Жигмонда (Сигизмунда Люксембурга)[18], где смог занять должность заместителя королевского стольника (dapiferorum regalium vicemagister); брат деда выбрал юридическое поприще. Благодаря службе у короля братья приращивали семейное состояние: они приобрели поместье Ве́рбёц (Werbőcz) в комитате Угона (в тех же краях, где уже имели небольшую собственность). Можно предположить, что имевшаяся до тех пор у семьи земля делилась между несколькими семьями и давала только имя, ибо обосновались братья в Ве́рбёце, а сын Барлы Янош сменил прежнее родовое имя Керепеци на Ве́рбёци. Под этим именем, вероятно, в 50-е гг. он уехал искать счастья в Буду, где в королевской курии нашел место юриста[19]. Это произошло не случайно.

Короли Жигмонд и особенно Матяш Корвин многое сделали для развития государственного аппарата: реформировались судопроизводство, центральный аппарат, финансовая система, армия. Жигмонду, получившему со временем германскую, императорскую и чешскую короны, как никакому другому королю прежде нужна была деятельная канцелярия, связывавшая подвластные ему страны. Ее одно время возглавлял итальянский гуманист Пьетро Паоло Верджерио[20]. В канцелярии выросла целая плеяда молодых канцеляристов, некоторые из которых получили образование в итальянских университетах и впоследствии заняли высокие должности в светской и церковной сфере. Данное учреждение при короле Матяше стало центром гуманистической культуры и средоточием интеллектуальной элиты королевства[21]. В эти годы молодежь могла получать образование и в пределах страны, в первой высшей школе королевства — Academia Istra-politana, основанной сподвижником государя, канцлером Яношем Витезем в Пресбурге (венг. Пожони, совр. Братиславе)[22]. Желавшие составить материальное благополучие и сделать карьеру молодые дворяне, а также представители немецкого бюргерства потянулись в столицу.

Сведений о том, где учились предки Иштвана — первые юристы в роду, не сохранилось. Скорее всего, они не получали специального юридического образования, а были практикующими юристами, что было тогда весьма распространено в королевстве. Важно отметить — утверждение своих позиций (социальных и материальных) предки Иштвана связывали с королевской службой, и не напрасно. Вероятно, эта семья, не имея высоких общественных связей и богатства, могла рассчитывать только на себя, на свою образованность, юридические знания и опыт. К указанной категории, т. н. litterati, или «дьяков» (deákok), относились и Керепеци-Ве́рбёци, и сам Иштван Ве́рбёци.

Существуют предположения, что Иштван учился на родине, посещая Academia Istrapolitana. Некоторым исследователям, занимавшимся феноменом Ве́рбёци, очень хотелось бы связать его широкий кругозор и необычайно глубокие познания в юриспруденции с его обучением в каком-нибудь из итальянских университетов[23]. Но прямыми свидетельствами эта гипотеза не подтверждается. Да и то обстоятельство, что среди языков, которыми владел Иштван Ве́рбёци, не было итальянского (он хорошо знал латинский, греческий и немецкий языки), скорее поддерживает точку зрения тех историков, которые не склонны приписывать ему обучение в Италии[24]. Единственное упоминание о том, что юноша, действительно, приобщился к университетскому образованию, относится к 1492 г. Весной этого года Иштван (еще под семейным именем Керепеци) записался на факультет искусств Краковского университета[25]. Это значит, что к тому времени Ве́рбёци еще не имел юридического образования. Но и позже он вряд ли сумел бы получить его, т. к. уже в начале ноября 1492 г. состоял на службе в аппарате судьи королевской курии (judex curiae regiae) в Буде[26]. Скорее всего, молодой человек попал туда по протекции своего дяди Яноша[27] и был вынужден прервать учебу в университете. Вероятно, как и его родственники, Ве́рбёци постигал азы юриспруденции в основном на практике. Но он не стал бы автором знаменитого «Трипартитума», если бы не превзошел своих коллег-нотариев в знаниях и талантах. Судя по «Трипартитуму», Иштван прекрасно ориентировался в римском и каноническом праве, обычаях и законах Венгерского королевства, был «подкован» в теологии, венгерской истории, знаком с современными политическими теориями, отраженными в венгерской хронистике того времени. Так, идейная близость с Яношем Туроци, автором «Хроникой венгров», позволяет предполагать — Ве́рбёци был знаком с этим произведением (гипотеза выглядит вполне реальной, если учесть, что и Туроци несколькими годами раньше Ве́рбёци также служил в королевской курии в должности нотария)[28].

Риторика «Трипартитума» наводит на мысль — Иштвану Ве́рбёци не были чужды и плоды гуманистической образованности. Подобные знания и взгляды молодой служащий мог приобрести в королевской канцелярии, где в то время, как уже упоминалось, собрались самые образованные люди королевства, приобщившиеся в Италии к миру гуманизма. Он и позже поддерживал отношения с гуманистами, которые даже посвящали ему свои труды[29]. Влияние гуманизма прослеживается в предисловии и послесловии к «Трипартитуму», адресованных ученым-гуманистам[30]. Формулируя свои задачи, Ве́рбёци щедро ссылается на классических авторов, апеллирует к древней истории и современности, к состоянию юридической науки в своем королевстве. Пользуясь шаблонами, принятыми среди гуманистов, он с чувством авторского самосознания изложил историю написания своего труда, оценил его значение[31].

Ве́рбёци был прекрасным оратором, что не раз подтверждалось на Государственных собраниях, на германских рейхстагах, куда его посылали венгерские сословия за помощью против турок, при дворе султана Сулеймана и римского папы, где он в разное время бывал с дипломатическими миссиями. Современники называли Ве́рбёци vir bonus, dicendi meritus[32]. Несмотря на некоторый своего рода гуманистический лоск, он никогда не разделял воззрения гуманистов, и в своем творчестве в целом остался в стороне от этого интеллектуального движения.

Существуют предположения, что Ве́рбёци мог готовиться к духовной карьере, с чем и связывают его глубокие познания в каноническом праве и интерес к богословию[33]. Он даже написал маленький трактат по теологии, посвященный десяти заповедям и их соблюдению, который издал в Вене в 1524 г., в том же издательстве, где опубликовал «Трипартитум»[34]. На этом поприще, как и в юриспруденции, ученый не замкнулся на теории. Во время своей поездки на Вормсский рейхстаг в 1521 г. в качестве посла он вместе с другим послом, гуманистом Джеромо Бальбо в неофициальной обстановке пытался склонить Мартина Лютера отказаться от ошибочных, с его точки зрения, взглядов[35]. Судя по всему, он чувствовал себя вполне подготовленным к спору с уже прославившимся реформатором, хотя эта попытка успехом не увенчалась. Справедливости ради следует отметить, что в данном случае, как и во многих других, Ве́рбёци на первое место ставил не теологическую сторону вопроса. Единство христианской церкви его беспокоило в первую очередь по политическим соображениям. Он понимал, что пока в Германии продолжается раскол, Венгрии не дождаться от рейхстага помощи против турок. По пути в Вормс Иштван опубликовал в Вене трактат оппонента Лютера, итальянца Амброзио Каттарини, с положениями которого внимательно ознакомился и согласился. Один экземпляр он тут же отослал с сопроводительным письмом в Буду Лайошу II, обратив внимание государя на важное обстоятельство — при королевском дворе есть сочувствующие лютеровской ереси, что грозит стране расколом[36]. Как бы то ни было, теологом Ве́рбёци не стал, хотя сам факт написания королевским чиновником, судьей и ученым юристом, чрезвычайно занятым человеком, политиком религиозного трактата свидетельствует о том, что перед нами — «универсальный» человек, ренессансный типаж.

Итак, с осени 1492 г. Иштван начал работать в королевской курии нотарием, но еще долго оставался в тени. Однако в 1498 г. в его жизни произошло важное событие. В тот год безвестный нотарий королевской курии получил два земельных пожалования от Михая Соби в комитате Ноград. С этого времени жизненные пути двух выдающихся персонажей венгерской истории предмохачского периода оказались теснейшим образом связаны. Судя по тексту жалованной грамоты, Ве́рбёци совмещал государственную службу с должностью нотария у Михая Соби[37]. Последний относился к числу влиятельнейших людей королевства: его отец был хорватским баном, а сам Михай до самой смерти (1527 г.) занимал одно из первых мест среди политических вождей венгерского дворянства. Встреча Ве́рбёци и Соби в 1498 г. не была случайной. Иштван, очевидно, оказал политику какую-то важную услугу, если тот пожаловал его двумя поместьями. Что это была за услуга со стороны королевского нотария, можно попробовать предположить.

1498 г. — знаменательный год не только в личной жизни Иштвана Ве́рбёци, но и всего венгерского дворянства в целом. В этот год венгерское Государственное собрание приняло ряд законов, изменивших положение дворянства и соотношение политических сил в стране. В статье 22 перечислялись те бароны, которые должны были предоставлять свои войска (бандерии) для защиты страны[38]. Не вошедшие в список аристократы в вопросе о выставлении определенного числа воинов со своих земель подчинялись дворянским комитатам, влившись в состав комитатских дворянских ополчений. Этот закон имел очень важные социальные последствия. Он разделил два ранее близко стоявших друг другу слоя высшей знати: proceres («знатнейшие», «господа») и egregii («почтенные»)[39], причисляя первых к магнатам, вторых понижая до дворян. Так, Михай Соби, как сын хорватского бана, не занимающий высших должностей в королевстве, оказался оттесненным во второй эшелон феодальной элиты.

Вполне понятно, что «почтенные» были недовольны таким поворотом дел, поскольку отныне они лишались привилегий получать личное приглашение на Государственное собрание, иметь специальную печать, заседать в Королевском совете и т. п. В лице наиболее активных из них общая масса дворянства, противостоявшая баронам, получила богатых и влиятельных политических вождей. Формировалась т. н. «дворянская партия», одним из лидеров которой стал Михай Соби. Собственно, знать в лице подобных Соби или даже тех, кто сохранил место среди баронов (например, Иштван и Янош Запольяи), использовала дворянскую массу в своих узко сословных, а часто — и в исключительно личных целях. Иштван Ве́рбёци, представитель того самого мелкопоместного дворянства, которое добивалось для себя прав перед лицом могущественной знати, опытный чиновник, талантливый юрист, прекрасный оратор стал незаменимым помощником Соби, его сподвижником. Правда, очень долгое время он прятался в тени Михая Соби и других крупных политических фигур своего лагеря, таких как Янош Запольяи. Это вполне понятно: авторитет могущественных магнатов и рядового служащего королевской курии, мелкопоместного дворянина — несопоставимы. Вместе с тем Ве́рбёци не был послушным орудием в руках Соби или Запольяи. Уже с этого времени прослеживается его собственная позиция, которую в последующие годы, выйдя из тени, возвысившись на службе, Ве́рбёци смог отстаивать, порой даже идя вразрез с интересами своих покровителей. С одной стороны, он последовательно защищал права и привилегии дворянского большинства перед лицом знати и короля, а с другой, — отстаивал интересы королевской власти от посягательств магнатов. Более того, в определенном смысле можно говорить о наличии у Ве́рбёци государственного интереса, хотя и понимаемого им достаточно своеобразно. Став высоким государственным чиновником, он тем не менее являлся мелким дворянином.

Вплоть до 1502 г. Иштван Ве́рбёци оставался нотарием королевской курии, не продвинувшись за 10 лет по службе. Но это не значит, что он бездействовал. Судя по всему, в указанное время он вступает на политическую арену, что совпало с первыми большими политическими успехами дворянства. В историографии существует предположение — на Государственном собрании 1498 г. Ве́рбёци в полную силу проявил себя, участвуя в составлении решений этого сословного съезда, содержавших серьезные уступки дворянству[40]. Главные из них касались увеличения дворянского присутствия в центральных органах власти: в Королевской курии и в Королевском совете. Так, среди судебных заседателей Королевской курии ограничивалось число прелатов и баронов и предусматривалось введение 16 выборных судебных заседателей от дворян, работающих за вознаграждение[41]. В Королевский совет для обсуждения общих дел королевства вводились 8 из них[42]. Закон оговаривал обязательное поголовное присутствие дворян (кроме однодворцев) на Государственных собраниях[43]. Отныне король должен был делить свое право назначать судей с Государственным собранием[44]. Обеспечивались хозяйственные интересы дворянства в ущерб другим сословиям, прежде всего, крестьянам и горожанам[45].

Законы, принятые в 1498 г., имели явно «националистический» уклон. Так, право собирать подати отдавались только венграм[46]. Государственное собрание могло выбирать нового короля в случае, если тот умрет, не оставив наследников, а чтобы исключить влияние на выборы иностранцев, последним запрещалось присутствовать на выборном съезде[47]. Как верно отметил один современный венгерский историк права, в эпоху, когда в Европе повсеместно пробуждалось чувство национального самосознания, в Венгрии (как одна из ее исторических особенностей) этот процесс совпал со становлением сословного самосознания дворянства и его стремлением к независимости. «Лишившаяся национальной династии страна (подразумевается Матяш I Корвин — Т.Г.) ревностно защищает свое право выбирать королей и свои сословные привилегии перед лицом чужеземной правящей семьи»[48]. Данный шаг был ответом венгерских сословий на заключенный в 1491 г. договор между недавно избранным на венгерский престол королём Уласло II Ягеллоном и Максимилианом I Габсбургом, предусматривавший передачу венгерского и чешского тронов Габсбургам в случае, если Уласло умрет бездетным[49]. Венгерские же сословия, в первую очередь дворяне, надеялись на то, что в случае необходимости сумеют воспользоваться данным им правом выбирать короля, и изберут на венгерский трон своего монарха: среди кандидатов от разных политических групп фигурировали внебрачный сын Матяша I Янош Корвин и (позже) сын трансильванского воеводы Янош Запольяи.

Итак, в перечисленном комплексе требований уже просматриваются очертания политической программы венгерского дворянства, за которой угадывается направляющая рука и знания опытного законника. Не исключено, что таким человеком в данном случае оказался Иштван Ве́рбёци.

Сам он, безусловно, выиграл от постановлений. В статье 2 о дворянских присяжных заседателях в составе Королевской курии и Королевского совета особо подчеркивалось, что это должны быть сведущие в праве, выдающиеся своими научными познаниями (jurisperiti, illi videlicet: qui sapientia praesunt) дворяне. И хотя Ве́рбёци не избирался в их число, уже с 1500 г., как один из самых опытных и авторитетных нотариев королевской курии нередко присутствовал на заседаниях Королевского совета[50]. А в 1502 г. Иштван, наконец, продвинулся по служебной лестнице — был назначен протонотарием судьи Королевской курии.

Протонотарий (венг.: itelőmester) — ключевая фигура судебного аппарата Королевской курии. Чтобы понять его значение, необходимо сказать несколько слов о структуре этого учреждения. К концу XV в. Королевская курия была представлена тремя судебными палатами: судом надора-палатина[51], судом судьи Королевской курии (иначе, государственного судьи)[52], судом королевского персоналия[53]. Это были высшие сановники страны, т. н. главные судьи королевства, причем первые две должности могли заниматься исключительно представителями высшей знати. Надор и государственный судья в соответствии со своими должностями назывались «истинными баронами королевства Венгрия» (veri regni Hungariae barones), или «баронами по должности» (barones ex officio)[54]. Персоналии назначались из дворянства. Данное обстоятельство часто помогало дворянам подняться в высшее сословие. Первые двое главных судей имели заместителей — вице-надора и заместителя государственного судьи (vice judex curiae regiaé). Товарищами персоналия по суду были не только прелаты и высшая светская знать, но и двое сведущих в юриспруденции протонотариев. Этот суд был более профессиональным, чем суд феодальных господ (надора, государственного судьи) и заседал (по крайней мере при Матяше) не время от времени, а постоянно. Позже по одному протонотарию появилось также в аппарате надора и государственного судьи. Персоналий и протонотарии считались специальными судьями: они представляли дела в суде и формулировали судебное решение. Протонотарии являлись членами Королевского совета и начальствовали над нотариями; под началом последних трудились писцы[55].

Таким образом, с 1502 г. Иштван Ве́рбёци, как королевский протонотарий, был не только вхож (как прежде) в Королевский совет, но стал его постоянным членом и заседал рядом со своим патроном Михаем Соби, в определенном смысле уже сравнявшись с ним. За счетй деятельности на посту протонотария Ве́рбёци приобрел широкую известность и авторитет среди дворянства. Он выезжал в провинцию для расследования дел, вел судебные процессы, формулировал решения. Королевский протонотарий присутствовал в многочисленных Государственных собраниях первой четверти XVI в., выступал там с речами, которые производили сильное впечатление на слушателей благодаря его ораторскому таланту, юридическим знаниям и политическим убеждениям. Он не только участвовал в составлении законов сословных форумов, что полагалось по должности, — многие из них составлялись под его непосредственным влиянием, а некоторые формулировал непосредственно будущий автор «Трипартитума». Не случайно немало утвержденных (а еще больше не утвержденных) королем постановлений Государственных собраний перекликаются с положениями «Трипартитума».

О возросшем влиянии Ве́рбёци свидетельствует следующий факт: начиная с этого времени он получает много земельных пожалований как от короля, так и от частных лиц, благодаря чему заметно увеличивает свое состояние, постепенно превращаясь из мелкопоместного дворянина в крупного земельного собственника[56]. Дарениями Иштвана Ве́рбёци не только благодарили за службу протонотария (например, умело проведенные им судебные процессы и т. п.), но и пытались повлиять на него как на политического деятеля. Так, в 1506 г. как раз во время заключения семейного договора между Уласло II и Максимилианом I Габсбургом[57] и последовавшего за этим обострения внутриполитической обстановки Иштвану пожаловал земли королевский канцлер, могущественный Дёрдь Сатмари[58]. Семейный договор был заключен в нарушение решений Ракошского Государственного собрания 1505 г., на котором вооруженные дворяне заявили королю, что в случае его смерти без наследника мужского пола они не признают наследственные права Ягеллонов по женской линии[59]. Решения этого собрания были сформулированы Иштваном Ве́рбёци, который к тому времени сблизился с могущественным магнатом Яношем Запольяи, одним из возможных «национальных» претендентов на венгерский трон. Собрание констатировало, что страна находится в ужасающем состоянии, ей грозит развал. Вину же за это дворянство возлагало на чужеземных королей, «которым не знакомы добродетели скифов; и вместо того, чтобы воевать, они пребывают в безделье, более того, часто грабят, угнетают и унижают народ более жестоко, чем враг»[60]. Роль Ве́рбёци как выразителя идей дворянства подчеркивает тот факт, что Государственное собрание 1505 г. проголосовало за сбор налога (2 форинта с «ворот») в пользу своего «спикера» — единственный случай в венгерской истории того времени[61]. Не стоит удивляться тому, что решения скандального Государственного собрания 1505 г. не были одобрены королем и, стало быть, не приняли силы закона. Возвращаясь к земельным пожалованиям в пользу Иштвана Ве́рбёци, следует также упомянуть, что в 1507 г. Михай Соби пожаловал «серому кардиналу» столько деревень с крестьянами, что этот дар перевесил дарение Дёрдя Сатмари[62].

Противостояние венгерского дворянства и короля в связи с названным договором продолжалось до 1508 г. За это время дворянство то вынуждало его объявить войну Максимилиану, то отказывалось короновать родившегося в 1506 г. сына Уласло II Лайоша, то добивалось от государя новых уступок и т. д. Если в начале этого конфликта часть высшей венгерской знати и дворянство выступали единым фронтом, то к середине 1506 г. двор склонил к компромиссу. Дворянство же согласилось признать принца королем только на Государственном собрании, созванном в мае 1508 г., при условии, что Лайош будет соблюдать все права и привилегии дворянства, а Максимилиан откажется от вмешательства во внутренние дела королевства[63]. Известно, что избрание и коронование Лайоша поддержал Иштван Ве́рбёци, и во многом благодаря его поддержке удалось преодолеть затянувшийся политический кризис в стране, ибо именно он уговорил дворянство согласиться на коронование на определенных условиях. Может быть, не случайно, что именно в 1507 и 1508 гг. он получает от короля самые крупные земельные пожалования[64]. Своим поступком он, правда, разочаровал рассчитывавших на трон Запольяи и их сторонников. Но нельзя исключить того, что в данном случае он поступил так из принципиальных соображений, поставив интересы короны выше интересов своей «партии», поскольку с вступлением на трон сына Уласло II открывалась перспектива укрепления того самого «национального» королевства, за которое переживал и боролся Ве́рбёци. Позже он и в других ситуациях не раз поступал подобным образом. Так, в 1525 г. в споре между короной и тем же Яношем Запольяи за выморочное имущество богатейшего магната Уйлаки Ве́рбёци Иштван — в то время уже надор — вынес решение о передаче этих владений в казну[65].

Одновременно со служебной и политической деятельностью Иштван Ве́рбёци работал над кодификацией венгерского права. Потребность в этом ощущалась уже давно. Но только Государственное собрание 1498 г. постановило, что необходимо записать те судебные обычаи, на основании которых протонотарии вершат суд. Работа над собиранием обычаев была поручена протонотарию Королевской курии Адаму Коллару[66]. Но он с заданием не справился, поскольку на Государственном собрании 1500 г. задача сформулировать и записать обычаи и законы страны возлагалась уже на судебных заседателей Королевской курии, а именно, на тех из них, которые выбираются из числа правоведов, «своими знаниями превосходящими всех других»[67]. Собрания 1504[68] и 1507 гг.[69] настоятельно требовали завершения данной работы. Благодаря распоряжениям, в конце концов, на свет появился и был представлен ноябрьскому Государственному собранию 1514 г. «Трипартитум» как результат кодификаторской деятельности королевского протонотария Иштвана Ве́рбёци.

Безусловно, роль «Трипартитума» в истории венгерского права переоценить невозможно. Но для историка это произведение значительно более интересно и показательно как памятник идеологии венгерского дворянства. Особая комиссия, составленная на Государственном собрании из дворян специально для изучения «Трипартитума» (в состав которой, между прочим, вошел и Михай Соби), пришла к выводу, что законы и обычаи в труде Ве́рбёци описаны «в правильном порядке» (recto ordine) и «должным образом» (debito modo), и рекомендовала их королю одобрить[70]. Дворянству свод законов и обычаев понравился. И не случайно. На его страницах получили выражение и те положения, которых дворяне уже смогли добиться, и те их чаяния, которые так и остались мечтой. Не вина комиссии и Ве́рбёци, что «Трипартитум», как уже упоминалось, не был утвержден Уласло II.

Изучая венгерские обычаи и законы, создавая из разрозненного материала некое правовое единство, королевский служащий и общественный деятель Иштван Ве́рбёци, прежде всего, исходил из интересов дворянства. Его задача заключалась в обосновании и формулировании прав и привилегий дворянства, уравняв его, с одной стороны, с высшей знатью, а с другой, — отделив прочной стеной от нижестоящих сословий: бюргерства и крестьянства. Статьи в труде известного юриста, касающиеся крестьян, полностью отражают его отношение к этому сословию и соответствуют наметившимся в то время тенденциям социально-экономического развития. Крестьянство низводилось до положения крепостных, навечно прикреплялось к земле и лишалось каких бы то ни было прав на собственность; предельно ограничивалось его правоспособность. В прикреплении крестьян к земле и резком ограничении их прав в первую очередь было заинтересовано многочисленное дворянство Венгерского королевства, по-своему приспосабливавшееся к условиям меняющейся рыночной конъюнктуры в Европе. «Крестьянские» статьи «Трипартитума» слово в слово повторяли статьи репрессивного закона, принятого после Крестьянской войны 1514 г. под предводительством Дёрдя Дожи, в подавлении которой Ве́рбёци принял личное и очень активное участие[71]. От бюргерства дворянство также защищалось установлением особого суда для дворянства в городах, всевозможными преимуществами в хозяйственной деятельности и торговле, сословными привилегиями.

Но главное состояло в том, чтобы определить статус и права дворянства перед лицом королевской власти и высшей знати. Отправной точкой для всех правовых построений Ве́рбёци является утверждение принципа una et eadem libertas («единая и одинаковая свобода»). «В Венгрии все прелаты, церковные начальники, господа бароны и остальные магнаты, а также дворяне и высокородные люди (proceres) с точки зрения их благородства и мирского имущества пользуются единой и одинаковой привилегией свободы, исключительности и освобождения от податей. И нет большей свободы для какого-нибудь господина и меньшей для какого-нибудь дворянина»[72]. Для обоснования этого тезиса Ве́рбёци обращается к вопросу о происхождении венгерского дворянства, пользуясь сведениями из истории венгров, изложенной Яношем Туроци в духе отражавшей воззрения венгерского дворянства XV в. скифо-гуннской концепции. Пришедшие из Скифии в Паннонию (нынешнюю Венгрию) предки венгров — гунны — в соответствии со своими обычаями установили порядок, согласно которому каждому воину по решению общины (communitas), по призыву выборных капитанов следовало явиться в ополчение с оружием. Те из древних венгров, кто не соблюдал этот обычай, были превращены в слуг (т. е. крестьян). Иные же, носившие оружие и воевавшие, стали господами (т. е. дворянами)[73]. Тем самым Ве́рбёци не только «отрезал» «простолюдинов» от «благородных», но и подчеркивал изначальное равенство всех благородных. Таким образом, цель данного исторического экскурса протонотария состояла в том, чтобы представить происхождение дворянства в таком свете, дабы стала очевидной справедливость тезиса una eademque libertas.

Ту же цель преследует Ве́рбёци, обосновывая на историческом материале право выбора короля дворянством. Точно так же, как «община» еще до первого короля, Св. Иштвана, выбирала из своей среды капитанов и ректоров, венгры «добровольно избрали своим королем и короновали» Иштвана[74]. Вследствие этого и вместе с этим община так же добровольно и с общего согласия передала королю право аноблирова-ния и право пожалования земельным владением, «украшающего дворян и отделяющего их от недворян». В указанном пассаже автор «Трипартитума» снова подчеркивает изначальное единство происхождения и равенство дворянства. Он сам формулирует данную мысль: «С этого времени от него исходит всякое аноблирование и две названные вещи, а именно делегирование и взаимная связь настолько переплелись, что неотделимы друг от друга и немыслимы друг без друга»[75]. Иными словами, все дворянство происходит от короля, но и королевская власть — от всего дворянства.

Равенство всего дворянства Иштван Ве́рбёци подкреплял через теорию Святой короны, которая в средневековой Венгрии была одной из основных политических идей: именно на короне базировались государство и королевская власть. Согласно этой теории, корона являла собой символ «божественного происхождения» королевской власти, которая в свою очередь означала и государственную власть. С усилением в Венгрии крупных феодалов, стремившихся ослабить королевскую власть и контролировать ее, понятие «Святая корона» в конце XIV – начале XV в. отделяется от короля и становится атрибутом действительной государственной власти и ее носителей, т. е. верхушки феодальной элиты. В начале XV в., отстранив на время от власти короля Жигмонда, баронский совет правил страной от имени Святой короны.

Основываясь на теории Святой короны, автор «Трипартитума» утверждал, что каждый дворянин в одинаковой мере является ее членом, а стало быть, в одинаковой мере находится под властью с его согласия выбранного короля и никого другого[76]. Дворяне, таким образом, защищались Иштваном Ве́рбёци от посягательств на их права со стороны магнатов. Из теории Святой короны автор «Трипартитума» выводит право дворян на участие в законотворчестве при короле. Хотя государю когда-то вместе с властью и было передано верховное право творить законы, он должен собирать народ и советоваться с ним[77]. Сформулированная теория выглядела многофункционально и звучала вполне актуально. Она обосновывала не только притязания дворян на равенство, но и выборность короля дворянами и их участие в отправлении власти — права, которые они столь рьяно отстаивали на Государственных собраниях начала XVI в. перед лицом Ягеллонов и Габсбургов. Для дворян именно положение об их нерасторжимой связи с королем было особенно притягательным[78].

Создание «Трипартитума», безусловно, еще больше подняло авторитет королевского протонотария не только среди дворян. Последовавшая за смертью Уласло II (13 марта 1516 г.) опустошительная борьба, развернувшаяся между «придворной» партией и «партией» баронов вокруг малолетнего Лайоша II, до предела накалила политическую обстановку в стране, которая оказалась на грани гражданской войны. Ни одна из партий не могла победить и уничтожить противника. В этой борьбе Ве́рбёци удалось завоевать доверие юного короля, который, очевидно, не только в благодарность за поддержку в вопросе о короновании в 1506 г., уже в августе 1516 г. сделал Иштвана своим персоналием. Он стал первым в венгерской истории персоналием из мирян, превзошел в этой должности своего патрона Михая Соби и поднялся на такую высоту в служебной иерархии, о которой простой дворянин не мог и помыслить. Как персоналий он уравнялся с двумя другими главными судьями королевства: надором и государственным судьей. Более того, он возглавлял Королевскую судебную палату, т. к. представлял в суде короля. На посту персоналия Ве́рбёци мог применить свои широкие познания в юриспруденции и опыт работы в системе судопроизводства. Пожалуй, на данной должности Иштван достиг вершины своей карьеры, хотя на этом его карьерный рост не закончился. Настоящий триумф ждал его впереди, когда в 1525 г. Государственное собрание избрало его надором королевства. Ве́рбёци, наконец, стал бароном. Однако на новом посту были необходимы в первую очередь не юридические таланты и знания, а дипломатический, политический и даже военный опыт. Ведь надор являлся посредником между двором и сословиями, был командующим войсками королевства, поддерживал контакты с находившимися в стране дипломатами других стран и т. д. С этими задачами Ве́рбёци не справился; его короткий путь надора закончился бесславно. На Государственном собрании 1526 г. одержавшая в тот момент победу «партия» баронов обвинила Иштвана в измене и добилась его осуждения. Для этого она смогла заполучить голоса дворянства, которое на предыдущем собрании обеспечило триумф Ве́рбёци. Он лишился всего: должности, имущества, влияния. Фактически он отправился в ссылку.

Этот чрезвычайно активный период в жизни Ве́рбёци достоин специального исследования. Для нас он важен в связи со становлением самосознания дворянства. Постепенно Иштван занял место стареющего Михая Соби, став вождем венгерского дворянства. Теперь он активно действовал на переднем плане, а глава дворянской «партии» Янош Запольяи оставался как бы в тени. От этого времени в архиве Ве́рбёци сохранилось большое количество всевозможных воззваний, меморандумов, проектов законов, набросков публичных выступлений. И Ве́рбёци, и идущее за ним дворянство в последнее перед Мохачем десятилетие осмелели, как никогда раньше. Дворяне предъявляли все больше притязаний на участие во власти. Они съезжались на частые Государственные собрания не только по призыву короля, но и самостоятельно, вопреки его воле. Решения таких собраний Лайош не признавал. Но даже созванные королем сословные съезды не раз распускались, поскольку принимали законы, не отвечавшие интересам верховной власти. Дворяне добились, чтобы их представители контролировали казну. Они требовали смещения неугодных им сановников. Король то шел на уступки, то брал свои обещания обратно, чем еще больше раздражал дворян. Так, сильнейший скандал разразился в 1523 г., когда дворяне потребовали отставки надора Иштвана Батори, против которого они выдвинули тяжелые обвинения. Монарх был вынужден уступить, но выборов нового надора не назначил. Возмущенная этим «партия», возглавляемая Ве́рбёци и Запольяи, на Государственном собрании 1524 г. обрушилась на государя с обвинениями, что он не предпринимает никаких шагов по спасению родины от надвигающейся турецкой угрозы. Они заявили — если не достигнут согласия с королем, будут действовать самостоятельно[79]. В ответ на это Лайош II пошел на обострение ситуации — вернул на должность надора Иштвана Батори, а дворянских представителей исключил из Королевского совета. Тогда Иштван Ве́рбёци, несмотря на запрет короля, созвал новое Государственное собрание, куда поголовно во всеоружии явились дворяне. Он выступил с большой речью о бедственном положении страны, назвав ответственными двор и баронов. Именно на этом Государственном собрании его избрали надором[80]. Были заменены и другие высшие сановники королевства: канцлер, казначей, государственный судья[81].

В соответствии со своими решениями дворянство осмелилось вести самостоятельную внешнюю политику. В Германию, Венецию, Рим посылаются посольства с просьбой помочь против турок. Во главе этих посольств стоял Иштван Ве́рбёци. Однако внешнеполитические миссии закончились неудачно, отчасти из-за его политической недальновидности (он добивался поддержки кандидатуры Лайоша на императорских выборах 1519 г.), отчасти из-за невыгодной внешнеполитической конъюнктуры.

В борьбе за венгерскую корону между Фердинандом I Габсбургом и Яношем Запольяи после Мохачской катастрофы 1526 г. Ве́рбёци занял сторону последнего. Запольяи, короновавшись, назначил Ве́рбёци канцлером. Иштван пережил своего господина, а также вторую катастрофу Венгрии: занятие Буды турками в 1541 г. Турецкий султан Сулейман, знавший Ве́рбёци по дипломатической миссии в Стамбуле, назначил его верховным судьей венгров на завоеванных территориях. Через год он при невыясненных обстоятельствах умер.

Итак, в деятельности Иштвана Вербеци, как в зеркале, отразилось складывание сословного самосознания и оформление идеологии венгерского дворянства. Юрист, автор «Трипартитума» помог дворянству осознать и определить свое место в общественной и политической жизни, озвучить свои требования, получить доступ к власти и участвовать в управлении государством. Что же из этого в конечном счете получилось? И получило ли дворянство то, чего добивалось? На данный вопрос нет однозначного ответа, но, тем не менее, он скорее отрицателен. Дворянство не смогло осуществить свой главный лозунг una et eadem libertas. Ведь даже поголовное присутствие дворян на Государственных собраниях довольно скоро изжило себя, т. к. было слишком обременительным для большинства. Хотя дворяне и мечтали о равенстве с высшей знатью и независимости от нее, это не представлялось реальным ни до Ве́рбёци, ни при нем, ни после него. Сеньориально-вассальные связи не только сохранялись, во время турецких войн они даже переживали последний ренессанс. Сам Иштван своим восхождением был в немалой степени обязан тем, у кого он состоял на службе (Соби, Запольяи и др.). Политические группировки знати манипулировали дворянской массой в своих интересах. Политическая программа самого дворянства также основывалась на его узкосословных интересах, была невнятна. Идея «национального» королевства в том виде, в каком ее формулировали дворяне, только ослабляла центральную власть, не учитывала конкретной международной обстановки и способствовала ожесточению внутриполитической борьбы. В социальном плане дворянское самосознание также сильно отдавало прошлым. Отношение дворян к низшим сословиям, сформулированное Ве́рбёци в «Трипартитуме» и законах Государственных собраний начала XVI в., подавляло крестьянство и бюргерство, ограничивало их хозяйственные возможности и юридически принижало, прежде всего, крестьян до положения крепостных. Сам Иштван в этом вопросе занял откровенно реакционную позицию; благодаря его формулировкам дворяне осознали себя полными господами прикрепленного к земле крестьянства, несмотря на то, что антикрестьянский закон 1514 г. не был утвержден. Тем не менее, положительное содержание в поведении венгерского дворянства той эпохи все же имелось. Стремясь продвинуться вверх по общественной лестнице, улучшить свое материальное положение, многие дворяне связывали свою жизнь со службой королю и государству. В первую очередь из их числа стало формироваться чиновная бюрократия. В этом смысле Иштван Ве́рбёци представляет собой очень яркий пример, пусть и не самый типичный.

Последний пост Ве́рбёци и его смерть в чем-то символичны. Поднявшись вместе с дворянством — и благодаря дворянству — на такую высоту политической и служебной карьеры, о какой трудно было помыслить провинциальному мелкопоместному дворянину, он не смог удержаться на Олимпе — и рухнул с высоты. Случилось это не только по причине завоевания Венгрии турками. Идеология, выросшая на сформировавшемся в ту же эпоху самосознании венгерского дворянства, оказалась в тупике.

Глава II Миклош Олах и его интерпретация гуннской концепции происхождения венгров

Концепция происхождения венгерского народа от гуннов доминировала в венгерской средневековой хронистике и в общих чертах сохранялась вплоть до научных открытий XIX в. С этого времени исследования ученых, обращающихся к данной теме, концентрируются на том, чтобы обнаружить корни этих взглядов: истоки связываются с Gesta Hungarorum венгерского Анонима начала XIII в. (т. н. Magister Р.) или восходят к более ранним истокам западноевропейского или византийского историописания. Неисчерпанной темой в изучении вопроса остается выявление действительных связей между этими двумя этносами[82]. В разные периоды венгерской истории у представлений о венгерско-гуннском родстве была разная идеологическая нагрузка, но в любом случае утверждалась мысль о выдающемся месте Венгрии и венгров среди европейских стран и народов. Это было воспринято гуманистической историографией, в том числе одним из выдающихся ее деятелей в Венгерском королевстве Миклошем Олахом (1493–1568). Однако его интерпретация заметно отличалась от ранее существовавших, т. к. отражала новые исторические реалии, складывавшиеся после трагического поражения венгров в битве при Мохаче (1526 г.). В данной главе воззрения венгерского гуманиста рассматриваются на основе двух его небольших, но чрезвычайно ярких сочинений — «Венгрия» и «Аттила»[83].

Миклош Олах (1493–1568) — крупный венгерский государственный и религиозный деятель, гуманист[84]. Почти вся его жизнь была связана с дворами венгерских монархов — сначала Ягеллонов, позже Габсбургов. После поражения венгров при Мохаче в 1526 г. и воцарения на венгерском престоле Фердинанда I Олах, как секретарь, сопровождал в эмиграцию вдову Лайоша II, королеву Марию Габсбург[85]. С 1531 г. он находился в той же должности при Марии, назначенной Карлом V правительницей Нидерландов, и принимал активное участие в организации политической, дипломатической, культурной жизни брюссельского двора. Не в последнюю очередь благодаря его тесным контактам с гуманистами разных стран, в том числе с Эразмом Роттердамским, двор Марии в Брюсселе стал одним из заметных центров европейской гуманистической культуры[86]. Вернувшись в 1542 г. на родину, Олах через некоторое время возглавил венгерскую католическую церковь, став архиепископом Эстергомским и Верховным канцлером Венгерского королевства[87]. С его именем связано начало Контрреформации в Венгрии, в проведении которой примас венгерской церкви, гуманист силовым методам предпочитал просвещение. К заслугам Миклоша Олаха перед национальной культурой относится основание нескольких гимназий, одна из которых — в Надьсомбате (совр. Трнава) — стала предшественницей первого университета на территории Венгерского королевства. Он собрал две заметные библиотеки (в Вене и Трнаве), поддерживал книгоиздательство. Меценатство канцлера-гуманиста отличалось разносторонностью, в первую очередь он старался помочь талантливой молодежи. При его поддержке в итальянских университетах учились будущие венгерские гуманисты Я. Жамбоки, М. Иштванфи, а также Ф. Форгач.

Упомянутые сочинения «Венгрия» и «Аттила» Олах написал в 1530-е гг. в эмиграции, глубоко переживая трагедию Мохача и последовавшего за ней крушения королевства. Оба текста написаны на латинском языке и в немалой мере обращены к европейской общественности с целью привлечь внимание к Венгрии, побудить христианскую Европу защитить ее передовой бастион от завоевания османами. Первое произведение замышлялось Миклошем Олахом как вступление к историческому повествованию[88]. В нем дается подробное географическое описание Венгрии, перечисляются ее природные богатства — благородные металлы, медные, соляные рудники, изобилие лесов и т. д. Он обращает внимание и на сельское хозяйство — виноградарство, скотоводство, хлебопашество и т. п., благодаря которым королевство не без основания считалось кладовой немалой части Европы. Венгрия в описании гуманиста выступает как райская страна, которую нельзя терять[89].

В «Аттиле» Миклош Олах раскрывает перед читателем картину былой славы Венгрии и в то же время создает историческую модель ее успеха и провала. Он был первым писателем, обратившимся к далекому историческому прошлому Венгрии после Мохача. Для него «Аттила» — не часть традиционной хроники, а своего рода политический памфлет-размышление над судьбой родины. Олах одним из первых венгерских интеллектуалов попытался дать объяснение произошедшей трагедии и найти пути назад к эпохе процветания страны, обратившись к далекому историческому прошлому, к истории гуннов и их вождя Аттилы, а через них — к истории венгров.

Главным источником в создании исторического сочинения для венгерского гуманиста послужила «Хроника» Яноша Туроци[90], ставшая высшим достижением позднесредневековой венгерской хронистики. Из нее черпали материал для своих произведений итальянские авторы-гуманисты (Пьетро Рансано, Антонио Бонфини, Марцио Галеотти[91]), работавшие в последние десятилетия XV в. при дворе Матяша Корвина и создававшие по заказу короля исторические труды о Венгрии, в первую очередь о нем самом. Молодой Олах, живший до Мохача при королевском дворе в Буде (с 1510 по 1526 гг.) и имевший доступ к знаменитой королевской библиотеке, несомненно, был знаком с их творчеством и опирался среди прочего и на труды коллег-интеллектуалов — не столько в отношении содержания, сколько подачи и осмысления материала.

В то же время между гуманистической историографией эпохи короля Матяша и работами Олаха имелись существенные различия. Оба итальянца ставили в центр изложения фигуру Матяша — нового ренессансного правителя, обладающего огромными личными достоинствами, благодаря которому Венгерское королевство и венгерский народ достигли своего наивысшего расцвета[92]. Миклош служил Габсбургам и не мог превозносить их противника — короля Матяша, мечтавшего об императорском титуле и отнявшего у прадеда Фердинанда I Фридриха III земли, титулы и даже любимую резиденцию — Вену, сделав ее столицей своих владений[93]. Тем не менее, в построении модели личности сильного правителя, каким Олах изображает Аттилу, автор исходит из образца, созданного Антонио Бонфини на примере Матяша Корвина. Кроме того, перед домохачскими итальянскими гуманистами и Олахом при написании исторических трудов стояли разные задачи. Рансано и Бонфини прославляли современного им правителя и королевство в период его наивысшего могущества. Миклош же писал в период гражданских войн, упадка и распада королевства. Он пытался проанализировать глубинные причины национальной трагедии и обдумывал возможные пути спасения и средства для восстановления своей некогда великой и прекрасной родины. Спасение Олах видел в венгерском народе, который в далеком прошлом обрел эту счастливую страну. Впрочем, автор исследовал не действительную историю, а использовал ее в качестве канвы для создания своей нравственно-исторической концепции.

Итак, важную позицию в исторической концепции Миклоша Олаха занимает венгерский народ, его происхождение (этническое и географическое), определение места, которое принадлежит ему в истории среди европейских народов. Вслед за Туроци и другими авторами он использовал давно сложившееся в венгерском средневековом историописании представление о венгерско-гуннском родстве, хотя, как отмечал сам Туроци, споры вокруг ранней истории венгров не утихали и в его время[94]. Это обстоятельство в свою очередь не могло не найти отражения в этнической картине, нарисованной и Яношем Туроци, и Миклошем Олахом. Для обоих гунны и венгры — один народ. Автор «Аттилы» одинаково пользуется обоими этнонимами: для него гунны — венгры, а венгры — гунны; при этом гунны, безусловно, — «наши». «Наши решили…», «наши отступили», «венгры перешли Дунай…» и т. д. — пишет он о событиях, связанных с гуннами-венграми[95]. В изложении гуманиста варварские народы, покоренные Аттилой, попали под «власть венгров»[96], а находившиеся под властью вождя гуннов земли стали «Венгерской империей»[97]. В то же время для него особую важность имело то обстоятельство, что, продвигаясь от Дона в западном направлении, гунны в начале IV в. «впервые разбили лагерь» на берегах Тисы[98], заняли Паннонию. Под Паннонией в современную Олаху эпоху обычно понималась Венгрия. Писатель хотел подчеркнуть факт первого «обретения родины», т. е. будущей Венгрии, венграми-гуннами. В третьей главе «Венгрии» он описывает, как гунны под предводительством семи вождей, среди которых назван и Аттила (!), в 373 г. покинули Скифию (в данном случае автор имел в виду Приазовье) и вместе с женами, детьми, рабами, стадами отправились на Запад, чтобы завоевать его и «обрести родину». Он приводит свидетельства того, что венгры-гунны переправились через Дунай в районе современной Олаху Буды и дали названия ряду населенных пунктов в этой местности[99].

Как и другие историки (в том числе Туроци), рассказывая о происхождении венгров, писатель охотно обращается к мифу о Хуноре и Магоре, от которых будто бы произошли гунны и венгры. Разное наименование, по сути, одного народа, он объясняет просто: от обоих братьев произошли гунны, но по имени Хунора их стали называть hungari, а по имени Магора — magyarok, чему на венгерском языке соответствует латинское Hungari[100]. Эта «растиражированная» хронистикой легенда — не просто дань автора историографической традиции, в концепции Миклоша Олаха она наполнена особым смыслом. Во-первых, в очередной раз подтверждалось венгерско-гуннское родство. Дополнительным аргументом в пользу привлечения мифа могло быть осознание писателем-гуманистом его принадлежности к древнему пласту венгерского фольклора. Наконец, языческий миф был адаптирован христианской традицией, сделавшей Хунора и Магора потомками ветхозаветного Ноя.

Олах касается и распространенного в литературе мнения о происхождении гуннов от скифов, но подходит к нему с большой осторожностью, ограничившись констатацией подобной точки зрения у древних авторов, но напрямую не присоединяясь к ней[101]. К скифам, которые больше тысячи лет держали под своей властью огромные территории и многочисленные народы, гуманист относится с большим уважением[102]. Он перечисляет их победы над Дарием, Киром, Александром Македонским, ссылаясь на Помпея Трога[103]. Олах вообще высоко ценит военную силу любого народа. Не исключено, что по этой причине он упоминает об имеющемся в современной ему литературе мнении о происхождении монголов и турок от скифов, хотя, судя по всему, не поддерживает его. Зато автор не обходит вниманием их завоевания в Азии и Европе, покорение ими других народов[104]. Можно предположить, что для него обращение к скифам — повод задуматься над причиной мощи народов, оставивших заметный след в истории — особенно тех, с кем так или иначе были связаны венгры-гунны. Хотя Олах прямо не поддерживает мнения о скифском происхождении венгров-гуннов, а только как бы намекает на это, для него достаточно уже того, что его соотечественники пришли из Скифии, чтобы быть приобщенными к историческому величию скифов. Он не раз ссылается на скифские обычаи, воспринятые гуннами-венграми, по которым они вступают в бой, хоронят погибших в сражении вождей, вооружаются, одеваются и т. д.[105] Олах рассказывает и о самом известном обычае скифского происхождения — обносить по гуннским становищам окровавленный меч в знак начала войны[106], сохранявшемся в Венгрии, как известно, еще в XVI в. Венгерский юрист Иштван Ве́рбёци в начале XVI в. приводит этот древний обычай в своем знаменитом «Трипартитуме» в качестве аргумента при объяснении причин разделения венгерского общества на свободных (дворян) и рабов (крестьян). Те из древних венгров, кто откликнулся на призыв выступить в поход, увидев знак войны — окровавленный меч, стали воинами, сохранили свободу, получили привилегии[107]. Те же, кто струсил и остался дома, попали в вечное рабство. Олах полностью воспринял эту интерпретацию древнего обычая, перенеся его на гуннов. Таким образом, он прослеживает связь скифско-гуннской древности с венгерской современностью по всем линиям, в том числе и по социальной.

Для автора «Аттилы» важна связь венгров-гуннов эпохи Аттилы не только со скифами, но и с римской древностью, которая играет в его исторических взглядах не меньшую роль, чем скифский компонент. Олах рассматривает гуннов и Аттилу как важный — даже решающий — фактор поздней римской истории, строя на нем свою концепцию рождения и умирания империй[108]. В его изложении гунны покорили большинство варварских племен, наводнивших Европу в эпоху Великого переселения народов, и направили их против Римской империи, которая в результате рухнула под их ударами. В центр этого движения варваров, инспирированного гуннами, писатель поставил Аттилу. Именно он стал предводителем того народа, с помощью которого смог создать огромную империю, покорить и вынудить платить дань многие народы, заставить считаться с собой и императоров, и варварских королей. Аттила и его народ должны были служить примером для венгров трагической первой половины XVI в.

В рассказе об Аттиле правда переплетается с вымыслом, а его жизнь оказывается такой долгой, что скорее напоминает сказочного героя. Выше уже упоминалось, что Олах называет Аттилу среди семи вождей, с которыми гунны в 373 г. отправились из приазовских степей на завоевание Запада. Выборы Аттилы (и его брата Буды) королем гуннов он относит к 401 г.[109] В соответствии с этой датировкой, ко времени смерти в 452 г. (Олах связывает ее с 454 г.) возраст Аттилы перевалил за 100 лет. Сам Олах, споря с другими авторами, писавшими о гуннах, настаивает на том, что Аттила прожил 124 года, и не видит в этом ничего особенного, аргументируя будто бы богатырским здоровьем вождя гуннов[110]. Современниками Аттилы, которые так или иначе оставили след в его жизни, писатель называет многих выдающихся личностей той эпохи, в том числе тех, кто жил или мог жить как до, так и после него. В повествовании то и дело появляется некий веронский Детрик, как современник и соперник Аттилы[111], союзник некоего вымышленного венгерской исторической традицией Матерна[112]. В знаменитой битве на Каталаунских полях, в изложении Олаха, против Аттилы на стороне Аэция будто бы воевал Меровей и т. д.[113] Но Олаха, по всей видимости, не волновали возможные нелепости и противоречия: долгий жизненный путь Аттилы был нужен автору, чтобы вместить в пределы человеческой жизни все великие деяния гуннов и их вождя. Но еще более важным для писателя-гуманиста было изобразить картину полнокровное™ державы Аттилы — от ее рождения до крушения. Но поскольку, как известно, «империя», созданная королем гуннов, не пережила своего творца, то Олаху было необходимо, по крайней мере, «растянуть» пределы жизни Аттилы.

Миклош Олах подробно рисует сложный и противоречивый портрет Аттилы. Внешне он был скорее непривлекателен: лицо темное, горящий взгляд, в котором отражалась жестокость, редкая борода, плоский нос; он похотлив. Но вождь гуннов обладает качествами, которые не только ставят его во главе целого народа, но и делают способным завоевать Запад и создать свою державу. Как воина, его отличает физическая выносливость, личная доблесть, бесстрашие, находчивость, хитрость, опытность в военном деле, огромная сила воли. Когда надо, он идет впереди своих воинов, с которыми разделяет все тяготы боевой жизни[114]. Его военная стратегия основана на активности: он всегда нападает первым, даже если должен обороняться; и он всегда находит повод для нападения на того, кого считает врагом[115]. По мысли Олаха, Аттила поступает так для того, чтобы противник не успел собрать из других народов дополнительные войска, день ото дня увеличивая таким образом свою силу[116]. Подобной подачей материала писатель явно отсылал читателя к печальным событиям современной ему эпохи, когда венгерские правители, правящая элита мало занимались обороной страны, позволяя туркам медленно продвигаться к границам Венгрии, захватывать ее владения еще до того, как случилась мохачская трагедия.

Аттила безжалостен к надменным и непокорным, но милосерден к тем, кто идет к нему на поклон и признает его власть. Так, во время своего разрушительного похода по Галлии (после битвы на Каталаунских полях) он великодушно обошелся с городом Труа, епископ которого встретил короля гуннов с почетом: гунны спокойно прошли через город и не тронули его; более того, даже вернули в него бежавших жителей[117]. Олах рассказывает трогательную историю о том, как Аттила спас от самоубийства отчаявшуюся мать семерых дочерей и с миром отпустил их, снабдив всем необходимым для безбедного существования[118]. В то же время жителей Реймса, защищавших свой город, и их епископа Никазия, бросившего Аттиле обвинение в жестокости, тот не пощадил[119]. Огнем и мечом он прошел по северу Галлии, опустошив Нормандию, Фризию и соседние земли, не признавшие его власть[120].

Но вождь гуннов не только воин и военачальник, но и выдающийся государственный деятель, политик. Писатель-гуманист изображает Аттилу решительным, деятельным, дальновидным правителем, озабоченным только тем, чтобы возвеличить и обогатить свой народ. Аттила ненавидит лень и безделье, которым, как известно, отводилось одно из первых мест среди пороков, порицавшихся гуманистами. Олах приписывает Аттиле дипломатические таланты: он не без успеха старался разными средствами привлечь к себе другие народы, заключал военные союзы со многими правителями: с германцами — против Византии и Римской империи, с римскими полководцами — против германских королей и т. д. Так, он то воевал с Теодорихом (скорее всего, не Великим), то шел на союз с ним ради завоевания Галлии[121]. В характеристике дипломатии Аттилы также можно увидеть сравнение с дипломатией венгерских Ягеллонов, не сумевших добиться помощи Европы против турок.

Вождь гуннов прекрасно отвечал качествам правителя не только в военное, но и в мирное время: издавал законы, устанавливал и вершил среди своего народа правосудие, т. к., по утверждению Олаха, Аттила «прекрасно понимал, что для укрепления государства законы необходимы не меньше, чем оружие»[122]. Его законодательная деятельность благотворно сказывалась и на отношениях с соседними народами, которые, увидев, что под властью законов гунны принимают цивилизованные обычаи, становятся более выдержанными и справедливыми, потянулись к гуннам и их вождю[123].

Характеризуя Аттилу, Миклош Олах не мог не приписать своему герою качеств, дорогих ему, как гуманисту. Для этого он широко пользуется принятым в гуманистической историографии приемом — вставными речами. Его Аттила прекрасно знаком с римской риторикой, красноречив: перед битвой на Каталаунских полях он произносит перед своими войсками длинную, вдохновенную и зажигательную речь, изобилующую высокими понятиями «родина», «честь», «слава», «героизм» и т. д. Он говорит о смертельной опасности, которая угрожает «нашей стране, власти, благу, жизни»[124]. Его призыв звучит чуть ли не как «родина в опасности». Но о защите какой родины гуннов может идти речь, когда они воюют в сердце Галлии? Конечно, и в этом случае можно увидеть актуализацию Олахом древней истории и обращение к современникам с призывом защищать Венгрию от турок.

Таким образом, автор «Аттилы» представляет читателю правителя, если и не совсем ренессансного, то, во всяком случае, наделенного многими чертами такового. В его рассказе гунны выбирают Аттилу своим королем, потому что он выделялся среди других вождей не только физической силой, но и силой духа. Аттила Олаха напоминает князя Макиавелли: в рассуждениях гуннов он обладает доблестью (virtus), необходимой не только для того, чтобы заполучить власть, но и для того, чтобы ее сохранить[125]. Важное место в жизни Аттилы венгерский гуманист отводит фортуне, «госпоже над всем». Он в немалой степени полагается на нее в своих планах и поступках[126]. Так, она посулила ему победу над римлянами и их союзниками в галльской войне. Да и по мнению народа, выбиравшего короля, его избранник был баловнем фортуны[127]. И если уж Миклош Олах не мог напрямую вспоминать благословенные для Венгрии времена Матяша Корвина и превозносить этого ренессансного в описании итальянских биографов короля, то он взял реванш, изобразив Аттилу в соответствии с современной, в его представлении, моделью правителя.

Однако Аттила как правитель и полководец может существовать только в тандеме со своим народом. Венгры-гунны в изображении Миклоша Олаха повторяют своего вождя, что делает их достойными друг друга. Народ сплочен, смел, безгранично предан предводителю, бесконечно уважает его. В этом автор «Аттилы» видел залог успеха гуннов-венгров. Здесь также можно проследить аналогии с венграми эпохи Матяша Корвина. Среди современников Олах находит прямых потомков именно тех венгров — трансильванских секеев, составлявших часть населения современной Олаху Трансильвании[128]. Автор уделяет много места для характеристики этих, по его убеждению, потомков гуннов. Секеи — свободные воины, живут общинами, которые возглавляют избранные из наиболее древних и именитых семей капитаны; они ведут сородичей на войну, вершат суд. Среди них сохраняется равенство, важные дела общины они решают сообща на общем сходе. Не несут тягла, никому не платят податей — даже королю, но обязаны лишь в определенных случаях (коронация, женитьба, рождение сына) поставлять ему определенное число волов. Над ними нет никакой власти, кроме власти короля и посланного им воеводы (ишпана). Секеи, подобно гуннам, чрезвычайно воинственны; они не терпят малейшего попрания своих свобод и прав; если такое случается, отвечают восстаниями, ибо свободу ставят выше всего человеческого на свете[129]. Олах приводит свои воспоминания о подобных мятежах, в подавлении которых принимал участие его отец Иштван Олах. Писатель подытоживает: секеи до сих пор не забыли древних скифских обычаев и свобод. Рассказом о секеях Миклош Олах завершает свое сочинение — и не случайно. «И сейчас, — пишет он, — по первому призыву, секеи способны собрать и выставить 50-тысячное боеспособное войско»[130]. В секеях, таким образом, он видит то сохранившееся ядро древних венгров-гуннов, которые способны возродить былое величие страны.

Созданная Олахом модель «правитель — народ» не играла бы всеми красками, если бы автор не противопоставлял ей другую сторону — тех, с кем воевали гунны-венгры, в кого они вселяли страх. Авторы, писавшие о гуннах и Римской империи до Миклоша Олаха, видели в противниках Аттилы и гуннов только их невинных жертв, которые могут надеяться на утешение лишь на том свете: дети, женщины, старики, страстотерпцы, поруганные девы, разграбленные и разрушенные города и земли и т. п. Перед лицом этой безумной жестокости гуннов нет защиты, они все сметают на своем пути. В данной точке повествования Миклош Олах в «Аттиле» привносит в литературу о гуннах новое восприятие. Он обращает внимание не только на те обстоятельства, которые помогали язычникам одерживать победы, но также и на те, которые послужили причиной поражений христиан: их развращенность, неорганизованность, недисциплинированность, разногласия и распри между ними, религиозную и политическую разобщенность, предательство, чванство и высокомерие. Олах выдумывает эпизод разговора Аттилы с одним отшельником накануне решающей битвы на Каталаунских полях. В уста отшельника автор вкладывает уничижительную характеристику римлян-христиан, противников гуннов, и объясняет их победы глубоким разложением римского общества[131]. Автор явно проводит параллели с современным ему венгерским социумом. Внутренние распри венгров и европейских правителей, взаимная ненависть, леность королей не раз упоминаются Олахом как причины поражения современных ему венгров в борьбе с турками. Турок он, понятно, ненавидит, но в то же время проводит аналогии между ними и гуннами времен Аттилы. Турки не растеряли тех качеств, которые в свое время позволили сначала скифам, а затем гуннам-венграм завоевать половицу Европы. Обращаясь к более ранней турецкой истории, Миклош Олах упоминает Тамерлана с его победоносными походами против тех же османов[132].

Писатель-гуманист, как упоминалось, затеял свой труд не как обычную хронику. Он искал причины «погибели» современной ему Венгрии, а также средства, с помощью которых можно восстановить ее былое величие. В этом последнем вопросе автор «Венгрии» и «Аттилы» отразил настроения и взгляды многих европейцев начального периода Реформации, с которой совпал новый этап османской экспансии в Европе, когда и католики, и протестанты обвиняли друг друга в обрушившихся на Европу бедствиях. В «Аттиле» Олах приводит эпизод осады гуннами Реймса. Город не хотел сдаваться, и его жители обратились к епископу Никазию за советом, что делать в этой безвыходной ситуации. Тот объясняет своей пастве, что Аттила с гуннами послан на них Господом за их грехи (грехи перечисляются с большой подробностью). «Господь предает нас в руки врага и варваров, чтобы мы своими страданиями искупили наши грехи и радостно воспарили бы к райской жизни». Епископ призывает своих сограждан покориться участи, претерпеть муки и получить за это небесную награду, которую Господь назначает истинно верующим. Он призывает не проклинать врагов и мучителей, а молить Бога о том, чтобы Он обратил и их в истинную веру[133]. В уже упоминавшемся выше разговоре Аттилы с отшельником накануне битвы на Каталаунских полях последний попытался отрезвить собеседника, поставить предел его честолюбию и гордости. Старец объясняет Аттиле, что тот не свободен в своих поступках, а является проводником воли Господа, Который вручил ему в руки меч, дабы сокрушить грехи христиан. И Бог до тех пор позволит Аттиле орудовать этим орудием, покуда на то будет Его воля[134]. Миклош Олах, когда писал сочинения в 1530-е гг., думал так же, как и на раннем этапе своей деятельности Мартин Лютер и многие другие европейские религиозные мыслители (да и рядовые верующие) той эпохи: турки насланы за грехи, у христиан нет возможности и права сопротивляться им вооруженным путем, т. к. это бесполезно, пока они не вернутся к истинной вере[135]. Позже оба изменили свои взгляды. В состоянии войны Венгрии с турками Олах — глава венгерской церкви и королевской канцелярии — не мог призывать соотечественников к пассивности.

Как отмечал крупнейший исследователь истории венгерского гуманизма и творчества Миклоша Олаха Петер Кульчар, воспроизведенная писателем концепция гуннско-венгерского родства как нельзя лучше отвечает взглядам ренессансных авторов на историю. Они рассматривали ход истории человечества как органический процесс, который непрерывной цепью движется от рождения через расцвет — упадок — гибель — возрождение — к бесконечности. В таком виде (понимании) они воспринимали настоящее как инкарнацию прошлого. В существующих или возникающих институтах, нациях, государственных образованиях, городах они как бы приветствовали возрождение прошлого. Процветавшая когда-то Римская империя пришла в упадок, погибла, столетиями о ней не было слышно, пока она, благодаря Карлу Великому, не всплыла снова, опять стала развиваться. Некогда знаменитая римская фамилия Корвинов надолго пропала с горизонта истории и пребывала в забытьи, пока Хуняди не извлекли ее оттуда[136]. Венгры, по убеждению Миклоша Олаха, в этом плане могли считать себя «везунчиками». Они всегда знали, что являются потомками гуннов. Общеизвестный факт нужно было только наполнить новой теорией: огромная гуннская империя оказалась уничтожена вихрем истории, но по законам природы возродилась под новым именем при Иштване Святом, а потом — при Матяше. Затем — при Миклоше Олахе — наступил период нового упадка, за которым следует ожидать нового возрождения. Венгерское королевство в своей истории, начиная с Арпадов, династию которых Олах напрямую связывает с гуннами и Аттилой[137], повторяло истЬрию империи Аттилы.

Глава III Представления венгерского дворянства о Святой короне в начале XVII в. (по трактату Петера Реваи)

В 1606 г. закончился первый вооруженный конфликт между австрийскими Габсбургами и венгерскими сословиями. Примирение было оформлено Венским миром, условиями которого предусматривалось возвращение в королевство Святой венгерской короны, увезенной оттуда в Австрию в 1551 г.[138] Статья 4 гласила: «Жители королевства просят Его Величество, чтобы по установлению более мирного времени корона (как это принято в других странах) вернулась в Венгрию, в Пожонь»[139].

Однако, несмотря на договор, венграм пришлось с оружием в руках отвоевывать Святую корону у Рудольфа II Габсбурга. Только потерпев под Прагой поражение от венгерских и австрийских войск, возглавляемых эрцгерцогом Матиасом, Рудольф был вынужден в конце июня 1608 г. в Либене подписать свое отречение от венгерского престола и передать венгерскую корону вместе с королевскими инсигниями Матиасу, претенденту на венгерский трон, которого поддерживали венгерские сословия[140].

Спустя четыре месяца, венгерское государственное собрание, созванное в конце октября 1608 г., ратифицировало Венский мир. Статья о короне вошла в его решения в расширенном виде, с учетом произошедших за это время бурных событий: «Поскольку Его Императорское Величество (Рудольф II — Т.Г.) корону королевства и древние инсигнии вместе с королевскими книгами и грамотами передал и препоручил не только Его Королевскому Величеству как правителю Венгрии (Матиас II — Т.Г.), но также и присутствовавшим тогда при этом сословиям, более того, даже и отсутствующим гражданам королевства (передачу которой Его Величеству те даже подтвердили), то по этой причине сословия этой страны по праву требуют, чтобы упомянутую корону в силу статей Венского мира, а также в соответствии с тем, как этого требует древний обычай страны, немедленно привезли сюда, в Пожонь[141], и чтобы после коронации Его Святейшего Королевского Величества ее оставили в стране в руках тех, кто будет выбран для ее хранения из числа светских лиц, прирожденных венгров»[142]. Матиас Габсбург, избранный на этом Государственном собрании королем Венгрии, был коронован привезенной им с собой в столицу Венгерской державы Святой венгерской короной, или иначе, короной Св. Иштвана.

Чтобы самая дорогая для венгров святыня впредь не покидала пределов королевства, этим же Государственным собранием восстанавливался упраздненный в связи с вывозом короны из Венгрии институт хранителей Святой короны. Местом хранения короны определялась королевская крепость в Пожони (совр. Братиславе), поскольку Вышеградская крепость, где до 1526 г. помещались королевские инсигнии и корона, была захвачена турками, а Пожонь после этого стала на долгое время столицей королевства и местом коронаций венгерских королей. Для хранения короны сословия на Государственном собрании избирали из числа баронов двух достойных. В 1608 г. ими стали верховный ишпан комитата Туроц Петер Реваи и верховный ишпан комитата Пожонь (столичного комитата) Иштван Палффи Эрдёди — императорские и королевские советники[143]. Два хранителя были нужны не только для того, чтобы обеспечить лучшую безопасность оберегаемого объекта, но и для взаимного контроля. В истории Святой короны, особенно в XVI в. с его военными и политическими пертурбациями, корона не раз становилась заложницей политических игр в руках ее хранителей[144].

Был разработан строгий регламент, обеспечивавший безопасность короны, подробно описанный в статье 16 законов 1608 г. Святая корона вместе с прочими коронационными инсигниями в соответствии с точной описью передавалась хранителям в торжественной обстановке в Пожоньской крепости в присутствии определенного числа представителей высшей знати. На их глазах корона помещалась в специальный ларец, и семь высших сановников королевства (надор, трое прелатов и трое баронов) опечатывали ларец своими печатями. В Пожоньской крепости, помимо положенного ей гарнизона, размещалась вооруженная охрана короны, оплачиваемая из казны[145].

Все названные требования к властям и меры в отношении Святой короны являлись частью политической программы венгерских сословий, целью которой было восстановление свобод и привилегий сословий перед лицом правящей династии.

Хранитель короны Петер Реваи (1568–1622) принадлежал к старинной знатной семье, известной с начала XII в., которая, однако, поднялась в XVI в. благодаря тому, что поддержала Фердинанда I Габсбурга в его притязаниях на венгерский трон в соперничестве с Яношем Запольяи. С этого времени Реваи были надежной опорой Габсбургам в Венгрии. Дед Петера Ференц заложил основу могущества семьи. Едва заняв престол, король Фердинанд I назначил его председателем Королевской судебной палаты (1527 г.), верховным ишпаном комитата Туроц (1532 г.), а позже (1538 г.) своим персоналием и пожаловал многими поместьями. Вершиной его карьеры стал пост надора-наместника (1542 г.)[146]. Отец Петера Михай уже принадлежал к высшей знати: он был пожалован в бароны, а также в советники и получил от короля почетный, хотя и малозначимый чин главного королевского привратника (janitorum regalium magister)[147]. Сам Петер, которому к моменту его избрания хранителем Святой короны было уже 40 лет, пользовался известностью и авторитетом среди политической элиты, а также благосклонностью Габсбургов. Как дед и отец, он был верховным щипаном комитата Туроц (с 1598 г.), заседал среди баронов в Королевской судебной палате[148] и в Королевском совете; на Государственных собраниях он не раз выбирался сословиями в различные комиссии[149]. Петер Реваи участвовал в подписании Венского мира[150]. Без сомнения, должность хранителя Святой короны стала вершиной его карьеры, предметом особой гордости. Он занимал эту высокую должность до самой смерти в 1622 г. и был участником двух коронаций: 1608 и 1618 гг.

Вскоре после избрания хранителем короны Петер Реваи написал небольшой трактат «О происхождении, выдающейся и триумфальной, насчитывающей более 600 лет истории и судьбе блистательной Святой венгерской короны», в котором кратко излагал историю Святой венгерской короны, а также идеи, связанные с ней. Трактат был впервые опубликован в Аугсбурге в 1613 г.[151] Реваи не прекращал работу над этой темой до конца жизни, дополняя текст новыми материалами. Заметно выросший в объеме трактат (со 113 стр. в 1613 до 189 стр. в 1659 г.) увидел свет благодаря усилиям внука Петера Реваи, государственного судьи королевства Ференца Надашди в 1659 г. в Нюрнберге, но уже под другим названием[152]. В 1979 г. текст, изданный в 1613 г., был впервые полностью переведен на венгерский язык известным венгерским медиевистом Петером Кульчаром специально для издания «Девять веков венгерской короны. Исторические источники о венгерской короне», которое было подготовлено в связи с возвращением в Венгрию национальной святыни, оказавшейся после Второй мировой войны в США[153].

Реваи никак нельзя отнести к разряду выдающихся мыслителей, писателей или правоведов. Но он активно участвовал в политической жизни королевства, являясь членом Верхней палаты Государственного собрания и хранителем короны. Он, как и его семья, был последовательным сторонником правления Габсбургов в Венгрии, хотя и оставался приверженцем Лютера. Однако, как известно, принадлежность многих представителей социальной элиты Венгерского королевства к лагерю сторонников Габсбургов не означала полного совпадения взглядов обеих сторон по вопросам, касающимся прерогатив и границ власти правящей династии в Венгрии, а также прав и привилегий сословий. Всем этим и интересен написанный Петером Реваи трактат. В нем нашли отражение складывавшиеся на протяжении нескольких столетий в ходе эволюции венгерского средневекового государства представления политически активной части элиты об отношениях между королевской властью и обществом, воспринимаемые этой элитой через понятие Святой венгерской короны. Анализируя трактат, можно попытаться выяснить, как изменились данные представления после Мохача в условиях правления новой чужеземной династии и непрекращающихся войн с османами. До П. Реваи тема Святой короны специально не поднималась в литературе, хотя «теория венгерской короны» в силу специфической, даже исключительной роли этой инсигнии королевской власти в Венгрии, не могла не привлекать хронистов и правоведов. Так, «корона» заняла свое место в труде Иштвана Ве́рбёци, первого кодификатора феодального обычного права Венгрии. Но систематическое изложение истории короны Св. Иштвана и обоснование ее статуса мы впервые находим в трактате Петера Реваи[154]. У него же мы впервые встречаем полное описание короны и всех коронационных атрибутов. Сам автор осознает актуальность своего обращения к этой важной теме и в предисловии отмечает, что, хотя сначала намеревался написать о святости короны для себя и сохранить созданное в тайне, в конце концов, по настоянию ряда высших сановников и единомышленников, всё же был вынужден подготовить издание трактата[155]. Он адресует труд «не юристам», а широкой публике, как в Венгрии, так и за границей, которая, по его мнению, недостаточно знает о мистической силе и истории Святой короны и не осознает ее исключительного значения. Реваи особо подчеркивает, что ставит перед своим сочинением совершенно иную задачу, чем юристы. Более того, допускает, что отечественным юристам трактат не понадобится. Он стремится не столько прояснить юридический или исторический аспекты вопроса, сколько обосновать и донести до читателя идею святости венгерской короны — а это знание, по убеждению хранителя Святой короны, необходимо для того, чтобы обеспечить безопасность страны и будущих поколений[156].

Каким историческим «багажом» в вопросе о понимании природы Святой короны располагал Реваи?

Святой венгерской короной принято называть коронационную корону венгерских королей, которую традиция возводит к первому венгерскому королю Св. Иштвану. Согласно легенде (т. н. легенда Хартвика), король Иштван получил корону от папы Сильвестра II за заслуги в деле обращения венгров в христианство. Легенда гласила, что папой Сильвестром, пославшим Иштвану корону, руководил сам Господь, сообщивший понтифику свою волю во сне через ангела. Представления о короне как святой, обладающей мистической силой, сложились не сразу. Этому способствовала канонизация первого короля, проведенная спустя сто лет после его смерти. Она сообщала соответствующий статус и качества, присущие святому королю, короне, которую он носил. Хотя на самом деле корона, приписываемая Иштвану, в своем нынешнем виде сложилась, по предположению специалистов, ближе к концу XII в.[157]

Корону Св. Иштвана, или Святую венгерскую корону без преувеличения можно назвать «нервом» венгерской истории. Она заняла в королевстве и в отношениях между государем и подданными совершенно особое место, какого не занимала ни одна другая европейская корона. Она являлась не только символом королевской власти, ее божественного происхождения, что было общим местом для всей Европы. Со временем (с XIV в.) корона Св. Иштвана приобрела независимость от носителя верховной власти — короля, и корона короля (corona regis) стала символизировать и оформлять действительную государственную власть (corona regni), кому бы она ни принадлежала. Можно было править без короля «от имени Святой венгерской короны», как это делали бароны в начале XV в., державшие год в плену короля Жигмонда, который не только отторгался от понятия «Святой короны», но даже исключался из числа ее обладателей. Понятие «подданство» в таком контексте соотносилось уже не с королем, а с короной. Служба королю, как и измена, воспринимались одновременно как служба или измена короне. В Венгрии, как и везде в средневековой Европе, корона являлась высшим символом и атрибутом передачи правителю королевских прав. Однако в Венгрии коронация именно короной Св. Иштвана стала обязательной гарантией признания законности власти монарха, и, наоборот, коронация любой другой короной не обеспечивала такой законности[158].

К XV в. в Венгрии в рамках складывающейся сословно-представительной монархии сословия получили доступ к политической власти. Они настолько усилились, что, считая себя «членами страны», закрепили за собой право выбирать короля по своему усмотрению и делегировать ему путем коронации верховную власть. Сословия претендовали на долю власти на основе своего «членства в Святой короне». В 1440 г. они впервые выбирали короля таким образом, что не принимали во внимание ни принципа наследования, ни родственных связей претендента с предшествующими королями.

Иштван Ве́рбёци использовал теорию «членства короны», соединив ее с концепцией Святой короны для того, чтобы обосновать свой тезис о равноправии дворянства и знати (ипа et eadem libertas) в то время, когда дворянство боролось с аристократией за свое право участвовать во власти[159]. Согласно его представлениям, уже при выборах первого венгерского короля общество (в понимании Ве́рбёци — дворяне) делегировало Святой короне, а через нее — и коронованному ею князю, верховную власть вместе с прерогативой творить законы, вершить правосудие, аноблировать и предоставлять земельные пожалования. Но общество в свою очередь оставило за собой компетенцию выбирать королей[160].

С переходом Венгерского королевства под власть Габсбургов вопрос о Святой короне не только не утратил своей актуальности, а, напротив, приобрел особую остроту в связи с притязаниями новой династии на наследственный характер своего правления. Святая корона, как никогда раньше, должна была выражать отношения между монархом и подданными. То обстоятельство, что эта важнейшая для венгров коронационная инсигния несколько долгих десятилетий (с 1551 по 1608 г.) находилась в руках королей из чужеземной династии за пределами страны — сначала в Вене, а в конце XVI в. в Праге, где хранилась в резиденции Габсбургов, — чрезвычайно беспокоило и даже возмущало венгерские сословия, поскольку они лишались важнейшего идеологического аргумента своего давления на власть.

В рассказе о венгерской короне Петер Реваи демонстрирует свое знание венгерской истории, по крайней мере, основных ее вех. Эти, в целом, «общие места» из истории могли быть почерпнуты автором трактата из широко известных венграм средневековых хроник (таких, как «Деяния венгров» анонимного автора XIII в. или «Иллюстрированной хроники»), а также более близких к Реваи по времени исторических произведений («Венгерской хроники» Яноша Туроци, «Будайской хроники» Андраша Гесса или обширного труда по венгерской истории итальянского гуманиста Антонио Бонфини, работавшего при дворе Матяша I, из «Записок о положении Венгрии» Ференца Форгача и др.). В тексте трактата встречаются ссылки на древних авторов (Сенеку, Тита Ливия, Вегеция), гуманистов (Паоло Джовио, Помпония Лета, Антонио Бонфини), упоминаются персонажи древнегреческой истории (Ликург, Александр Македонский). Обращение Реваи к европейскому литературному наследию не было случайным: он получил прекрасное образование, обучаясь сначала в школах Венгрии, а позже в университетах Вены и Страсбурга, имел ученую степень магистра. Дружеские отношения связывали его с известным поэтом Яношем Римаи, а переписка — с Юстом Липсием[161]. Реваи признает необходимость и пользу для государственного мужа знания истории и осведомленности в других науках. О своей семье писатель замечает, что, занимая на протяжении трехсот лет высшие должности в государстве, она (и автор трактата в том числе) всегда высоко ставила науки, поддерживала ученых и искусства[162]. Тем не менее, на страницах своего труда Реваи ни разу не упоминает юриста Иштвана Ве́рбёци и его главный труд «Трипартитум», служивший в ту эпоху чуть ли не настольной книгой для образованной части венгерского дворянства.

Петер Реваи выстраивает повествование в хронологическом порядке. При этом исторический подход для него вовсе не характерен. Главное, на чем сосредоточено внимание автора, — мистическая сила короны и удивительные свидетельства о таковой на протяжении всей истории короны и государства. В своих попытках объяснить исторические события и выявить в них закономерность, исходя из мистической силы Святой короны, Реваи нередко заходит в тупик, т. к. противоречивые (с точки зрения обоснования покровительства или отторжения со стороны короны) деяния тех или иных королей не вписываются в создаваемую им самим картину. Его объяснения поворотов в судьбе отдельных венгерских правителей, на первый взгляд, наивны. Но если рассматривать написанное Реваи о Святой короне в контексте происходивших в его время, на его глазах, при его непосредственном участии событий в Венгерском королевстве, то мы увидим, как за простотой и религиозной экзальтацией проступают вполне определенные общественно-политические взгляды автора трактата и хранителя Святой короны.

Мистическую силу Святой короны Реваи объясняет ее происхождением. В его представлении инсигния явилась небесным даром, который по указу Господа ангел принес князю Иштвану в награду за то, что тот обратил венгров в христианство и в борьбе с врагами создал свое государство[163]. Что же касается папы Бенедикта VII[164], то ему отводится роль простого исполнителя Божественной воли. По его словам, Бенедикт, который первоначально предполагал вручить корону польскому князю Мешко, «по нашептыванию с небес Божьего духа» изменил свое решение и передал корону Иштвану[165]. Более того, в данной истории П. Реваи отвёл самой короне роль большую, чем это сделал создавший в начале XII в. легенду о Святой короне епископ Хартвик. Реваи обращает внимание на то, что такие же, как у Иштвана, заслуги перед христианством и своим народом имел польский князь Мешко, которому понтифик первоначально предполагал преподнести корону. Однако из двух равных претендентов корона сама выбрала Иштвана — ив этом впервые проявилась ее мистическая сила и расположение к венгерскому народу[166]. Для Реваи невозможна постановка вопроса — не означало ли получение короны из рук понтифика установление верховной власти Апостольского престола над новым королевством.

Тем более Реваи умалчивает о посредничестве в этом деле германского императора Оттона III. Он объясняет Божью волю, выразившуюся в дарении Святой короны Иштвану, не только личными заслугами короля перед христианской церковью, не только мистическим выбором короны, но и заслугами всех венгров, которые уже в то время показали себя защитниками истинной веры. Воинственные венгры, пишет Реваи, взяли на себя военные тяготы всего христианства и поэтому справедливо заслужили название «щит христианства»[167]. Нет необходимости говорить о том, что автор трактата имеет в виду современные ему войны с турками. Таким образом, небесный дар в виде Святой короны, полученный первым королем, стал справедливой наградой венграм-христианам и, следовательно, символом и вечным напоминанием о том, что венгры признали, приняли христианство и стали его защитниками[168]. Значит тот, кто оскорбляет Святую корону, совершает в первую очередь грех против веры[169]. При этом в вопросах веры автор трактата не проявляет ни очевидных симпатий к протестантам, ни неприятия католиков: он, прежде всего, христианин. Судя по всему, в отличие от многих представителей знати, по тем или иным причинам возвратившихся в первой четверти XVII в. из протестантизма к католической вере, Петер Реваи, воспитывавшийся семьей как лютеранин, оставался им до конца жизни. В данном вопросе он оказался выше той борьбы на религиозной почве, которая сопровождала и усугубляла политические противоречия в стране. Для него было важнее единство венгерского народа и всего христианского мира перед общим как для протестантов, так и для католиков врагом — османами. Свою позицию он ясно обозначил: «Подлые демоны так затмили наш мозг, что мы, позабыв об истинном враге, которому позволяем отдыхать в долгом мире, обращаем оружие и наши окровавленные руки против самих себя и своих же. Пусть другие судят о том, могу ли я обвинять тех правителей, который обеспечивают деньгами эти опасные преступления. Но я осмелюсь сказать, что всему христианскому миру должно сражаться только под знаком креста, что наша вера — один-единственный Град Христовый, гражданами которого мы являемся, и что войны, которые мы ведем меж собой могут быть только гражданскими войнами»[170]. Эти слова, замствованные Реваи у античного автора, являются основной связующей идеей между Святой короной, венграми, Венгерским королевством и его правителями.

И тем не менее в пассаже об оскорблении Святой короны чувствуется политический подтекст. Подчеркивание роли всех венгров в принятии и защите христианства сразу делает корону достоянием всего венгерского народа, а не одного только короля, что наводит читателя на мысли о противоречиях между Габсбургами и венгерскими сословиями в современную Реваи эпоху. То, что для него, как и других его современников, корона олицетворяет все венгерское государство, весь народ, а не персону короля, подчеркивается употреблением по отношению к короне названия «Святая венгерская короны», а не «Корона Св. Иштвана» — понятия, имевшего хождение и до Реваи, и после него.

С чудесным появлением у венгров Святой короны автор трактата связывает и всю дальнейшую историю венгерского государства. Наделенная мистической силой корона становилась покровительницей венгров и Венгрии, а обладание ею было и остается залогом жизни и сохранения Венгерского государства. Петер Реваи называет корону дорогим украшением Венгрии, сокровищем на божественном челе Его Величества, священным гарантом веры и закона, спасительным залогом мира и войны, пробным камнем в удаче и несчастье, а также вечной опорой славы благородного, богатого заслугами, храброго, закаленного в боях венгерского высшего сословия и народа[171]. Реваи сравнивает мистическую силу короны с магнитом: она сильнее магнита притягивает к себе любовь и послушание венгров, которые уверены в том, что должны следовать за Святой короной, чего бы это им ни стоило и с какой бы опасностью ни сопрягалось. Именно данным свойством Святой короны Реваи объяснял то, на его взгляд, чудесное обстоятельство, что венгерская нация, «которая прошла через множество войн и поражений, выжила»[172].

В пространном рассказе П. Реваи о Святой короне можно выделить несколько критериев, исходя из которых, автор трактата преподносит читателю историю Венгерского королевства.

Корона является нравственным мерилом для поступков отдельных государей и всего венгерского народа в целом. Реваи приводит примеры из истории, подтверждающие это положение. Так, он довольно подробно рассказывает о борьбе за венгерский престол между преемником Св. Йштвана Пьетро Орсеоло[173] и Аба Шамуэлем[174], в которую на стороне первого вмешался германский император Генрих III. То обстоятельство, что последний поддержал законного короля Пьетро Орсеоло и вернул ему трон, Реваи объясняет исключительно чудодейственной силой Святой короны. На этом основании он отвергает всякие утверждения о том, будто бы германский император обусловил свою помощь признанием Пьетро вассальной зависимости Венгрии от императора[175].

Однако король Пьетро был убит другим соперником из рода Арпадов — Андрашем[176], силой и хитростью завладевшим королевством и короной. Реваи ставит этому правителю в заслугу, что он отразил вторжение в страну уже упомянутого Генриха III, вознамерившегося отобрать у Андраша Святую корону. Несмотря на это, а также на то, что Андраш был неплохим правителем, за свое вероломство в отношении Пьетро Орсеоло (и, значит, Святой короны) он был наказан и свергнут с престола родным братом Белой[177]. Автор трактата, основываясь на данном эпизоде истории королевства, формулирует вывод: ни одно преступление против Святой короны не остается безнаказанным, а сама корона гарантирует восстановление справедливости[178]. Реваи приводит немало случаев, которые он интерпретирует в подобном духе[179].

Преступлением против Святой короны П. Реваи считает не только незаконный захват её самой и венгерского трона, но и использование в междоусобной войне чужеземных войск (сначала немцев, потом печенегов) на территории королевства. Именно так автор трактата объясняет низложение короля Шаламона[180] его двоюродным братом Гезой, хотя, казалось бы, Святая корона должна была бы благоволить к Шаламону как законному наследнику своего отца на венгерском престоле[181]. В то же время Венгерское королевство воспринимается Реваи как органическое единство самой Венгрии и находящихся под властью ее короля (вернее, короны) территорий. Власть и мистическая сила короны не ограничивается венграми и распространяется также на подвластные ей королевства (Далмацию, Хорватию, Болгарию, Сербию, Галицию и др.), которые — и этому удивляется Реваи — добровольно отказались от своих государственных символов, от своих корон в пользу Святой венгерской короны[182]. Войны во имя расширения территории государства ставятся в заслугу королям, хотя образцом для подражания Реваи все же делает короля Ласло I Святого: он без крови присоединил к Венгерской короне Далмацию и Хорватию.

Как преступление против Святой короны Реваи расценивает и занятие трона бастардом. Именно этим обстоятельством он объясняет крах Яноша Корвина, незаконного сына Матяша I. Несмотря на поддержку отца, сын не удержался на престоле и вверг королевство в новые распри[183].

Святая корона наказывает за грехи и преступления не только отдельных королей, но и весь народ[184]. Таким примером для Реваи является татарское нашествие, обрушившееся на венгров из-за внутренних распрей, которые поколебали в королевстве уважение к Святой короне. Король Бела IV в страхе бежал из страны вплоть до Далмации. Татары три года подвергали Венгрию разграблению. Спасение страны Реваи снова связывает со Святой короной. То, что в этом хаосе корона, у которой тогда не было хранителей, уцелела — он считает настоящим чудом[185]. В подобной интерпретации исторических событий одним из представителей венгерской политической элиты начала XVII в. слышится отголосок теории Святой короны И. Ве́рбёци, хотя прямых ссылок на труд известного венгерского юриста XVI в. у Реваи мы не найдем. Тем не менее, коллективное «членство в Святой короне» всего дворянского сообщества — «общины знатных», делегировавших верховную власть первому королю, предусматривает и коллективную ответственность нации перед ее святыней.

Корона сама по себе является активным созидательным фактором в истории королевства. Именно она направляет действия людей. Автор даже наделяет ее свойствами живого существа. Корона сама страдала от неправых действий некоторых из королей. Она по своей воле вела победоносные войны против диких народов за веру и ради спасения. Вместе с королем она побеждала и держала в страхе венецианцев, греков, русских, сарматов, половцев и другие соседние народы[186]. И в этом через нее осуществляется воля Господа, Которого Реваи называет «Установителем королей и Покровителем короны». С помощью Святой короны побеждает правое дело монархов. А небеса спасают и охраняют от всех опасностей и бед правителей, которые обладают рядом качеств — добродетелью, справедливостью и т. п.

Обладание Святой короной обеспечивает небесную защиту Венгрии. Пока корона находится в государстве, за судьбу последнего можно не опасаться: корона спасает страну. Петер Реваи приводит примеры из истории, подтверждающие этот тезис. После пресечения династии Арпадов началась борьба за венгерский престол, в которой, в конце концов, верх одержал ставленник папы Бонифация VIII Карл Роберт Анжуйский[187]. Тогда Святая корона впервые оказалась за пределами страны у одного из претендентов на венгерский престол, чешского королевича. В годы междуцарствия судьба Венгрии подвергалась большой опасности. Пройдя через испытания и удивительные приключения (баварский герцог Оттон на пути в Трансильванию потерял корону), главная святыня королевства попала в руки избранного венграми Карла Роберта[188]. За его коронованием Святой короной последовали десятилетия расцвета, крупных военных удач Венгрии, особенно в правление сына Карла Роберта Лайоша I Великого[189].

Во второй раз корона, а вместе с ней и благополучие Венгрии подверглись жестокому испытанию в середине XV в., когда ее похитила, вывезла из страны и передала Фридриху III[190] в интересах своего сына вдова венгерского короля Альберта Габсбурга[191], дочь императора и венгерского короля Сигизмунда Эржебет[192]. Отсутствие короны в стране может дать толчок тяжелейшим последствиям: не только поставить королевство под удар, лишив его небесной защиты, но и привести к более тяжким преступлениям. Таковым Реваи считает коронование монарха какой-нибудь иной короной, кроме Святой. Он называет «кощунством, преступлением и извращением» тот факт, что Уласло I[193], не имея возможности короноваться Святой короной (которая как раз была похищена по приказу Эржебет и находилась в руках Фридриха III Габсбурга), короновался короной, взятой из реликвария Св. Иштвана в Секешфехерваре[194]. За такое оскорбление Святой короны он поплатился сам, погибнув, и вверг страну в пучину бедствий. П. Реваи описывает хаос, царивший в стране до тех пор, пока великой ценой корона не была возвращена из многолетнего плена Матяшем Корвином. Автор убежден, что хранить ее следует в Венгрии, потому что только в таком случае корона может обеспечить благоденствие и процветание королевства и венгерского народа.

Лучшим доказательством этого тезиса П. Реваи считает блестящее правление короля Матяша Корвина. Тогда корона сама, благодаря своей мистической силе, хотя и с помощью Матяша, вернулась на родину. Реваи даже пытается установить некую хронологическую закономерность в истории взаимоотношений Святой короны и Венгерского государства, ссылаясь на ученых. Наивысшего расцвета оно достигает раз в 500 лет: в первый раз это было связано с Иштваном I, при котором Святая корона появилась в Венгрии, во второй — с Матяшем I, когда корона счастливо и чудесно вернулась на родину[195].

Важное место в концепции Реваи отводится хранителям Венгерской короны. Вообще-то, по мнению автора трактата, Святая корона не нуждается в хранителе, т. к. может сама постоять за себя. В качестве доказательства он приводит татарское нашествие: тогда корона не только спасла страну от варваров, но и сама чудесным образом уцелела, не попав в руки преследовавших короля татар, хотя в тот момент при ней не было хранителя[196]. Тем не менее, похищение Святой короны вдовой Альберта Габсбурга, по убеждению Реваи, стало возможным именно из-за того, что ее хранение было поручено какому-то иностранцу. Он полагает, что «самым опасным и недостойным деянием было доверить символ государства чужому человеку вместе с должностью хранителя короны вопреки законам и традициям страны, оттеснив прирожденных мужей нации, в которых сама природа вселила любовь и уважение к святому символу королевского величия»[197]. Таким образом, недопустимо, чтобы должность хранителя доставалась иностранцу. Как положительный момент Реваи отмечает учреждение должности двух хранителей Святой короны и закрепление этого решения в законах 1500 г. Правда, данный институт оказался кратковременным, что наш автор объясняет двумя причинами: 1) тем, что он приобрел политический характер; 2) тем, что корона на долгое время покинула королевство. Реваи намекает на политическую борьбу, развернувшуюся в стране после гибели Лайоша II в битве при Мохаче и вывоз короны Фердинандом I из Венгрии.

Важное место в трактате уделяется чрезвычайно актуальному и болезненному для попавших под власть чужеземной династии венгров вопросу о характере королевской власти. Реваи исходит из того, что в Венгрии короли выбираются. Однако, по его убеждению, коронование венгерских монархов Святой короной играет большую роль, чем избрание, поскольку Святая корона «устанавливает королей» благодаря своей мистической силе[198]. Автор трактата противопоставляет венгерскую практику коронований иным. Он упоминает тот факт, что некоторые императоры не короновались золотой императорской короной в Риме из рук папы римского, но поскольку они считались законными императорами благодаря одним только выборам, их императорское достоинство и власть не пострадали. Так поступили Рудольф I, Фердинанд I, Максимилиан II, Рудольф II Габсбурги[199]. Иначе обстоит дело с венгерской короной. Если правитель не коронован Святой короной, то коронация не признается действительной, и, соответственно, не считается законной сама власть монарха. Вследствие этого все его пожалования, грамоты, разрешения не имеют силы, а сам король в лучшем случае может признаваться правителем[200]. Наиболее яркие примеры, которыми Реваи подтверждает свое высказывание, — история коронаций Карла Роберта и Матяша I. Первый, хотя и был признан и выбран венгерскими сословиями, не имел возможности короноваться Святой короной, которая находилась за границей. Корона, посланная понтификом, не изменила положения дел. Лишь третья коронация — уже Святой короной — сделала Карла Роберта законным венгерским королем[201]. Долгое время и Матяш I Корвин не мог считаться законным королем, хотя уже правил Венгрией, будучи избранным сословиями, пока не выкупил корону у Фридриха III и не короновался ею[202].

Проблему выборности королей Реваи не ограничивает пределами Венгрии. Так, в самом начале своего произведения он упоминает об императоре Оттоне III в связи с тем, что приписывает ему учреждение коллегии курфюрстов-выборщиков[203]. Автор трактата вполне положительно оценивает этот шаг императора, т. к. во-первых, видит в нем желание обеспечить права на германскую корону исключительно за немцами[204]. Это позволяет предположить, что и на венгерском троне Реваи предпочел бы видеть королей из своей нации, хотя свое мнение открыто не выражает. Во-вторых, введя данный сюжет в свое повествование, автор сразу же высказывал свою позицию в вопросе о выборности королей и участии сословий в выборах.

Базируясь на утверждении, что венгерские короли получают свою власть (королевское достоинство) от Святой короны, Реваи говорит об отношениях подданных и короны, о границах королевской власти. Ссылаясь на обычай, он приписывает короне издание «полезных и добрых законов». Кроме того, не королю, а короне уплачиваются штрафы и вергельды, оставляют церковное и светское наследство, возвращают всякое имущество, «как некому источнику, из которого все происходит». Реваи говорит о существовании понятия «имущество Святой короны», к которому относит, в частности, крепости и т. н. свободные королевские города. Это имущество монарх или кто-либо другой не могут обращать себе на пользу, т. е. отчуждать[205]. Автор трактата иллюстрирует свои мысли по данным вопросам материалом из венгерской истории. Здесь, как и во многих других местах произведения, Реваи подразумевает современную ему обстановку и отношения сословий с правящей династией Габсбургов. В то время, когда писался трактат, в памяти венгров были свежи воспоминания о политических судебных процессах против ряда крупных венгерских магнатов, закончившихся конфискацией их владений в пользу казны[206]. Венгерскую знать также возмущало одаривание Габсбургами иностранцев огромными владениями в Венгерском королевстве. Писатель выражает мнение венгерского дворянства: Святая корона принадлежит сословиям, король является ее «пользователем».

Петер Реваи настойчиво подчеркивает мысль о необходимости согласия между королем и подданными, права и привилегии которых правитель обязан соблюдать. В связи с этим автор трактата упоминает Эндре II[207]. Исключив из своего рассказа драматические события периода правления указанного короля, отмеченного засильем иностранцев, противостоянием знати государю, заговорами и даже убийством королевы, Реваи упоминает только об одном: об издании Золотой буллы 1222 г. — и ставит в заслугу королю «дарование свобод сословиям», хотя, как известно, последние силой заставили Эндре II пойти на этот шаг. Автор даже прощает королю насильственный захват престола, что в других случаях осуждал. Он «списывает» это «преступление» за счет того, что Эндре якобы сразу попросил прощения у короны[208]. В данном пассаже Реваи предстает как защитник сословных свобод и привилегий венгерского дворянства от посягательств центральной власти в лице современных ему королей. Автор трактата напоминает, что привилегиям, дарованным сословиям Золотой буллой, по обычаю присягает каждый король.

Все рассуждения Реваи относятся как бы к области далекой истории. Но ему приходится обращаться и к тому времени, когда после поражения при Мохаче в 1526 г. венгры приняли власть Габсбургов. Тут он уже должен был проявлять большую осторожность и политическую корректность, поскольку, с одной стороны, принадлежал к лагерю сторонников Габсбургов и верно служил им, а с другой, — расходился с ними по ряду важнейших вопросов.

Поражение венгров при Мохаче и почти полное истребление высшего сословия и дворянства вместе с королем Лайошем II Реваи в духе времени трактует как наказание за грехи перед короной и Господом[209]. Большим грехом он считает начатую после мохачской трагедии гражданскую войну, за которую Бог послал венграм еще большее наказание: турки захватили Буду и лучшую часть королевства[210]. Реваи категорически осуждает Яноша Запольяи за обращение к туркам за помощью и союз с ними. О занятии венгерского трона Фердинандом I он пишет довольно скупо, но признает правомерность его воцарения[211]. Фердинанда как шурина погибшего венгерского короля поддержала большая часть венгерской знати. Но его «выбрала» и «Святая корона», которая после драматических испытаний, выпавших на ее долю, «по Божьей воле» попала к Фердинанду[212]. Интересно отметить, что факт коронования Яноша Запольяи Святой короной Реваи не связывает с волей самой короны, а объясняет поспешностью людей.

Как мы помним, автор трактата резко осуждает пребывание короны в чужих руках, а тем более за границей. Но в случае с Габсбургами Реваи интерпретирует подобную ситуацию иначе. Он оправдывает поступок Фердинанда, вывезшего венгерскую корону в Вену, перекладывая выбор на саму корону. «Выбравшись из гражданских войн, и как бы не чувствуя себя в безопасности среди своих соотечественников, Корона препоручила себя защите и любви австрийцев, т. к. пренебрегла государями из нашей нации и нашей крови, власть которых, полученная преступным путем, не могла быть продолжительной <…> И пока Корона мирно пребывала вдали от венгерских мятежей, она издали заботилась о чести и благе Венгрии»[213].

Реваи одобряет намерение Габсбургов еще при жизни передать власть над Венгрией своим детям, ибо это предупреждает беспорядки, которые могут возникнуть, когда опустеет трон. Но в вопросе о характере этой власти он расходится с правящей династией. Реваи, как и большинство венгерских современников, в данном вопросе был непреклонен и упорно настаивал на необходимости выборов короля, а также на участии в них сословий. В Венгрии, писал он, выборы королей совершаются при полном согласии сословий, как это когда-то происходило на Ракошском поле под звон оружия[214].

То, что в течение 70 лет Святая корона находилась «на домашнем алтаре королей», автор трактата оправдывает двумя обстоятельствами. Во-первых, в этом заключается Божья милость, во-вторых, Габсбурги, будучи венгерскими королями, одновременно носят титул императоров. Данному факту Реваи придает огромное значение. В своем произведении он не раз связывает Святую корону и империю, о чем уже упоминалось. В его глазах эта связь чрезвычайно плодотворна. Например, заслуга короля Жигмонда (Сигизмунда Люксембургского), к правлению которого автор трактата относится в целом скептически (ведь он побывал в плену у собственных подданных и дважды потерпел поражение от турок), состоит в том, что тот «принес в Венгрию и приобщил к божественной Святой короне императорское достоинство»[215]. Как бы то ни было, пользу от этого союза хранитель короны видит в первую очередь в возможности для Венгрии рассчитывать на помощь против турок. Так же, как и правление короля-императора Сигизмунда, он оценивает и правление в Венгрии королей-императоров Габсбургов. Следует сказать, что подобное отношение к Габсбургам было характерно для многих представителей венгерской политической элиты, как из числа сторонников, так и противников правящей династии. В венгерской политической литературе XVI–XVII вв. проводилась мысль: венгры выбрали королем Фердинанда только потому, что он клятвенно обещал защитить Венгрию от турок и изгнать их из страны. Часть элиты поддерживала чужеземную династию, ибо справедливо полагала, что в одиночку страна не в силах справиться с турками. Вместе с тем в трактовке Петера Реваи Святая корона оказывается если не выше, то, по крайне мере, не ниже императорского достоинства, ведь именно оно присоединяется к ней, а не наоборот. Власть же Габсбургов над Венгрией ни в коем случае не означает ни включения королевства в состав наследственных владений династии, ни подчинения ее империи.

Освещая события, предшествующие Венскому миру 1606 г. и следующие за ним, автор трактата показывает себя горячим сторонником Матиаса Габсбурга, нового короля Венгрии, получившего венгерский трон в результате борьбы со своим братом королем-императором Рудольфом II, против которого выступили венгерские, австрийские и чешские сословия. Могло ли быть иначе, учитывая то, что Реваи в конфликте между братьями Габсбургами (Рудольфом и Матиасом) занял сторону последнего и всеми силами способствовал его воцарению в Венгрии, за что был щедро вознагражден новым правителем высокими должностями и поместьями. Автор трактата ставит в заслугу Матиасу изъятие Святой короны (которая уже жаждала вернуться домой) у Рудольфа силой, а также его успешные военные действия по освобождению Вышеграда от турок. Он восхваляет короля, называя его триумфатором, приписывая ему восстановление в Венгрии мира и спокойствия, «венгерских законов и конституции»[216]. Конечно, Реваи остался верен себе и в этой части своего труда, которую закончил утверждением, что без поддержки Святой короны Матиасу не удалось бы достичь таких блестящих результатов. А к Святой короне, «как некое заключительное украшение присоединился нераздельный союз могущественной страны Чешской короны и величие императорского титула»[217].

В конце трактата звучит призыв автора: если корона будет в целости, то и родина сохранится. Для этого надо укреплять древнюю апостольскую веру, заботиться об общем благе, ненавидеть турок непреходящей ненавистью, делать так, чтобы дома царили добро и согласие. И тогда — сколько бы «мы ни страдали от врага, мы не будем сломлены, а получим силу от неба, излечимся от ран войны, вернем себе жизнь и силу»[218].

Итак, изучение трактата П. Реваи позволяет сделать следующие выводы. Взгляды автора на корону подразумевают обширный комплекс представлений о государстве и королевской власти (ее природа, происхождение, прерогативы, границы и т. д.), о характере взаимоотношений монарха и подданных (избрание королей, степень участия во власти, сохранение прав и привилегий и т. п.). Как видно из текста, особой оригинальностью данные воззрения не отличаются. В целом они соответствуют представлениям, сложившимся в венгерском обществе в XV в. в условиях, когда, с одной стороны, ослабела королевская власть, а с другой, — поднялись сословия (в первую очередь феодальная знать и дворянство), которые получили возможность реализовать свое участие во власти, максимально ограничив монарха. «Неувязка» заключается в следующем: когда Реваи писал свое сочинение, подобные взгляды уже устарели и пришли в несоответствие с политическими реалиями эпохи. Габсбурги не только утвердились на венгерском троне, но и в духе времени нарушали традиции средневековой венгерской государственности, а также вели наступление на сословные привилегии венгерского дворянства. Автор рассмотренного нами сочинения, безусловно, не мог не видеть этих трансформаций и своеобразно реагировал на них в своем произведении. Пафос трактата, сконцентрированный на мистической силе Святой короны, призван обратить внимание читателя на традиционные политические ценности позднесредневекового венгерского сословного общества и государства, выраженные в понятии «Святая венгерская корона». Временная победа венгерских сословий над Рудольфом II Габсбургом в первом антигабсбургском выступлении, завершившемся Венским миром 1606 г., давала надежды на восстановление этих ценностей и основанного на них политического порядка. То обстоятельство, что одолеть Рудольфа II сословной конфедерации помог представитель семьи Габсбургов Матиас, в конце концов взошедший на венгерский престол, возможно, еще больше подогревало такие надежды. Но в связи с этим, стороннику Матиаса Габсбурга венгерскому барону, хранителю Святой короны Петеру Реваи приходилось искать компромисс между своими позициями и убеждениями, отражавшими взгляды значительной части венгерской феодальной элиты того времени, и новыми политическими реалиями. А вот как раз это автору проанализированного трактата и не слишком удалось.

Как уже упоминалось, трактат Петера Реваи дважды увидел свет — оба раза в первой половине XVII в. Данное обстоятельство вряд ли можно считать случайностью. Со временем взгляды хранителя Святой короны барона Петера Реваи, отдававшие нафталином уже в то время, когда он писал и опубликовывал свое сочинение, очевидно, не находили отклика у политически активной части венгерской элиты: ни у той, которая интегрировалась в составе созданной австрийскими Габсбургами «наднациональной» аристократии, ни — тем более — у той, которая во второй половине XVII – начале XVIII в. выступила с оружием в руках против правящей династии. Тем не менее, следы трактата обнаружились через 100 лет после его написания далеко за пределами Венгерского королевства — в России. После принятия Петром I императорского титула в его окружении серьезно изучался вопрос о короне, которая подобала бы первому российскому императору. В этой связи неизвестным переводчиком был сделан перевод на русский язык некоего произведения о коронах. Перевод остался в рукописи; и был обнаружен спустя столетия, в 2009 г. в библиотеке Казанского университета. Проведенная венгерскими и российскими учеными работа над рукописью перевода показала, что он сделан с книги венгерского ученого немецкого происхождения Мартина Шмейцеля Commentatio historica de. coronis, опубликованной на латинском языке в Йене в 1712 г. Изучая источники Шмейцеля, ученые обнаружили, что заметная часть труда представляет собой почти полный текст трактата Петера Реваи о Святой венгерской короне. М. Шмейцель позаимствовал из этого произведения также и изображение Святой венгерской короны, которое русский переводчик в свою очередь поместил в своей рукописи[219]. Таким образом, труд Петера Реваи, пусть в составе другого сочинения, достиг далекой России и какое-то время занимал умы тех, кто готовил Петра Великого к торжественному акту принятия императорского титула и императорской короны.

Глава IV «Трипартитум» Иштвана Ве́рбёци глазами венгерского юриста первой половины XVII в. Иштвана Асалая

Осенью 1514 г. венгерскому Государственному собранию был представлен «Трипартитум» — уже давно и с нетерпением ожидавшаяся всеми запись обычного права. Еще в 1498 г. сословия постановили, что необходимо зафиксировать те судебные обычаи, на основании которых протонотарии Королевской курии будут вершить суд[220]. Решения Государственного собрания 1498 г. по этому вопросу не были выполнены, и он ставился вновь и вновь. «Пусть Его Величество король распорядится, наконец, собрать в виде одного единственного декрета все декреты и решения, которые до сих пор повсюду разбросаны», — безуспешно настаивали законодатели в 1500, 1504 и 1507 гг.[221] Действительно, отсутствие единых и обязательных для всего королевства судебных норм и обычаев, несогласованность и противоречия в законах, изданных в разное время венгерскими королями, существенно затрудняли деятельность судебных и правоохранительных органов королевства. Задача сформулировать и записать обычаи и законы страны возлагалась на правоведов из числа заседателей королевской курии, «своими знаниями превосходящих всех других»[222]. Благодаря этим распоряжениям, на свет в конце концов появился «Трипартитум» как результат кодификаторской деятельности королевского протонотария Иштвана Ве́рбёци. Ему удалось собрать и в значительной степени систематизировать нормы действующего права и декретов, в первую оче-’ редь те, которые отвечали интересам средне– и мелкопоместного дворянства, одним из политических лидеров коего являлся Ве́рбёци.

В «Трипартитуме», структурно разделенном на введение, пролог и три части, рассматривались как общие понятия (справедливость, право, закон, обычай), так и дворянское частное и процессуальное право, элементы городского права и, кроме того, право трансильванцев. Особое место отводилось праву феодалов в отношении крестьян. Рассматривались нормы, относящиеся к публичному и уголовному праву. В своем труде знаменитый юрист и политик сформулировал основные привилегии венгерского дворянства (личная свобода, ответственность только перед королевским судом, освобождение от налогов и право сопротивления королю), а также тезис, утверждавший равенство дворянства с высшей знатью (ипа et eadem libertás).

По определенным причинам «Трипартитум» не был возведен в статус закона, но, тем не менее, получил в Венгерском королевстве всеобщую известность и признание[223]. Для юристов и судей он стал главным справочником и практическим руководством по венгерскому праву. Авторитет «Трипартитума» был непререкаем не только в XVI в., но и в последующие столетия, вплоть до первых десятилетий XIX в. Его небезосновательно называли «библией» венгерского дворянства. В эпоху политического распада государства «Трипартитум» оставался для юристов единственной книгой, которая унифицировала венгерское право, сохраняя его особенности, и использовалась в юридической практике на территории всего Венгерского королевства. Она переводилась а латыни на имевшие хождение в королевстве венгерский, хорватский, немецкий языки.

Становится понятным, почему венгерские юристы той эпохи пытались комментировать «Трипартитум». Поскольку жизнь не стояла на месте, то возникала необходимость перерабатывать его в соответствии с требованиями времени и запросами юридической практики. Действительно, уже при жизни создателя «Трипартитума» Венгрия пережила поражение при Мохаче (1526 г.), турецкое завоевание части королевства, обособление Трансильвании и переход уцелевших областей под власть Габсбургов. Менялись соотношение политических сил, положение классов и сословий, их взаимоотношения с правящей династией, а вместе с ними — представления о власти, праве и законе. Появлялись новые законы, на содержание которых заметный отпечаток откладывали условия перманентной войны с турками. Распространение Реформации в XVI в. и ее отступление в следующем столетии также отражалось на решениях Государственных собраний, получавших сцду закона. Поскольку после Ве́рбёци венгерская юриспруденция не создала нового свода права и законов, то юристы вновь обращались к «Трипартитуму», «открывая» в нем то, что не увидели прежде или то, что хотели бы в нем прочитать.

В XVII в. комментирование «Трипартитума» связано с именем Иштвана Асалая — секретаря надора (палатина), протонотария судебного аппарата надора, вице-судьи Королевской курии, советника Венгерской Казначейской палаты. В 1650-е гг. он составил на латинском языке предметный указатель к труду Ве́рбёци. В своем исследовании я использовала оригинальную рукопись середины 1650-х гг., хранящуюся в настоящее йремя в рукописном отделе Венгерской Национальной библиотеки им. И. Сечени в Будапеште[224]. Этот указатель получил большой спрос у венгерских юристов и распространялся в рукописной форме с дополнением новых законов. В 1694 г. труд Асалая был опубликован в Надьсомбате (совр. Трнава) под названием Index seu compendium Operis Tripartiti etc. с предисловием тогдашнего королевского казначея Дёрдя Эрдеди[225]. Следует отметить — данный источник до сих пор не был введен в научный оборот ни юристами, ни историками.

«Указатель, или компендиум Трипартитума» привлек мой интерес из-за личности автора[226]. Иштван Асалай родился в начале XVII в. в семье хозяйственного служащего, управлявшего имениями разных крупных землевладельцев. Неизвестно, был ли он дворянином по рождению или приобрел дворянство. Со временем, благодаря своей службе на разных поприщах, Асалай стал землевладельцем, правда, с очень скромным состоянием. Он начал свою карьеру как фамилиарий Миклоша Эстерхази, при его поддержке учился за границей и продвигался по службе. В течение многих лет Иштван Асалай исполнял обязанности секретаря при Эстерхази, а когда последнего избрали надором, стал его протонотарием. Доверие патрона выразилось также и в том, что уже в 1626 г. он рекомендовал молодого и способного фамилиария в судебный аппарат тогдашнего королевского персоналия Мойзеша Цираки. Новый важный период в жизни Асалая начался в 1645 г., т. к. после смерти хозяина он не остался при дворе сыновей Эстерхази, а избрал для себя государственную службу. Сначала он исполнял обязанности протонотария при надоре Яноше Драшковиче. Начиная с 1650 г. и вплоть до самой смерти в 1657 г., Асалай занимал должность советника Венгерской казначейской палаты.

Как юрист, Иштван Асалай был одним из наиболее подготовленных людей своего времени. Многие годы работы в различных государственных учреждениях, в том числе на страже правосудия под началом высших государственных чинов, дали ему богатый профессиональный опыт. Так, Асалай принимал участие в переговорам по подготовке условий Линцского мира 1644 г. между австрийскими Габсбургами и Трансильванией. Не раз стоявшие у кормила власти сановники просили его совета. Таким образом, не случайно именно он взялся за переработку и дополнение «Трипартитума» Иштвана Ве́рбёци.

На примере Иштвана Асалая мы можем проследить жизнь и карьеру неординарной личности, формирование и эволюцию типичного чиновника эпохи складывания государства раннего Нового времени. В эту картину прекрасно вписываются его происхождение, общественные и социальные связи, материальное положение, профессиональная подготовка и т. п. В ходе исследования вырисовывается фигура одного из представителей венгерской интеллектуальной элиты и одновременно крупного государственного чиновника. В то же время, сравнивая «Трипартитум» и «Указатель» («Индекс»), изучая методы работы Иштвана Асалая с текстом, мы получаем возможность заглянуть в мир идей и представлений этого человека, увидеть его предпочтения в различных областях юриспруденции, в политике, методах управления государством, вопросах веры и т. д.

«Указатель» без преувеличения можно назвать оригинальным научным произведением и даже энциклопедией своего времени. Это весьма объемистый труд, насчитывающий 560 страниц. Его статьи помещены в алфавитном порядке и по своему объему неравнозначны: одни занимают несколько страниц, другие ограничиваются несколькими строками. Статья начинается с дефиниции понятия, за этим в случае необходимости дается развернутая характеристика термина в форме заметок (notae), построенных как ответы на поставленные самим составителем «Указателя» вопросы. К каждой позиции вопроса-ответа прилагаются отсылки на соответствующие статьи законов, начиная от самых древних, и кончая теми, которые были приняты уже при Иштване Асалае. Указатель помимо терминов и понятий включает в себя имена, в частности, некоторых венгерских королей и государственных деятелей. Например, о короле Ласло I Святом читаем: «Подчинил Далмацию Венгрии»[227]. Несколько строк отведены и Иштвану Ве́рбёци: «Автор Трипартитума. Незаконный палатин»[228].

Асалай выбрал из «Трипартитума» и оформил в статьи такие темы, которые с точки зрения юриста и правоведа XVII в. представляли наибольшую важность. Более того, номенклатура и темы статей «Указателя» Асалая оказались намного шире, чем у его знаменитого предшественника. Так, на страницы «Указателя» попали темы, слова, понятия, термины, которых эпоха Ве́рбёци не знала (или знала, но не придавала им значения). Сравнивая терминологию, использованную юристом начала XVI в. и его коллегой, работавшим в первой половине XVII в., мы можем реконструировать изменения, произошедшие в венгерском обществе за полтора столетия.

Помимо тем, напрямую касающихся юриспруденции, автор «Указателя» с особым вниманием курирует политические и религиозные проблемы. Для венгров, живших в XVII в., они представляли наибольшую важность. «Куда, с кем мы идем»? «Какова наша принадлежность»? С политической точки зрения венгры могли выбирать между Габсбургами, Османской империей и национальном государством. В вере они оказались перед выбором между католицизмом и протестантизмом. С предыдущими вопросами теснейшим образом увязывался вопрос об этнической идентификации. Именно эти три проблемы выделены как объект исследования в настоящей главе. Меня интересует, как юрист, знаток права и законов, даже законодатель Иштван Асалай использует юридический инструментарий, предоставленный ему «Трипартитумом», а также древние и современные декреты для решения ключевых вопросов своего времени. Следует ли он точно за Ве́рбёци или отступает от его формулировок? Отделяет ли он собственную позицию илц выдает за взгляды Ве́рбёци? Вопрос о профессиональной корректности Асалая представляется тем более важным, что «Указатель» предназначался в качестве справочника практикующим юристам и судьям именно как комментарий к «Трипартитуму».,

Вопреки условиям Венского мира 1606 г., Габсбурги изо всех сил пытались сформировать чиновную структуру Венгерского королевства из верных династии католиков. Это требование предъявлялось каждому претенденту на любую должность в государственном аппарате. Иштван Асалай не составлял исключения. Он был убежденным и активным католиком, о чем свидетельствует его деятельность в бытность судебным исполнителем. В своем труде Асалай пытался создать видимость того, что в религиозных вопросах его позиция объективна и нейтральна, что он далёк от эмоций и опирается только на право и закон. Но это автору «Указателя» не удалось. Мы можем сделать такое заключение, проследив, каким образом он составлял статьи и какими законами их иллюстрировал. Меньше всего юрист намеревался вникать в теологические проблемы. Так, в «Указателе» довольно мало слов-статей, на основании которых можно было бы судить о реалиях, характерных для религиозной жизни Венгерского королевства в XVII в.: о наличии наряду с католиками огромной массы лютеран и кальвинистов, о положении старой католической и новых протестантских церквей, об отношениях между ними. В блоке слов-статей, затрагивающих веру и церковь, ключевыми являются «Церковь» (Ecclesia) и «Вера» (Religio), под которыми он подразумевает не христианство вообще, а исключительно католическую веру и церковь. Более того, он задает вопрос: «Какую церковь называют католической?» (Quae dicitur Catholica Ecclesia?). И отвечает: «Римскую»[229]. Такая постановка вопроса призвана констатировать: католицизм — единственная истинная вера, а римско-католическая церковь — единственно возможная. Для Асалая монополистическое положение римско-католической церкви — аксиома. Для подтверждения этой мысли он приводит законы венгерских королей XI в. — Св. Иштвана и Св. Ласло[230]. Наказание, которому первый венгерский король подвергал язычников как врагов христианской веры, Асалай переносил на протестантов. Но законы Иштвана I видели в язычниках мятежников и обходились с ними как с таковыми. Таким образом, живший в XVII в. юрист так же, как и в эпоху принятия венграми христианства, идентифицировал противодействие «истинной» (читай: католической) вере с мятежом, независимо от того, о ком шла речь: о язычниках или христианах. Более того, мы можем почувствовать, что за этим, осторожно сформулированным Асалаем утверждением, скрываются современные ему политические и религиозные баталии. Умудренный опытом старый юрист открыто не высказывал своего мнения о борьбе, но можно догадаться, что он думал. Возможно, именно по данной причине автор «Указателя» не уделял особого внимания протестантам. Он упоминал о них, но не слишком часто. Действительно, если следовать логике Асалая, в этом не было необходимости: ведь суть дела он изложил, приведя законы короля Иштвана о врагах христианства. В «Указателе» нашли место слова-статьи: «лютеранин», «анабаптисты», «баптизм», «ересь», «еретик», «бласфемия». Это — очень короткие статьи, и каждая из них указывает на другую, а все замыкаются на словах «ересь» и «еретик». Так, мы читаем: «Лютеранин, см.: еретик»[231]. В «Указателе» представлена особая статья: Imago, которая, как можно заподозрить, адресует читателя к кальвинистам. В этой статье говорится о наказании для тех лиц, которые «разрушают и уничтожают изображения» (imaginum perfractores)[232]. Однако Асалай не называет кальвинистов прямо, как будто бы не хочет признать, что они вообще существуют. Действительно, нет слов — нет предмета разговора, нет предмета разговора — нет проблемы. Когда автор «Указателя» все же упоминает протестантов, он не идет дальше изданных в Венгрии еще в первые десятилетия XVI в. законов против лютеран. Он приводит законы короля Лайоша II 1523 и 1524 гг., которыми предусматривалось исключительно строгое наказание для еретиков-лютеран: костер и конфискация имущества (другой вопрос, что эти законы не исполнялись). Иштван Асалай не считает нужным говорить не только о наводнивших в его время Венгрию кальвинистах, но и о том, что более поздние законы королевства признали лютеран и терпели кальвинистов. Об этих законах он умалчивает. Старый законник обошел вниманием и тот факт, что в его время протестанты составляли на Государственных собраниях особое сословие и выступали под именем «евангеликов». Наконец, в комментариях не сказано ни слова о том, что законами определялись пропорции представительства католиков и протестантов в местном административном аппарате, а также среди послов, делегировавшихся комитатами на Государственные собрания.

В своей приверженности католицизму Иштван Асалай как комментатор «Трипартитума» перешёл допустимые границы. Если исходить из того, что своим трудом он хотел помочь практикующим юристам и судьям, то следует признать, что он скорее дезориентировал их, чем снабжал правильной информацией. Если принять во внимание профессиональный авторитет Асалая среди слуг Фемиды, то можно допустить, что цена его предвзятости была немалой. Государственный чиновник, который работал с кодексом права, имевшим всеобщее признание в королевстве, считал себя «уполномоченным» фальцифицировать законы — хотя бы и путем умолчания о новых законах. Подобная позиция давала «зелёный свет» работающим в сфере правосудия и принадлежащим к католической церкви судейским чиновникам. Да и сам Иштван Асалай не относился к числу кабинетных ученых; он был практикующим юристом, судьей, у которого были возможности реализовать в судебной практике свои религиозные пристрастия.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что занятая известным венгерским юристом середины XVII в. позиция в вопросах церкви и веры полностью совпадала с церковной политикой австрийских Габсбургов в Венгрии: проводимая ими Контрреформация к середине XVII в. приняла уже достаточно насильственные формы и продвигалась семимильными шагами. Позиция венгерского государственного чиновника Иштвана Асалая отвечала усилиям и намерениям правящей династии и играла ей на руку в достижении политических целей в Венгрии.

Совершенно иначе выглядит позиция Асалая в политических вопросах. В представленной им картине государство, общество и нация сплелись воедино. Большое число слов-статей, которые относятся к государственному устройству, органам власти, высшим чинам, государственным должностям, выдают в авторе «Указателя» государственного мужа, чиновника. Camera, Dicator, Personalis, Officina, Assessor, Aula, Curia Regia, Tavernicorum Magister, Palatinus, Consiliarius и т. д. — это лишь малая часть приведенных в «Указателе» терминов. Однако ключевыми словами в этом разделе следует назвать Regnum, Corona, Diaeta, Hungaria, Palatinus. Вопросы, которые поднимает Асалай, в целом концентрируются вокруг одной проблемы: отношений между правящей в Венгрии иностранной династией и Венгерским королевством. По какому праву царствуют в Венгрии короли? Венгерский юрист XVII в., некогда фамилиарий, доверенное лицо и служащий палатина Миклоша Эстерхази, товарищ судьи королевской курии и пр. дает однозначный ответ: королей в Венгрии избирают[233]. В этом вопросе Асалай полностью расходится с официальным мнением венского двора и Габсбургов. Венгерский юрист, таким образом, формулировал свою позицию, как будто бы он ничего не ведал о том серьезном конфликте, который в 1560-е гг. произошел между венским двором и венгерскими советниками в связи с вопросом о венгерской коронации будущего Максимилиана II Габсбурга. Венгерские советники Фердинанда I категорически не соглашались с предложенной Веной формулировкой приглашений на коронационное Государственное собрание. Австрийская сторона настаивала на том, чтобы слова «королевские выборы» были выпущены из текста, как не имеющие под собой основания ввиду наследственного характера власти Габсбургов в Венгрии. Спор затянулся на несколько лет, в результате чего задержалась венгерская коронация Максимилиана II[234]. Вряд ли юрист и судебный чиновник Королевской курии не был осведомлен об этом инциденте — тем более что в нем лишь сфокусировались проблемы, известные всей венгерской политической элите и стране. В словах-статьях «Королевство» и «Король» Иштван Асалай повторял статьи Венского мира 1606 г. и решений Государственного собрания 1608 г.: король должен жить в королевстве, а если он не может этого сделать, то вместо него страной должен управлять надор-палатин, которого избирают венгерские сословия на Государственном собрании[235]. Король может управлять страной только с помощью венгров, составляющих Венгерский совет[236]. Придерживаясь статей Венского мира в вопросе о характере королевской власти в Венгрии и ее прерогативах, Иштван Асалай, будучи католиком, не мог обойти молчанием вопрос о конфессиональной принадлежности короля — хотя он и не оговаривался в Венском мире. Король должен быть католиком, утверждал Асалай, ведь короли не могут быть таковыми, если они не католики[237]. В этом месте комментатор «Трипартитума» делает ссылку на 1-й декрет короля Иштвана I Святого, в котором речь, конечно же, шла о короле-христианине.

Король может даровать привилегии, предоставлять должности, жаловать земли, дворянский титул только венграм[238]. В этой позиции королевский протонотарий Асалай не случайно ссылается на Ве́рбёци. Теория общественного договора, сформулированная в своеобразном виде лидером венгерского дворянства в начале XVI в., близка выходцу из мелкопоместного дворянства Иштвану Асалаю: поскольку сообщество свободных венгров когда-то добровольно передало верховную власть первому королю, то вместе с этим оно делегировала правителю право жаловать землями и возвышать в дворянство. Но «дворянское сообщество» сохраняло за собой право выбирать короля[239].

Святая венгерская корона не должна покидать Венгерского королевства, хранение же ее поручается представителям венгерских сословий. Относящиеся к Святой короне требования Асалай объясняет тем, что сословия и корона неразделимы: корона находится в собственности венгерских сословий и венгерской нации, но и сами сословия являются членами Святой короны[240]. В этих статьях, сформулированных Иштваном Асалаем, отражена реальность, не знакомая Иштвану Ве́рбёци, который сочинял свой «Трипартитум» еще до Мохачской битвы, когда венгерский король жил в королевстве.

Придерживаясь подобных взглядов, Иштван Асалай, будучи серьёзным юристом, должен был сформулировать свое понимание «венгерской нации» (Natio Hungarica), что он и сделал. Для Асалая слово «венгр» не существовало как этноним, а «венгерская нация» как этнос. Он повторяет вслед за Иштваном Ве́рбёци и всей современной ему политико-юридической мыслью, что Natio Hungarica есть политическое образование, которое он рассматривает с двух позиций. Асалай противопоставляет Natio Hungarica, с одной стороны, иностранцам, а с другой, — простому народу, который не располагает привилегиями дворянского сословия. Он находит много синонимов для слова «чужой»: extraneus, externus, forensis, natio externa etc. Чужеземец может составить часть «венгерской нации» посредством «натурализации», которая становится законной только в том случае, если дается решением короля с согласия Государственного собрания[241]. «Венгерскую нацию» комментатор Ве́рбёци отождествляет с Regnicola. Это не столько население королевства, сколько его полноправные граждане («члены королевства»). А таковыми не могут быть недворяне, т. е. крестьяне. Но Асалай идет еще дальше: он «забывает» упомянуть среди Regnicola горожан. Такой подход к вопросу отражает идеи самой консервативной части венгерской феодальной элиты XVII в., всячески ущемлявшей городское сословие в его политических и юридических правах, а также в экономической сфере. Несмотря на слабость этого сословия в Венгрии, свободные королевские города участвовали в Государственных собраниях в составе Нижней палаты вместе с дворянством и другими сословными институтами, где все депутаты назывались regnicola. Асалай как юрист должен был бы отразить эту реалию в своих юридических дефинициях, но, тем не менее, этого не сделал. В сущности, автор «Указателя» идентифицирует «венгерскую нацию», «венгров» только С дворянством. Не случайно в статье Regnicola он делает отсылку: vide: nobilis[242]. В этом вопросе его воззрения в целом совпадают со взглядами автора «Трипартитума». Тем не менее, юрист середины XVII в. старается четче обозначить различия в правовом положении «венгров» и «иностранцев», чем это делал юрист начала XVI в. Необходимость такого подхода диктовалась тем, что в XVII в. Венгрией правила чужеземная династия, которая в отличие от предыдущих — тоже иноземных — династий (Анжуйской, Люксембургской, Ягеллонов) жила за пределами Венгрии.

Таким образом, при сравнении «Трипартитума» Иштвана Ве́рбёци и «Указателя к „Трипартитуму“» Иштвана Асалая мы наблюдаем чрезвычайно интересную картину. Используя язык права и закона, взятый у Ве́рбёци, претендуя исключительно на систематизацию и беспристрастное объяснение текста, Иштван Асалай в своем произведении по сути выходит далеко за рамки «Трипартитума» и поставленных перед собой задач и создает довольно самостоятельное произведение, в котором определенно прослеживаются социально-политические, религиозные и правовые реалии Венгрии XVII в., во многом отличающиеся от того времени, когда трудился над «Трипартитумом» Иштван Ве́рбёци, но во многом и продолжавшие его.

Политическая и национальная идентификация венгерского юриста Иштвана Асалая отражала идейные представления венгерского дворянства середины XVII в. и, вместе с тем, создавшуюся в данную эпоху внутри страны политическую ситуацию. Эти идеи консервативны по своей сути, т. к. базировались на политических и социальных привилегиях венгерской феодальной элиты. Она еще более прочно сплотилась перед лицом чужестранной правящей династии и защищала свои сословные свободы. Иштван Асалай четко определяет характер отношений между монархом и венгерским дворянством, права короля и границы его власти. Как представитель венгерского дворянства и чиновничества, теснейшим образом связанного узами фамилиаритета с высшей знатью Венгерского королевства, Асалай стремится защитить не только сословные свободы венгерского дворянства, но и независимость Венгрии перед лицом наступательной политики австрийских Габсбургов. Вместе с тем венгерская феодальная элита к середине XVII в. была далека от единства: ее разделяли не только политические пристрастия, но и разная религиозная ориентация. Факт религиозной разобщенности венгерской феодальной элиты наряду с ярко выраженным процессом рекатолизации в ее рядах (особенно среди аристократии), а также её сословная замкнутость перед лицом других (непривилегированных) социальных групп, с одной стороны, затрудняли политическую и национальную консолидацию венгерского общества в целом, а с другой, — способствовали его консервации и слабой восприимчивости к новым идеям.

Глава V «Из большого древнего славного венгерского корня произросла прекрасная ветвь…» (Панегирик на пожалование Дёрдю Берени баронского титула)

Глава VI Королями не рождаются: Максимилиан II Габсбург и венгерская корона

Принцип наследования королевской власти, утвердившийся в Венгерском королевстве при Арпадах (1000–1302), при последующих династиях в XIV – начале XVI в. был поколеблен не в последнюю очередь из-за довольно частой смены правивших династий — Анжуйцах, Люксембургах, Габсбургах, Корвинах, Ягеллонах. Этому также способствовало усиление знати, которая в конце XIV – начале XV в. не только заметно ограничивала монарха, но даже правила от имени короны. В XV – начале XVI в. венгерские сословия — знать и дворянство — настолько окрепли, что все более активно вмешивались в выборы королей. В своих притязаниях на такого рода участие во власти политическая элита королевства основывалась на сложившихся к тому времени представлениях, которые в начале XVI в. отразил и сформулировал в «Трипартитуме» юрист и лидер дворянства Иштван Ве́рбёци. Согласно его определению, отношения между королем и nobiles — как «членов Святой короны» — основываются на договоре, который будто бы ведет свое начало от первого короля Св. Иштвана, согласно коему, «благородным» принадлежит право выбирать своего князя, а князю — право аноблировать подданных[313]. Тем не менее, до 1526 г. выборы королей происходили скорее «по факту», т. е. вследствие пресечения очередной правящей династии. Дети же избранного короля из новой династии занимали трон уже по праву наследования, а не путем выборов. И хотя в XVI в. сословия в борьбе с королевской властью за свои привилегии прямо не использовали понятие «членства в Святой короне», сама идея Святой короны как и определенные отношения подданных с государством, сохранялась.

Поэтому вопрос об основе преемственности власти — наследование или избрание — со всей остротой встал в XVI в. перед Габсбургами как венгерскими и чешскими королями. В данной главе рассматривается коллизия, возникшая в связи с эрцгерцогом Максимилианом в 1560–1563 гг., и поиски путей её разрешения обеими сторонами конфликта: правящим домом и венгерскими сословиями.

Перипетии их борьбы с венгерскими сословиями по этому жизненно важному для династии вопросу отражены в материалах и законах Государственных собраний того времени[314]. Для темы настоящего исследования особый интерес представляют первые из них. Они включают в себя всевозможные документы, отражающие подготовку Государственных собраний: запросы короля и придворных учреждений к венгерским центральным государственным институтам (Казначейской палате, Королевскому совету) и высшим должностным лицам государства и церкви (надору, государственному судье, архиепископу Эстергомскому и др.) по поводу созыва и повестки дня сословных съездов, предложений по главным вопросам (в том числе, касающимся коронаций), пригласительные письма к баронам, прелатам, а также сословным корпорациям (дворянским комитатам, городам, конвентам и т. п.) на Государственные собрания и т. д. Сюда же относятся и материалы подготовительных совещаний венгерского Королевского совета с монархом, в которых мнения сторон представлялись в письменном виде. В отличие от законов (итоговых статей) Государственных собраний названные документы позволяют увидеть в процессе работы всю государственную машину с ее составными структурами и элементами, в том числе представленными сословными учреждениями. Можно проследить, как в этом сложном организме рождались подходы к тем или иным решениям, какие пути для их реализации избирались. В подготовительных материалах отражен широкий спектр мнений по конкретным обсуждавшимся вопросам, за которыми стояли интересы венского двора, с одной стороны, и высшей венгерской политической элиты — с другой, в целом выражавшей в обобщенной форме позиции венгерских сословий перед лицом центральной власти. История обсуждения предстоящей венгерской коронации эрцгерцога Максимилиана Габсбурга (будущего венгерского и чешского короля, а также императора) в Королевском совете прекрасно демонстрирует все сложности в отношениях между центральной властью и венгерскими сословиями.

Правление первого Габсбурга — Фердинанда I — длилось около сорока лет (1526–1564) и стало для династии пробным камнем. На долю короля выпали серьезные испытания: острое соперничество с анти-королем Яношем Запольяи, тяжелейшая борьба против османской экспансии, сопротивление сильных своими правами и привилегиями местных сословий централизаторской политике чужого монарха. Несмотря на ряд неудач и поражений, Фердинанд смог утвердиться на новом престоле и в целом заручиться поддержкой венгерского общества. Однако Габсбурги и венгерские сословия по-разному понимали суть и перспективы состоявшейся венгерско-австрийской унии. Фердинанд видел в приобретении Венгрии и Чехии основу для расширения наследственных владений своей ветви династии, что позволило бы ему, опираясь на Австрию, укрепиться в Центральной Европе и в Империи. Полагая, что Венгрия перешла под власть Габсбургов навечно, он всеми силами и средствами стремился подтвердить такой характер перемен. Венгерские же сословия, как и сословия Чешского королевства, напротив, воспринимали воцарение новой династии как обычную для средневековой государственной практики личную межгосударственную унию, в которой объединившиеся под властью одной династии разные государства максимально сохраняли свою автономность. Сословия были уверены, что союз их государств с Габсбургами носит временный характер, что было обусловлено потребностью этих стран в защите сильной и авторитетной европейской династии в обстановке усилившейся османской угрозы. Политическая элита Чехии и Венгрии не уставала подчеркивать — когда турецкая опасность благодаря активным действиям правящей династии минует, уния естественным образом распадется. В этих условиях сословия настороженно следили за реформами Фердинанда, нацеленными на централизацию его пестрых владений в Центральной Европе, и, как могли, защищали свои старинные права и привилегии, делавшие их настоящими хозяевами в государстве перед лицом слабой королевской власти. Одной из таких привилегий было право выбирать своих королей.

С этой проблемой Габсбурги столкнулись уже в 1526 г. при коронации Фердинанда I в Венгрии. В сложившейся ситуации Фердинанд считал выборы лишними и настаивал на том, что на основе завещаний, договоров и просто родства с последними королями Венгрии Ягеллонами (он приходился шурином погибшему в битве при Мохаче в 1526 г. последнему венгерскому королю из династии Ягеллонов Лайошу II, т. к. был женат на его старшей сестре Анне) имеет «естественные наследственные права» на Венгрию. Несмотря на весь арсенал аргументов, Фердинанд не смог настоять на своем праве, и ему пришлось пойти на условия венгерских сословий, согласившихся принять его только как выборного короля[315]. Фердинанд был вынужден уступить, чтобы не потерять королевство[316]. В коронационной грамоте он назван избранным королём Венгрии[317], как, впрочем, это было и в случае его чешской коронации[318].

Фердинанд в свою очередь, как и его предшественники, стремился закрепить венгерский трон не только за своим сыном, но и за всем домом австрийских Габсбургов. Об этом свидетельствуют договоры, которые он заключал с Яношем Запольяи, также избранным частью венгерских сословий королем и коронованным в октябре 1526 г. и на этом основании претендовавшим на королевский титул для себя и своих детей. Первый серьезный шаг был сделан в 1538 г. при заключении Надьварадского договора между Фердинандом I и Яношем Запольяи. Хотя оба правителя признавали друг за другом королевский титул и территории, занимаемые ими на тот момент, предусматривалось воссоединение королевства под властью Фердинанда после смерти Яноша. После же кончины последнего на венгерский трон с общего согласия Государственного собрания следовало избрать сына Фердинанда. В случае же отсутствия у него сыновей право наследования должно было перейти к испанской ветви Габсбургов в лице Карла V. И трлько если бы Карл умер бездетным, то венгерская корона передавалась бы наследникам Яноша Запольяи. Наконец, венгерской «нации» возвращалось право свободного выбора короля, если пресеклась бы и линия Запольяи[319].

После заключения Надьварадского договора Фердинанду предстояло получить согласие венгерских сословий по поводу пункта, предусматривавшего переход власти к нему как королю единой Венгрии после смерти Яноша Запольяи. Фердинанд, очевидно, полагая, что его позиции в Венгрии достаточно упрочились, решил — настало время потребовать от сословий признания наследственных прав Габсбургов на венгерский трон. При обсуждении вопроса о созыве Государственного собрания летом 1538 г. его советники высказывали опасение в связи тем, что более многочисленные сторонники Яноша Запольяи могут оказать сопротивление. Поэтому в «интересах безопасности, но также чтобы сохранить королевство, в особенности, обеспечить наследование за Его Величеством и его детьми», советники рекомендовали Фердинанду приехать на Государственное собрание в Венгрию в сопровождении многочисленных иностранцев[320]. Король не стал рисковать и настаивать на наследственных правах, но даже не появился на сословном съезде.

Через год Фердинанд вернулся к волновавшей его теме. В пропозициях к новому Государственному собранию среди своих заслуг он отмечал и то, что «обладая наследственными правами на венгерский престол, он, тем не менее, занял его в основном для того, чтобы защитить венгров от турок»[321]. Сословия не оставили этот намек без ответа, и поспешили заявить, что «они приняли Его Величество в качестве своего государя ни на каком ином праве, а только в соответствии с древними свободами Венгрии, на основе свободных выборов»[322]. Ситуация в стране была слишком напряженной, чтобы Фердинанд мог настаивать на своих правах. В 1541 г. турки захватили Буду, а в 1542 г. с позором провалилась попытка армии, собранной Фердинандом, отвоевать столицу Венгерского королевства. С огромным трудом ему удавалось удерживать власть над королевством, т. к. сословия уже отказывались подчиняться, и вопреки воле короля и отдельно от него собирали свои съезды. В такой обстановке на Государственном собрании 1542 г. Фердинанд был вынужден, по крайней мере, внешне согласиться с тем, что Габсбурги — выборные короли. «Я принял управление королевством через ваши выборы»[323], — заявил он в своей приветственной речи. Таким образом, через двадцать лет после начала царствования государь в одном из самых важных для династии вопросе вернулся к тому же положению, которое был вынужден признать в критическом для него 1526 г.

Такое упрямство сословий вовсе не означало, что они подвергали сомнению право Габсбургов наследовать венгерский трон. В своих заявлениях на Государственном собрании 1547 г. венгерская политическая элита подтвердила его. Это представляется тем более важным, что как раз в этом году Карл V заключил с Сулейманом I тяжелый для Венгрии и унизительный для Габсбургов Адрианопольский мир[324], бенгерские сословия, разочарованные миром, который на неопределенное время отодвигал выполнение данных Фердинандом I при коронации обещаний изгнать турок, обрушили на него поток жалоб из-за плохого управления королевством[325]. Одна из основных претензий заключалась в том, что король живет за пределами королевства, из-за чего там нарушены порядок и спокойствие[326]. Участники Государственного собрания настаивали — и уже не впервые — на том, чтобы Фердинанд жил в Венгрии, но, конечно, и сами понимал невозможность желаемого. Поэтому они просили Фердинанда, который из-за обширных обязанностей не мог постоянно находится в Венгрии, чтобы тот прислал вместо себя сына Максимилиана. Эту просьбу сословия аргументировали тем, что поскольку они навечно передали себя под власть не только самого Фердинанда, но и его наследников, то они будут подчиняться Максимилиану не с меньшей верностью, приверженностью и уважением, нежели нынешнему королю[327].

Таким образом, в определенной форме и пределах венгерские сословия признавали за домом Габсбургов право на венгерский трон. Но, делая такие заявления, они вряд ли имели в виду ограничение или отмену их права выбирать королей. Однако сами Габсбурги более широко — в своих интересах — толковали заявление сословий на собрании 1547 г. как признание собственных наследственных прав с вытекающей из этого отменой королевских выборов. Сословия же утверждали — в 1547 г. речь шла исключительно о «погоне за милостью» (captatio benevolentiae), а не об упразднении их главной привилегии. Как бы то ни было, если венгры и не лишались права выбирать королей, то во всяком случае сильно ограничивали себя в этом — одной династией. Более того, поскольку избирался в первую очередь старший сын правящего короля, то у Государственных собраний не оставалось никакой альтернативы, ибо речь шла лишь о видимости выборов, прикрывавших наследование. И с этим фактом венгерские сословия соглашались. Однако для них было важно снова и снова подтверждать перед лицом династии тот принцип, который в соответствии с формулировкой Ве́рбёци определял суть их отношений с королевской властью: правители (principes) получают власть из их рук, а не ipso facto, что хотел бы узаконить австрийский дом. Разное понимание источников королевской власти в Венгрии делало конкретный вопрос о смене правителей предметом не прекращавшихся споров между двором и сословиями.

Именно такая ситуация сложилась в Венгрии в начале 1560-х гг., когда Фердинанд решил короновать своего старшего сына Максимилиана как венгерского короля, поскольку откладывать дело уже не представлялось возможным: силы стареющего короля убывали и надо было успеть закрепить Венгрию за семьей, чтобы избежать осложнений в дальнейшем. В марте 1561 г. он пригласил к себе венгерских советников для обсуждения перспектив утверждения сына на венгерском престоле. Для венгров Максимилиан не был незнакомой фигурой, поскольку уже в течение ряда лет принимал непосредственное участие в местных делах, выполнял различные поручения отца и пользовался в стране симпатией. Он не раз присутствовал на Государственных собраниях, а последнее из них в 1559 г. проводил самостоятельно. На это обстоятельство и обращал внимание Фердинанд, излагая свое желание видеть старшего сына венгерским королем еще при своей жизни. При этом он полностью обходил тему выборов и всякий намек на них, говоря о желательности коронации только ради пользы самой Венгрии, т. к. получив корону, Максимилиан управлял бы страной с еще большей ответственностью и рвением. Относительно прав Максимилиана на венгерскую корону, Фердинанд подчёркивал, «этот его любимый сын, как первородный, с благословения Господа определенно и, без всякого сомнения, должен быть его наследником и преемником в Венгрии»[328]. Советников же король просил лишь рекомендовать ему, как следует преподнести данное дело (коронацию) в пригласительных письмах, как сообщить о нем на Государственном собрании и как обсуждать. Таким образом, Фердинанд выставлял сам принцип наследования как факт, не подлежащий сомнению и обсуждению; совет же касался применения и реализации этого принципа.

Заявление короля произвело на советников глубокое впечатление. Они не могли ни оставить незамеченной хитрость короля, ни открыто нападать на него, поэтому ответили Фердинанду в той же манере, в какой тот обратился к ним. Советники как бы не поняли намеков о коронации без выборов, и говорили о них как о чем-то само собой разумеющемся, используя в своем ответе устоявшуюся формулировку «выборы и коронация» (electio et coronatio). Они высказывались только относительно процедуры созыва коронационного Государственного собрания. Так, не затрагивая сути проблемы, советники напомнили королю, что уже несколько лет назад советовали ему поставить вопрос о выборах Максимилиана и коронации, который и сейчас считают актуальным. Они предлагали как можно скорее созвать выборное и коронационное Государственное собрание, но обставляли его такими условиями, в которых Габсбурги должны были бы не только пойти на процедуру избрания, но еще и окончательно подтвердить ее. В частности, прозвучала мысль, что о предстоящих выборах следует сообщить в королевских пропозициях, а на Государственное собрание пригласить всех дворян поголовно (per singula capita omnes)[329]. Между тем практика поголовного участия дворян в сословных съездах уже давно изжила себя. Распространилась же она во второй половине XV – начале XVI в. в период наивысшего подъёма дворянства[330], которое порой использовалось на Государственных собраниях той или иной политической группой для достижения определённых целей в собственных интересах. Так, вооруженная, агрессивно настроенная масса дворянства, собравшись на Ракошском поле[331] в 1505 г., поддержала предложение возглавляемой Ве́рбёци и Запольяи «национальной партии» (по сути антигабсбургской) о необходимости выбирать в будущем «национальных королей»[332]. Вероятно, расчет королевских советников основывался на том, что появление в столице Венгрии на коронационном собрании большой массы недовольных, только что заключённым с султаном миром дворян, могло бы создать напряжение и заставить Фердинанда и Максимилиана вести себя более осторожно, согласившись на процедуру избрания. Более того, помимо венгерских дворян советники рекомендовали Фердинанду пригласить в Пожонь депутации от сословий Хорватии, Славонии, Трансильвании, а также тех венгерских комитатов, которые в тот момент находились в руках сына Яноша Запольяи Яноша Жигмонда[333]. На лояльность Хорватии и Славонии можно было рассчитывать, но от трансильванской политической элиты приходилось ожидать любого подвоха, особенно, учитывая то обстоятельство, что молодой Запольяи тоже рвался к венгерскому трону — и не без поддержки некоторой части знати и дворян. Но советники в первую очередь подчеркивали то, что прямо не могли сказать от имени венгерских сословий: об обязательности сохранения процедуры выборов. Поэтому они объясняли: представителей от Трансильвании следует позвать для того, чтобы те впоследствии не отказались признать его избрание[334]. Наконец, последнее предложение королевских советников — предварить венгерскую коронацию Максимилиана чешской (как того, по утверждению советников, требовала традиция, начиная с Жигмонда Люксембурга)[335] — по крайней мере, на какое-то время отодвигало интронизацию Максимилиана в Венгрии. Вряд ли советники хотели совсем отменить коронацию сына Фердинанда; их действия скорее походили на шантаж, с помощью которого они хотели запугать монарха и добиться от него признания их формулировки коронации: посредством выборов.

Фердинанд, разумеется, разгадал намерения советников и отклонил все предложения, хотя в своих обоснованиях, данных по каждому пункту, не показал этого. Так, нецелесообразность поголовного вызова на собрание дворян он объяснял тем, что в таком случае некому будет защищать границы, чем обязательно воспользуются турки[336]. Свой отказ пригласить представителей от трансильванских сословий он аргументировал просто — присутствие на коронации Максимилиана трансильванцев еще больше разозлит Яноша Жигмонда, который будет недоволен уже самим фактом коронации, а это может составить угрозу миру[337]. Фердинанд с лёгкостью обещал провести коронацию Максимилиана в Чехии и как бы в назидание венграм подчеркнул, что это не представит никакой трудности, поскольку «всеми сословиями Богемии и присоединённых земель его первенец уже давно был не только признан королем путем обычно применяемого подтверждения (выделено мною — Т.Г.), но и имел возможность в любой момент принять корону»[338]. Упоминанием о чехах Фердинанд настойчиво обращал внимание венгров на то, что признание Максимилиана королем в Чехии не было связано с избранием в силу устоявшихся правил. В случае с Чехией король скорее выдавал желаемое за действительное, возможно, будучи уверенным в том, что контролирует ситуацию в этой стране после подавления недавнего восстания[339].

Король не оставил без ответа и намеки венгров на возможность применения силы, которые, как уже упоминалось, сквозили в предложении советников пригласить на Государственное собрание всех дворян королевства поголовно. Он в свою очередь изъявлял желание, которое вряд ли могло порадовать венгерскую сторону: появиться в Пожони в сопровождении многочисленной свиты из аристократов и дворян Австрии, Чехии и других провинций[340]. Состав этой свиты, как известно, временами достигал численности маленькой армии. Если в данном намерении и не содержалось прямой угрозы, то во всяком случае король давал понять, что не оставит себя и наследника без действенной защиты.

В то же время Фердинанд на сей раз в своем ответе открыто и недвусмысленно обозначил свои позиции в вопросе о выборах. Он наступал горячо и активно, категорически отрицал законность этой процедуры, выдвинув многочисленные аргументы в пользу наследования Максимилианом венгерского трона. Главным доводом в пользу этого стало утверждение: в отличие от Фердинанда Максимилиан является уже вторым по счету после отца венгерским королем после воцарения династии в Венгрии, что и дает ему право на наследование трона. Сам же Фердинанд является не только императором, но законным — а это не подлежит сомнению — и коронованным королем Венгрии. В пользу наследственного права говорит в данном случае родство по крови: его сын Максимилиан — законный принц, первородный, королевских кровей и с отцовской и с материнской стороны[341]. Обращает на себя внимание факт: Фердинанд открыто не упомянул о том, что Максимилиан — ближайший родственник Ягеллонов и племянник Лайоша II (сын его сестры). Родство с Ягеллонами в данном случае уже не играло роли. Большее значение имели прежние договоры о взаимонаследовании между Габсбургами и венгерскими королями, предоставлявшие трон перворожденным принцам. И эти договоры, заявлял Фердинанд, значат с точки зрения права наследования больше, чем необходимость каких бы то ни было выборов[342]. В качестве дополнительного довода он сослался на венгерскую историю, как будто бы не содержащую примеров того, чтобы законного наследника требовалось бы еще и выбирать. Наконец, он привёл в качестве примера другие страны христианского мира, в которых принято наследование трона первородным сыном. Выборы же в условиях, когда есть первородный, законный наследник, права которого не подлежат сомнению, король квалифицировал как нововведение и просил советников не отягощать ими его потомков[343].

19 марта последовал ответ советников, в котором они по-прежнему вопрос о выборах затрагивали слишком вяло и коротко. Их аргументация в целом носила отвлеченный характер. Они ссылались на некие древние обычаи страны, в соответствии с которыми первородные сыновья становились преемниками своих отцов на троне, но „нация признавала их королями лишь после выборов и коронации“[344]. Тем не менее, один из их доводов в пользу выборов привёл Фердинанда в негодование. Речь шла о реакции советников на заявление Фердинанда, что выборы следует устраивать только в том случае, если имеется несколько претендентов на престол. Конечно, король был уверен: есть только один кандидат в короли — его сын Максимилиан. Однако советники заявили, что могут выбирать между Максимилианом и Яношем Жигмондом, ибо считают их обоих первородными сыновьями двух законно избранных венгерских королей[345]. Таким образом, королевские советники делали двойной выпад против короля: не просто упорствовали в необходимости выборов, но ещё и признавали легитимность власти Яноша Запольяи как избранного венгерского короля, а вместе с этим и обоснованность притязаний на венгерскую корону се стороны его сына — Яноша Жигмонда, которого они как бы уравнивали в правах с Максимилианом Габсбургом.

Фердинанд воспринял эти заявления как вероломные и оскорбительные и в резкой форме парировал их в послании от 23 марта. Он разделил и тщательно проанализировал два вопроса: о престолонаследнике и выборах. По его утверждению, Янош Жигмонд не мог претендовать на венгерский трон, т. к. его отец был узурпатором и незаконно пытался завладеть троном[346]. На этом основании Фердинанд требовал от венгерских сословий признать выборы Яноша Запольяи полностью незаконными и недействительными. Но Надьварадский договор 1538 г., которым всё-таки признавались права анти-короля, лишал заявления монарха оснований, что тот и сам осознавал. Поэтому он подчёркивал — действие пресловутого договора ограничивалось только сроком жизни самого Яноша Запольяи и не распространялись на его сына[347]. Что же касается факта признания Фердинандом Яноша Жигмонда князем Трансильвании в 1559 г., то государь называл данный шаг вынужденным и временным, который к тому же не влёк за собой его отказа от верховных прав на эти территории[348].

Доказывая несостоятельность притязаний Яноша Жигмонда на венгерский трон, Фердинанд снова выдвинул внушительную аргументацию в пользу Максимилиана, ссылаясь в первую очередь на древние обычаи Венгерского королевства, к которым так тяготели сословия. По его словам, он тщательно изучил вопрос и пришел к заключению, что со времени короля Иштвана до нынешнего времени монархов сменяли на троне их кровные родственники, главным образом первородные сыновья. Он не нашел ни одного случая, когда первородный сын короля занял бы трон путем выборов. Выборы имели место лишь дважды: когда королевская семья вымирала, и когда незаконные короли захватывали корону[349]. «Королей же, которыми становились по кровному родству, по случаю коронации одобряли, приветствовали, предлагали к замещению, объявляли, возносили или восславляли»; маловероятно, полагал Фердинанд, что под такими выражениями понимались выборы[350]. Так было в 1437 г., когда император Сигизмунд Люксембург (как венгерский король Жигмонд) назначил дочь Елизавету своей преемницей на венгерском престоле. Сословия же признали оформлявшую этот акт королевскую грамоту, в которой как будто бы было отмечено, что королевство переходит к Елизавете по праву рождения[351]. Ссылка на прецедент была вдвойне выгодна Фердинанду: во-первых, подчёркивался способ передачи власти — наследование по родству; во-вторых, всплывало имя Габсбургов как монархов, однажды уже владевших Венгерским королевством.

Но ещё более серьёзным аргументом в пользу Габсбургов как единственных законных претендентов на венгерский трон в подаче Фердинанда — вернее, его юристов — были семейные договоры между Габсбургами и венгерскими королями о взаимонаследовании: Винернейштадский договор 1463 г. между будущим императором Фридрихом III и Матяшем Корвином[352], а также договоры 1491 и 1506 гг. между Максимилианом I и Уласло II Ягеллоном[353]. Если в предыдущем послании к советникам король только в общей форме ссылался на эти договоры, то 23 марта он подробно анализировал и даже цитировал их. Так, из Пожоньского договора 1491 г. выделялась формулировка, гласящая, что при отсутствии потомков мужского пола у Владислава (Уласло) королевство ipso facto переходит Максимилиану или его потомкам[354]. Это повторное обращение к семейным договорам с Ягеллонами было предпринято с целью уточнения смысла содержания статей о взаимном наследовании, содержащихся в Надьварадском договоре Фердинанда I с Яношем Запольяи. Король привёл эту статью: «В случае отсутствия мужского потомства у короля Иоанна (Яноша) королевство Венгрия переходит к сыновьям и наследникам короля Фердинанда, а если же таковых не будет — то к сыновьям и наследникам императора Карла, и этот переход осуществляется ео facto»[355]. Таким образом, делал вывод Фердинанд, исключается всякое вмешательство человека и — как следствие — любые выборы. Для подкрепления своей позиции Фердинанд отсылал и к более давним случаям из венгерской истории, извлеченным, как он подчеркивал, из трудов венгерских хронистов. Так, Людовику I (Лаойшу I), сыну первого представителя Анжуйской династии в Венгрии Карла Роберта, трон королевства достался от родителя iure naturae debito successive. Право наследования de iure в данном случае приравнивалось к «естественному праву».

Ход рассуждений Фердинанда очевиден: он обрушивает на оппонентов массу разнородных доказательств: 1) законности притязаний на венгерский престол исключительно одного Максимилиана Габсбурга и 2) незаконности процедуры выборов. Однако за этой горячностью отца наследника прослеживается определенная неуверенность в непоколебимости своих доводов. В Надьварадском договоре, обильно цитируемом Фердинандом, говорится о правах Габсбургов в случае отсутствия у Яноша Запольяи сыновей. Но, как известно, сын у него был — Янош Жигмонд, хотя и появился на свет после подписания Надьварадского договора. В данном случае речь могла идти о том, сохранял или утрачивал силу этот трактат после рождения наследника короля Яноша[356]. Фердинанд отметил, что впоследствии Янош Жигмонд и его мать признали Надьварадский договор и, соответственно, наследственные права Габсбургов на всё Венгерское королевство. Правда, король скромно умалчивал — уже в декабре 1542 г. и это соглашение было в одностороннем порядке аннулировано Изабеллой и трансильванским Государственным собранием[357].

Желая сгладить резкость своих высказываний, Фердинанд предлагал советникам доказать их позицию с документами и фактами в руках и выражал готовность согласиться с их доводами, если они его убедят. Король также заверял советников, что, сопротивляясь проведению процедуры выборов, он ни в коем случае не посягает на свободы и привилегии венгров, защищал и будет защищать их. В свою Очередь он выражал уверенность в лояльности советников и венгерских сословий: если даже выборы были бы легитимны, уместны и необходимы, сословия выбрали бы своим королем Максимилиана. Признавая же выборы оскорбительным и опасным нововведением, Фердинанд, по его словам, скорее опасался за потомков, у которых могут возникнуть трудности, а также за то, что сохранение принципа выборности может в дальнейшем послужить поводом для беспорядков и смуты[358]. Наконец, король прибегнул к последней уловке, чтобы провести свою точку зрения, сделав вид, будто вся проблема спора сводится к терминологии. Он выразил сомнение, что на латинском и венгерском языках слово «выборы» имеет одинаковое значение. Но поскольку пригласительные письма на Государственное собрание составляются на латинском, а не на венгерском языке, Фердинанд призвал избегать выражений, которые можно неправильно истолковать, и заверял советников, что сам легко найдет подходящие слова[359].

Реакция на это послание показала полную несостоятельность королевских советников. Они не только оправдывались за упоминание о Яноше Жигмонде в качестве законного претендента на престол. Более того, советники поспешили снять с себя всякую ответственность, заявив, что присутствуют на совещании в качестве частных лиц и не чувствуют себя уполномоченными что-либо решать насчет древних прав и привилегий сословий[360]. Считая дискуссию законченной, Фердинанд в последний раз собрал участников совещания и объявил им свое решение: в приглашениях он будет говорить не о выборах, а о том, чтобы Максимилиана в качестве короля принять, обозначить, объявить, признать и с ведома, согласия, одобрения сословий, согласно древнйм обычаям страны и принятому церемониалу, короновать[361]. Советники, очевидно, уступили королю.

Однако запланированное на 1561 г. Государственное собрание состоялось только осенью 1563 г. Среди многих причин, помешавших созыву, были опасения, связанные с коронацией. Двор не только опасался, что сословия в обмен на свое согласие короновать Максимилиана выдвинут такие условия и требования, с которыми будет трудно согласиться. Возникли и затруднениями с самой процедурой, причем со стороны Максимилиана. Он отказался от того, чтобы во время коронационной мессы принять причастие под одним видом, а во время коронационной клятвы призвать всех святых[362]. По этому вопросу между отцом и сыном шла оживленная тайная переписка, в которую был, тем не менее, посвящен испанский посол. Фердинанд был готов на любые уступки ради сына, но не в данном вопросе, т. к. это было противно «его чести и совести». Он запретил Максимилиану обратиться с просьбой к понтифику за разрешением принять причастие под обоими видами во время коронационной мессы.

За то время, пока Государственное собрание откладывалось и переносилось по срокам, Максимилиан был коронован как римский и чешский король (1562 г.), и ему недоставало лишь венгерской короны. С ее получением следовало торопиться, т. к. жизненные силы Фердинанда были на исходе. В мае 1563 г. отец и сын продолжили обсуждение данного вопроса вместе с венгерскими советниками Фердинанда. Обращает на себя внимание тот факт, что на этом этапе дискуссия развернулась не вокруг самих выборов, а значения слова «выборы», о чем впервые поставил вопрос Фердинанд на заключительном этапе предыдущих переговоров. В мае король пригласил венгерских советников в Вену. 13 мая они обратились к Фердинанду с прошением дать им в короли Максимилиана, ибо опасались, что в случае смерти нынешнего короля в стране может начаться борьба за трон, как уже было после смерти Лайоша II. На этом основании они высказали пожелание, чтобы Максимилиан без промедления был избран венгерским королем и коронован. Советники настойчиво просили не убирать из пригласительных писем слова «выборы». Давалось и объяснение того, что венгры под ним понимают: королем выбирают только из сыновей своих королей, «т.е. из них одного и при этом первородного»[363]. Советники обращались не только к Фердинанду; они виделись и с Максимилианом, которого также ознакомили со своей точкой зрения[364]. Но Фердинанд настаивал (в том числе в эпистолах к сыну) на том, чтобы пригласительные письма составлялись в соответствии с той формулой, о которой он договорился с советниками на предыдущем этапе переговоров, два года назад[365]. На этот раз он подготовил новый, как ему казалось, неопровержимый аргумент, указывающий, что слово «выборы» представляет собой новшество: королевские канцеляристы нашли оригинал грамоты Уласло II с приглашением подданных на коронацию его сына Лайоша. В ней, утверждал Фердинанд, нет никакого упоминания о выборах; судя по обнаруженной грамоте, всякое рассуждение о слове «выборы» тогда совсем исключалось[366].

Бесплодное препирательство сторон продолжалось до тех пор, пока, наконец, 6 июня в Инсбруке Фердинанд не подписал пригласительные письма на Государственное собрание, которое должно было состояться в Пожени 20 августа 1563 г. Король решительно обрывал дискуссию, поместив ту формулировку, касающуюся коронации, которая, по его словам, была согласована с советниками прежде. Слово «выборы» в тексте искусно обходилось: …Maximilianum Romanorum et Bohemiae Regem, filium nostrorum primogenitum clarissimum <…> in legitimum post nos Hungarie Regem, et accendente communi consensu, scitu, et approbatione ordinum et Statuum Regni, iuxta veterem morem et consuetudinem, in primogenitis diuorum quondam Hungarie Regum predessorum nostrorum observatum, debita solennitate coronandum decrevimus[367].

К удивлению советников и двора Государственное собрание спокойно проглотило уловку династии. Максимилиан формально (по документам) не считался избранным венгерским королем. Нет формулировок, намекающих на избрание и в коронационной клятве. Более того, Максимилиан не подписывал коронационной грамоты, какую подписывали и Фердинанд, и Ягеллоны, как бы соглашаясь с условиями передачи им власти сословиями. Что же касается процедуры признания Максимилиана королем на Государственном собрании, а потом и самой коронации, то они, как и прежде, осуществлялись по такому сценарию, который оставлял возможность для толкований в любую сторону. Тем не менее, Максимилиан оказался единственным среди Габсбургов с 1526 по 1687 г., кто нарушил сложившийся в Венгрии порядок. Для следующих за Максимилианом Габсбургов этот пример стал прецедентом, ссылаясь на который они добивались отмены выборов в каждом новом случае. Однако попытки не увенчались успехом. Хотя выборы и превратились в фикцию (ведь выбирался первородный сын царствующего короля из династии Габсбургов), сохранением самой формулы сословия резервировали за собой легитимную возможность в случае необходимости прибегнуть к своим древним правам[368]. Не менее важным для них представлялось постоянное напоминание королям в целом и Габсбургам в частности, что верховная власть была делегирована им «народом», «благородными», т. е. в понимании того времени — сословиями. На этом основании сословия, не нарушая законов и обычаев, могли по-прежнему, как это было в эпоху их наивысшего расцвета при слабых Ягеллонах, претендовать на свою долю участия во власти, управлении государством и доходах. Габсбурги, несмотря на проводимую ими политику централизации, упрочения своей власти и позиций династии в ущерб сословиям, не могли не считаться с исторически сложившимся в венгерском обществе соотношением сил. Итак, речь шла о сохранении формулы, важной в глазах сословий для поддержания ими своих привилегий. Более того, как показывает приведенный здесь материал, ни сам король, ни его венгерские советники не представили неопровержимых доказательств в пользу своих, противоположных позиций. Можно сказать, что обе стороны изобретали доказательства. Этот «конкурс аргументов» не представляется случайным. До Габсбургов, в иных исторических условиях вопрос о выборах не ставился, потому что не существовало проблемы взаимоотношений между короной и сословиями в том виде, в каком она возникла при новой чужеземной династии, стремящейся установить полноту своей власти на прочной и долгосрочной основе. В попытке ввести «новшество» можно в одинаковой мере обвинить и венский двор, и венгерских советников. Однако победителей в этом противостоянии, в общем-то, не было.

В то же время в истории с подготовкой коронации Максимилиана Габсбурга обращает на себя внимание тот факт, что венгерские советники Фердинанда не смогли настойчиво, убедительно и целенаправленно проводить свою точку зрения, которую они выставляли как позицию и настроение всего венгерского общества. Они даже пытались уйти от ответственности, называя себя частными лицами, не имеющими полномочий от «нации». И подобное происходило как раз в то время, когда венгерская политическая элита на Государственных собраниях все более в резкой форме стала выражать недовольство по поводу ее отстранения в управлении государством и обвинять двор в пренебрежении венгерскими делами. Именно тогда на сословных съездах появились требования об усилении венгерских государственных учреждений, в том числе Королевского совета[369]. В 1561–1563 гг. венгерские советники короля — а среди них были высшие должностные лица королевства (возглавлявший Королевскую канцелярию архиепископ Эстергомский, государственный судья, королевский казначей, персоналий и другие высшие гражданские и военные чины) — в создавшейся ситуации оказались не на высоте положения. Перед ними уже раньше, во время проводившихся Фердинандом реформ центрального управления, открылась возможность превратить совет в постоянно действующий при короле орган, который, однако, включался бы в общую систему управления, подчиненную королю и двору. На это венгерская политическая элита, представленная королевскими советниками, идти не хотела, т. к. опасалась, что потеряет те властные возможности, которые ей представлялись на основе сословных привилегий. Именно поэтому советники снимали с себя бремя решений и перекладывали его на Государственное собрание как высшее сословное учреждение. Однако при этом они ъ действительности теряли возможность по-настоящему эффективно влиять на королевскую политику в отношении Венгрии. Обсуждение в совете вопроса об источниках королевской власти в связи с коронованием Максимилиана Габсбурга прекрасно проиллюстрировал данную ситуацию.

Глава VII Родина или вера: конфликт на Государственном собрании 1662 г. и его отражение в «Мнении» Дёрдя Берени