Венгрия XVI—XVII вв.: портреты современников на фоне эпохи

Глава I Молчание — знак отказа

Героиня моего эссе — женщина, хотя и не знаменитая, но выдающаяся в своем роде. Если бы произошедшее с ней случилось в какой-нибудь семье с громким именем, то, безусловно, нашло бы широкий резонанс среди современников и впоследствии было бы многократно обыграно историками и литераторами. Ведь ее поступок шел против обычаев и моральных устоев эпохи. В 1640 г. дочь венгерского дворянина Анна Бекашши отказалась признать своим мужем уважаемого человека, дворянина Бенедека Месленя, с которым родители заставили ее пойти под венец.

История этого небанального происшествия дошла до нас в изложении самого пострадавшего, т. е. Бенедека Месленя. В дневнике, куда комитатский нотарий на протяжении всей жизни с бухгалтерской скрупулезностью заносил в основном свои земельные и прочие имущественные сделки, среди немногих сведений личного характера нашла место и его неудачная женитьба на Анне Бекашши. Случившееся зафиксировано с документальной точностью, поскольку Меслень делал выписки из показаний свидетелей, опрашивавшихся во время бракоразводного процесса. В начале XX в. фигура Бенедека Месленя и его семейный архив привлекли внимание венгерского историка Понграца Шёрёша. В небольшом исследовании о Меслене Шёрёш поместил наиболее интересные отрывки из архива, т. е. «дело о женитьбе»[1322].

Излагая обстоятельства «дела», сам Меслень скуп на слова и оценки. Зато приведенные им показания свидетелей непосредственны и откровенны. Они позволяют восстановить не только подробности произошедшего, почувствовать настроения участников, но и проследить линию поведения, избранную взбунтовавшейся против насильственного брака смелой девушкой. Как она могла поступить в создавшемся безвыходном положении? Необычность произошедшего мы почувствуем еще сильнее, если сопоставим этот случай со старинной венгерской традицией сватовства, ностальгически описанной во второй четверти XVIII в. трансильванским венгром, кальвинистом, бароном Петером Апором в его произведении Metamorphosis Transylvaniae[1323]. Апор понимал, о чем писал, ведь сам он пережил тяжелейший процесс развода со своей женой после 27 лет брака, в котором родилось 12 детей[1324].

Бенедек Меслень решил жениться, когда его возраст приближался к тридцати[1325]. До тех пор он все силы отдавал тому, чтобы сколотить состояние, и подумать не мог о семье. Отец оставил детям в наследство только доброе имя. Род Месленей был известен в комитате (графстве) Ваш со второй половины XVI в.[1326] Дед Бенедека, носивший то же имя, упоминается в списке «владетельных» дворян комитата (nobilis possessionatus)[1327]. Сохранились сведения о двух домах в комитатах Ваш и Шопрон, принадлежавших Месленю-деду[1328]. Однако наследство деда неоднократно делилось, и в итоге внуки выбыли из разряда «владетельных». Бенедек здраво оценивал положение семьи. Он рано понял, что «на ту малость, которую оставил им бедный отец, не сможет жить как сын благородного человека». Несмотря на протесты матери, Бенедек пошел учиться[1329]. Получив профессию адвоката, юноша устроился нотарием к вашварскому капеллану. Одновременно он работал и стряпчим. По долгу службы юноша поселился в Сомбатхее — главном городе вашского комитата. С первых дней службы Меслень использовал свои знания, положение и появившиеся связи для того, чтобы выйти из бедственного положения. Бенедеку пришлось упорно трудиться, буквально по клочку собирая и объединяя земли путем покупок, обмена, приобретения заложенных земель и т. п. Иногда ему дарили землю за хорошо проведенное дело.

Со временем его состояние настолько укрепилось, что в 1646 г. комитат Ваш выбрал Бенедека вице-ишпаном[1330]. На эту должность мог попасть только «владетельный» дворянин[1331]. Несколько лет спустя Меслень дважды участвовал в качестве комитатского депутата в работе Государственного собрания (1647 и 1649 гг.) и получал от него различные поручения[1332].

Таким образом, мы видим, Бенедек Меслень был очень серьезным и перспективным молодым человеком и в своих кругах мог слыть завидным женихом. Его сватовство к Анне Бекашши родители девушки (мать и отчим) восприняли с большим энтузиазмом. Семья Анны также принадлежала к дворянскому сословию и проживала в своем поместье в Пате поблизости от Сомбатхея. Анна слыла красивой девушкой и выгодной невестой. Род ее отца был известен в задунайских комитатах[1333]. Дед по материнской линии; который еще здравствовал во время описываемых событий, был весьма уважаемым человеком в комитате: он неоднократно выполнял разные поручения дворянской общины, в частности, выезжал с посольством к надору[1334]. Дома и земли обеих семей упоминаются в разных местах комитата, но величину состояния установить невозможно.

Итак, намерения Месленя нашли живой отклик у матери, отчима и деда Анны. Однако понравиться родителям, еще не значило завоевать расположение будущей невесты. Если искать в записях жениха-нотария черты автопортрета, то вырисовывается не слишком привлекательный образ, во всяком случае, в глазах молодой девушки: педантичен, мелочен, скучен, слишком прозаичен, очевидно — корыстен. Хотя, конечно, вряд ли можно принимать во внимание подобные впечатления, если они даже и возникли у девушки. В таких случаях мнение невесты о предстоящем браке мало кого интересовало. За нее решали родители, которые или сами Подыскивали жениха для дочери или принимали поступающие предложения сватовства[1335]. В данном же случае у родителей Аннок, как звали девушку близкие, имелись особые причины, чтобы скорее устроить брак дочери. У Аннок же, напротив, были достаточные основания воспротивиться этому.

Дело в том, что Бенедек Меслень был не первым, кто просил руки Анны Бекашши. К тому времени, когда к Анне посватался Бенедек, она была уже знакома с Петером Акачем. За два года до Месленя, в 1639 г., он также сватался к Аннок. Он заслал сватов: вашварского и эршского препоста Петера Лони, а также одного местного дворянина. Несмотря на такого авторитетного просителя, каким был препост, Акачу было отказано. При этом мать Анны, как вспоследствии вспоминал Лони, обрушилась на Акача с «грубыми проклятьями»[1336].

Трудно сказать, что послужило поводом для такого враждебного приема. Ведь Петер Акач тоже был не последним человеком в комитате. Он принадлежал к дворянскому сословию, владел какой-то землей и, возможно, занимал должности в комитатской администрации[1337]. Не исключено, что Акачей и Балогов связывали родственные узы. Янош Балог в комитатских протоколах 1609 г. называется отчимом некого Адама Акача[1338]. Как бы то ни было, но Акача в доме Анны не приняли. Без разрешения родителей Анна не могла выйти замуж за своего избранника: такой брак не считался освященным[1339]. Тем не менее, Петер не прервал своего знакомства с девушкой и тайком встречался с ней. Считалось неприличным, если молодой человек без определенных матримониальных намерений посещал дом, где есть девушка на выданье. В таких случаях юношу подозревали в том, что он за спиной родителей хочет ухаживать за девицей[1340]. А если принять во внимание, что даже обласканные ц принятые родителями девушки женихи редко могли встречаться со своими избранницами — к тому же под строгим надзором семьи, на смотринах, при помолвке, обручении[1341], то продолжающиеся встречи с Анцой не принятого семьей жениха, конечно же, возмущали мать и отчима.

Между тем отношения между молодыми зашли слишком далеко. Анна поклялась Петеру, что выйдет замуж только за него. Они стали любовниками. Из записей нельзя установить, случилось это до или уже после сватовства. Известно только, что сводницей выступила жена некого Дёрдя Терека. Позже она поднимала бокал за Акача и будто бы сказала: «Чего мы боялись, случилось, пусть теперь о ней заботится Петер Акач»[1342]. Анна забеременела, но то ли избавилась от ребенка, то ли он родился мертвым. О связи Аннок и Петера знали многие, в том числе и родители. «Честные и благородные» женщины возмущались тем, что молодые продолжали отношения, несмотря на то, что не были женаты[1343].

В такой-то момент к красивой и состоятельной Анне посватался Бенедек Меслень, до которого, очевидно, ещё не дошли слухи о положении дел. Осенью 1640 г. он заслал в дом родителей Анны в Пате сватов: вице-ишпана комитата Ваш Яноша Хорвата и Яноша Горупа. Во время их визита в доме были и другие гости: жена Горупа и все тот же вашварский препост Лони.

На глазах у сватов и гостей Анна умоляла родителей не выдавать её за Месленя. Она говорила, что никогда не пойдет с ним к алтарю, что она не любит его. Согласие девушки на брак, как и разрешение родителей, было необходимо[1344]. В своих показаниях препост сообщал позже, что девицу долго уговаривали, причем увели в комнату, перед дверями которой ожидали сам Лони, Горуп с женой и Хорват. Силой, как упомянул Лони, отчим и мать принудили Анну дать согласие на замужество[1345].

По обычаю, вслед за первым шагом следовали смотрины невесты, а за ней официальное предложение со стороны жениха. Оба события обставлялись торжественностью и сопровождались приглашением гостей, праздничным обедом или ужином, танцами до полуночи[1346]. Апор упоминает еще и о таком обычае, как посещение мужчинами из дома невесты дома жениха (т. н. «смотр домашнего очага»), во время которого также устраивалась пирушка с танцами[1347]. За предложением шло следующее мероприятие подготовки брака: помолвка (kézfogás). Точный перевод этого слова — «рукопожатие» — раскрывает и суть ритуала: невеста отдавала жениху руку. При стечении родственников и гостей жених, празднично одетый, при сабле, подходил к невесте и кончиками указательного и безымянного пальцев касался протянутых пальцев руки невесты, слегка ударяя по ним[1348]. Этот ритуал как бы закреплял брачный договор и обязывал стороны к браку. Более того, перед совершением ритуала родители еще раз спрашивали невесту, желает ли она в мужья выбранного для нее человека[1349]. Согласие невесты на брак (во всяком случае, формальное) еще до того, как молодые пошли к алтарю, имело принципиальное значение. Это и понятно. Освященный католической церковью брак было практически невозможно расторгнуть. Поэтому государственные законы Венгрии также предписывали обязательное получение согласия обоих молодых на брак[1350].

Мы не знаем, как разворачивались эти предсвадебные встречи в доме невесты и жениха, т. к. о них ничего не сказано в записях Месленя. Однако нет оснований предполагать, что они выпали из череды обязательных для заключения брака событий. Судя по первому акту драмы, можно предположить, с каким трудом родители принуждали Аннок к новым встречам и новым обязательствам. В то же время мы не видим за этими событиями самого жениха. То ли он до сих пор оставался в неведении о происходящем в доме Анны, то ли это его мало волновало. Зато для нас было бы очень важно, если бы мы узнали, был ли осведомлен жених о бесчестье невесты. Насколько широко были распространены добрачные сексуальные отношения, особенно среди женщин, и как они воспринимались женихами и мужьями, остается мало изученным вопросом[1351].

Между тем Аннок не собиралась сдаваться. Она и не скрывала этого. Как полагалось по обычаю, Меслень, принятый женихом, послал невесте кольцо. Жениховское кольцо с большим почетом прикреплялось к расшитому золотом платку[1352]. В ответ невесте полагалось послать жениху свое кольцо. Снова жених должен быть заслать в дом невесты своих людей, чтобы в последний раз подтвердить её согласие выйти за него[1353]. Обручение считалось состоявшимся и отступление воспринималось как позор.

И тут Аннок вышла из-под контроля родителей. Она переслала кольцо официального жениха своему любовнику, а тот заложил его корчмарю[1354]. Это было неслыханным оскорблением и кощунством. Можно догадаться, почему таким образом поступила Анна. Но чем объяснить поступок Петера? Может быть, он демонстрировал свой протест против происходящего? А может быть, не случайно мать Анны не переносила любовника дочери — помимо прочего еще и потому, что он усердно посещал корчму? А заложенное кольцо указывало на его стесненное материальное положение: ему не хватало даже на выпивку? Между тем можно предположить, что обручальное кольцо представляло немалую ценность — и не только материальную. Известно, что в состоятельных дворянских семьях обручальные кольца украшались драгоценными камнями: рубинами или бриллиантами. Они передавались в семье из поколения в поколение[1355].

Мы не знаем, когда Меслень узнал о судьбе посланного невесте кольца; во всяком случае, он не изменил своих планов. На 20 января 1641 г. был назначен день первого «венчания» (eskettetés). Позже свидетели давали показания о том, как вела себя в это время Анна. Она не скрывала своих чувств по отношению к жениху и любовнику. «Аннок высматривала только Акача, ждала его. Когда же однажды он, несмотря на ее ожидания, не пришел, Анна заболела, „ее взял холод“[1356]. Она посылала ему бесчисленные письма и просила, чтобы он приехал за ней на нескольких лошадях»[1357]. Может быть, Анна хотела, чтобы Петер увез ее? Но Петер, очевидно, устал от борьбы и даже подозревал подругу в измене, поэтому уклонялся от встреч.

В один прекрасный день измученная Анна оказалась в Хермане, одном из местечек комитата, где ее родня имела дом. Возможно, она разыскивала любовника. Акач как раз в это время находился там по службе (как комитатский присяжный он присутствовал на разбирательстве одного имущественного спора). Они встретились на улице. Петер бросил в лицо Анне обвинение: «Ну, что, убийца, зачем обманываешь меня? Ведь ты уже жена сомбатхейского мыловара». Наверное, более оскорбительного прозвища для жениха своей возлюбленной, чем мыловар, Петер найти не мог. Но почему он Анну назвал убийцей? Может быть то, что она избавилась от их ребенка? В любом случае девушка стерпела эти оскорбления и отвечала, что даже если ее и выдадут за Месленя, она будет принадлежать Петеру. Свидетели приписывали Анне еще и другие слова: «Дорогой мой господин Акач. Даже если этот пивовар (!) увезет меня в Сомбатхей, приезжай ко мне туда. Нелюбимый не подойдет ко мне неделю. Тебе и твоему коню всегда найдется у меня место. Я не покину тебя до смерти»[1358].

Тем временем наступило 20 января, день «предварительного венчания» (eskettetés). Точного эквивалента для этого венгерского слова в русском языке нет. Сам же ритуал представлял собой церковное освящение брака. Его почему-то называли предварительным, хотя после этого брак считался заключенным. За этим ритуалом оставалась только свадьба, которую устраивали или в тот же день или какое-то время спустя. Между венчанием и свадьбой невеста оставалась в доме родителей. Во время праздничного застолья, устраивавшегося по случаю венчания, невесту сажали за стол еще не рядом с женихом, а напротив него[1359]. Во избежание недоразумений стороны еще раз подтверждали свою готовность вступить в супружество. Жених присылал к невесте двух человек, чтобы услышать от нее клятву. Родители и родственники выводили невесту в парадную залу и выстраивались в обычном для церемонии порядке. Посреди залы ставили стол, который накрывали ковром. На пол перед столом также стелили ковер. Спиной к столу и лицом к обществу стоял священник. Жених становил на ковер. К нему подводили невесту. Священник задавал положенные вопросы, в том числе и о согласии жениха и невесты вступить в брак. Совершался обряд бракосочетания.

20 января вечером этот обряд выпало совершать вашварскому препосту Лони. С его слов мы знаем о случившемся. На бракосочетании собралось много именитых гостей. Всем, наверное, не терпелось после официальной торжественной части сесть к праздничному столу. По такому случаю родители Анны постарались не ударить в грязь лицом: гостей ожидал обильное угощение и танцы. Однако дело затянулось до вечера, т. к. произошло непредвиденное. На церемонии неожиданно появился Петер Акач. Священник, зная об отношениях Анны и Петера, и, понимая свой долг, спросил Анну, не связана ли она словом с Акачем. Лони видел, что девушку обуревают сомнения относительно того, как поступить. Она не сказала ни слова ни за, ни против, хотя Петер приводил доводы о том, что Анна дала обещание ему. Анна же боялась родительского гнева. Видя такое положение дел, раздосадованный Акач удалился. А Анну родители, прервав церемонию, снова отвели в чулан (kamara) и iteratis vicibus до тех пор «притесняли» (coarctálták), пока совсем не стемнело. И снова Бенедек Меслень молчит: он-то о чем думал в эти часы, и почему не положил конец мучительному позору. За это ему пришлось расплачиваться по полной мере. Лони тоже понимал, что поступает против закона, соединяя священными узами молодых против воли невесты.

Вечером Анна и Бенедек снова предстали перед священником, как того требовали родители девушки и как того, судя по всему, желал горе-жених. Священник позже пытался оправдать свое поведение. «Я надеялся: то, чего девушка не хочет членораздельно обещать сейчас из-за своей скромности, в будущем, пообвыкнув в браке с господином Месленем, она наверстает своим примерным поведением. Поэтому, хотя и с тяжелым сердцем, но я соединил их»[1360].

Однако Аннок оказалась хитрее и родителей, и священника. Она тоже прекрасно понимала, что на самом деле делает брак законным. Не случайно, на каждом этапе сватовства от нее требовали подтверждения согласия на брак. Когда священник совершал над молодыми обряд бракосочетания, она не промолвила ни слова, ни сделала ни одного движения и жеста, которые могли бы свидетельствовать в пользу ее согласия. Она не ответила на вопрос священника, хочет ли взять в мужья Бенедека Месленя. Конечно, это не ускользнуло от внимания Лони. Позже он оправдывался, что, дескать, видел, как невеста шевелит губами, но при этом ни единственным словом ясно и недвусмысленно не показывает своей доброй воли. Лони лукавил, когда и это отнес на счет скромности невесты[1361]. Он отдавал себе полный отчет в происходящем, но рассчитывал на то, что случившееся не будет иметь каких-нибудь нежелательных последствий. Девушки обычно не поднимали шума по поводу их принуждения к браку. Собственно говоря, священник поступал так, как было принято. Его поведение подтверждает тот факт, что на самом деле согласие невесты на брак серьезно не принимали во внимание, и считали его свершившимся даже при нарушении обряда.

Своим поступком Анна хотела показать, что она не жена Бенедека. Девушка отказалась переехать в дом к мужу, оставшись у родителей, и демонстративно носила кольцо Акача. Одна свидетельница видела, как Анна много раз целовала это кольцо и открыто говорила, что никогда не пойдет за нотария, что никогда его не любила и не любит. Он не нужен ни телу ее, ни сердцу, потому что с ним она не венчалась, а только шевелила губами и клятв не приносила. Анна не делала секрета из того, что не намерена жить с Месленем, более того, однажды без обиняков сказала, что если за ней приедет Петер Акач, которому она раньше дала клятву, она тут же готова уехать с ним[1362].

Меслены несколько раз появился в Пате, но видел, что Анна не хочет ехать с, ним. Он даже слышал угрозы, что если будет продолжать ездить в Пать, то имеет шанс быть отравленным[1363]. В конце 1641 г. судьба снова свела Анну с Петером. Они стали жить вместе, хотя и тайно, как муж и жена. А к весне 1642 г. это уже ни для кого не было тайной. Меслень в этой ситуации выглядел посмешищем. Он понял, что надо разводиться.

Бенедек начал бракоразводный процесс, вернее стал добиваться признания брака недействительным. Действовал он трезво, здраво и спокойно. Комитатский нотарий дошел со своим делом до епископа Веспремского Иштвана Бошняка. В то же время он принялся за изучение соответствующей литературы. Чтение труда о браке известного в то время моралиста Санчеса De impedimentis matrimoniis привели Месленя к выводу о том, что его брак будет аннулирован. Во-первых, девушка согласилась на него по принуждению. Во-вторых, став мужем и женой, Бенедек и Анна не вступали в супружеские отношения.

Меслень добился у надора Миклоша Эстерхази разрешения на расследование дела. В течение двух недель в июле 1642 г. были заслушаны 18 свидетелей. Свет пролили не только на старые дела, но на новые. Так выяснилось, что в июне и июле у Анны Бекашши, которая жила в то время в Мештере, появлялась повитуха в сопровождении родной матери Бенедека Месленя и других благородных женщин[1364]. Теперь уже и речи не могло быть о возвращении к мужу. Анну только упрекали в том, что она могла бы стать важной дамой как супруга комитатского нотария, если бы вела себя должным образом. На что Аннок бесстыдно отвечала, что предпочла бы отправиться в Канижу, чем к нотарию[1365]. Выражение «Отправиться в Канижу» в те времена, когда Венгрия воевала с Портой, а венгерская крепость Канижа перешла в руки турок, в лучшем случае означало угодить к мусульманину в гарем, в худшем — стать военной добычей какого-нибудь солдата.

Однако самые важные показания дала сама Анна Бекашши. Ее вызвали в епйскопу Дьёрскому, но Анна, сославшись на женское нездоровье, не поехала в Дьёр. К ней в Херман прибыли представители епископа, которым она заявила официальный протест в отношении своего брака с Месленем. Она сообщила, что уже на следующий день после бракосочетания, 21 января, поставила в известность Магдольну Ботке, вдову Фюлепа Газдага о том, что не признает брака с Месленем, которого она не любила. К браку ее толкнули отчим и мать постоянным понуканием и подстегиванием, тяжелым и невыносимым принуждением и запугиванием. Сама она по своей воле уже раньше выбрала достойного и подходящего спутника жизни, и ее выбор сопровождало согласие и с его стороны. И хотя родители прекрасно знали об этом, они насильно, против ее воли навязали ей этого Бенедека Месленя, с которым она, тем не менее, не сочеталась браком, поскольку во время обряда только шевелила губами. Анна заявила, что никогда не делала тайны из сказанного и не раз публично говорила об этом[1366].

3 января 1643 г. епископ Дьёрский Дёрдь Драшкович вынес приговор по делу. Брак был признан недействительным по причине того, что его заключили против воли Анны Бекашши и без ее согласия во время совершения таинства бракосочетания. Такое положение вещей не соответствует каноническому праву, требующему согласия обеих сторон, вступающих в брак[1367]. И Бенедек Меслень, и Анна Бекашши освобождались от уз супружества и получали разрешения вступать в другой брачный союз. Данным правом Меслень незамедлительно воспользовался. Анна Бекашши более не интересовала Месленя, отныне он ни разу не упоминал ее имени в своих бумагах, а потому о дальнейшей судьбе этой бунтарки ничего не известно.

В рассказанном случае многое удивляет. Смелость, с которой Анна Меслени вступилась за свое женское счастье, и не побоялась пойти наперекор родителям, общественному мнению, возможному церковному осуждению, выглядит из ряда вон выходящей. Она не побоялась быть выброшенной из привычного круга жизни, потерять общественное положение и, возможно, наследство. Аннок, безусловно, потрясла основы комитатского мирка. Своей свободой она напугала и удивила всех — и мать, и отчима, и родственников, и священника, и несостоявшегося мудса. Все они крайне цинично вели себя в создавшейся ситуации. Каждый из них рассчитывал на то, что этим браком достигнет цели, не считаясь с волей и чувствами Анны. Родители хотели скрыть позор дочери. Священник лицемерно делал свое обычное дело, нарушая церковные и гражданские установления. Бенедек Меслень, пожалуй, самый циничный из всех окружающих Анну «доброжелателей», скорее всего, заботился о приумножении своего имущества и укреплении общественного положения. Никто не ожидал от Анны такой твердости и изобретательности, даже ее возлюбленный. Те, кто хотел сломить волю девушки, отступили перед её напором. Оказалось, что закон на стороне Анны. Выяснилось — при известной смелости можно воспользоваться этим законом и добиться желаемого.

Рамки стереотипов поведения оказались разбитыми, и Анна по своей воле угодила за их опасные пределы. Победила ли она? Смогла ли соединить свою жизнь с Петером Акачем, как того хотела, и какой ценой? Это, конечно, не единственный вопрос, который можно было бы задать, беспокоясь о судьбе отверженной благопорядочным обществом дворянки из вашского комитата. К счастью для Анны Бекашши, она более не интересовала Месленя. Отныне нотарий не истратил на нее ни клочка бумаги, ни капли чернил, ни разу не упомянув ее имени в своих записях. По этой причине, к нашему сожалению, о дальнейшей судьбе бунтарки ничего не известно.