Верхом на ветре

Глава 1

Бескрайнее море высокой травы, покрытое пеной первоцветов, накатывало свои волны на острова высоких дубов, пеканов и орехов. Бледно-голубое небо словно выгорело по краям под лучами поднимающегося солнца. Скоро жара станет такой сильной, что дети смогут улизнуть на берег Навасоты, чтобы поплескаться в ее прохладных водах в тени деревьев. Теплый восточный ветер врывался в ворота частокола, предвещая гостей. Майское утро — время солнца, мира, открытых ворот и… индейцев.

Внутри высокой деревянной ограды форта Паркеров двадцать шесть человек замерли, словно статуи: за воротами десятки раскрашенных воинов угрюмо восседали на своих невысоких лошадях. Один из них выпустил из руки грязный белый флаг, и тот, упав на землю, тут же был втоптан в пыль копытами его норовистого маленького коня.

«Отдай им корову, дядя Бен! Пожалуйста! Если им это нужно, отдай!»

Дробленое зерно холодило пальцы девятилетней Синтии Энн Паркер, сжимавшей в руках тыкву с кормом для цыплят. Холодок пощипывал кожу под отцовской рубашкой из колючего толстого холста. Залатанная, заношенная и ушитая так, что была велика всего на три или четыре размера, рубашка казалась выкрашенной той же бледной серо-бурой пылью, которая покрывала голые пятки девочки. Синтия смотрела на мужчин у ворот, словно крольчонок в змеиные глаза.

Дядя Бен сказал, что они очень просили. Но корова? Что будут сто индейцев делать с единственной коровой? Зажарят ее за воротами форта? Уедут, гоня эту единственную корову перед собой? Неважно. Дядя Бен все равно бы ее не отдал. Паркеры не одобряли попрошайничество. Лучше бы он велел им ехать своей дорогой, чтобы все могли вернуться к своим делам. Возможно, ее дед, пресвитер Джон, прочел бы на воскресной службе проповедь о праздности. От дурных предчувствий свело живот и похолодело в груди. Она услышала стук собственного сердца.

Рядом, нервно теребя перепачканными мукой руками грубый полотняный фартук, замерла ее кузина, пятнадцатилетняя Рэчел Пламмер. Остальные женщины стояли в дверях своих хижин, выстроенных в два ряда вдоль северной и южной стен частокола. Домишки были крошечными и тесными, но безопасности ради все семь были втиснуты внутрь форта. Из загона напротив ворот крупная чалая Бена Паркера заржала в ответ на негромкое ржание лукавого индейского коняки.

Посреди голого двора у огромного вонючего чана, в котором из щелока и жира варилось липкое мыло, застыла Ребекка Фрост. В правой руке она, словно дубинку, сжимала длинную деревянную мешалку. Запах утреннего кофе перемешивался с дымом от ее костра и теплым, тяжелым запахом кораля.

Возле хижины пресвитера Джона на вытертом бревне, служившем скамейкой, с вязанием на коленях сидела бабушка Паркер, прервавшая свою библейскую историю и глядевшая вместе с маленькими детьми на бронзовокожую толпу за воротами.

На воздетых к небу тонких индейских копьях трепыхались и покачивались перья. На кожаных леггинах[1] весело позвякивали латунные подвески, отражаясь от которых лучи солнца устремлялись в обращенные на восток ворота, распахивавшиеся им навстречу каждое утро. Приглушенно ворковавшие горлицы словно посмеивались над беспечностью, с которой люди оставили тяжелые деревянные ворота открытыми. Те немногие мужчины, кто не вышел этим утром в поля, оказались безоружными.

«Джон, будешь плохо себя вести, отдадим тебя индейцам, — зазвучал в голове Синтии мягкий неторопливый голос матери, обращавшейся к ее младшему брату. — Отдадим тебя индейцам, малыш».

Краем глаза Синтия заметила Сэмюэля Фроста, пытавшегося проскользнуть вдоль стены своей хижины. Его рубашка из плотного хлопка цеплялась за грубое дерево. От индейцев его скрывал высокий дымоход, сложенный из бревен, но в тишине двора казалось, что каждое его движение возмущает воздух и эти возмущения неминуемо дойдут до воинов и предупредят их. Она задержала дыхание, пока он не укрылся в хижине, где лежало его новое ружье. Оно могло делать больше трех выстрелов в минуту. Сотня индейцев — и ружье, способное за минуту убить троих из них.

«Папочка, пожалуйста, закрой ворота! Поскорее!»

Скованная страхом, она стояла в ны ли и наблюдала w разворачивавшимися событиями. Дядя Синтии Беи Паркер отвел руку брата Сайласа и направился к индейцам. Любимый дядюшка Бен, большой, со смешливыми голубыми глазами, гладкими черными волосами и руками, в которых игрушки, что он постоянно мастерил для детей, катались совсем крошечными. Теперь, стоя в деревянной пасти ворот, он катался маленьким и одиноким. Ее отец Сайлас Паркер замер рядом, готовый закрыть тяжелую створку.

— Господи… — прошептала Рэчел.

Волна всадников захлестнула Бена. Когда она схлынула, он остался лежать, утыканный копьями команчей, кайова и кзддо. Завывая, словно проклятые души в аду, всадники объехали его и устремились в отрытые ворота. Женщины, дети и кудахчущие куры, уворачиваясь от лошадиных копыт, бросились врассыпную. Их крики отражались от деревянных стен и сливались в один оглушительный вой.

Съежившись в углу между очагом и стеной, Синтия остолбенело смотрела на творящийся кошмар. Она видела, как на другой стороне двора юный Генри Уайт вскочил со скамейки и ухватился за край крыши невысокой хижины. Он яростно болтал ногами в воздухе, пытаясь нащупать босыми ступнями опору на бревенчатой стене, в то время как его руки цеплялись за грубые доски крыши. Казалось, он раскачивался так целую вечность, пока не сумел подтянуться и забросить ногу на край кровли. Генри стал карабкаться наверх — где-то далеко впереди был примыкающий к крыше спасительный частокол. Коленки мальчика под мешковатыми изорванными кордовыми брюками были разбиты в кровь о неровный край крыши.

Один из команчей подскакал к нему Его конь разметал сваленные в кучу кукурузные початки и опрокинул верстак мистера Фроста, разбросав грубые деревянные инструменты. Поднявшись на стременах на полном скаку, индеец ухватил Генри за тощие лодыжки и рванул на себя. Мальчик вцепился в доски крыши. Он держался, пока длинные занозы не вонзились под ногти, и тогда его сорвали, словно недозрелый фрукт, и, кричащего от боли и ужаса, швырнули прямо в гущу бесновавшихся внизу налетчиков.

Роберт Фрост отбивался от нападавших отцовским теслом на длинной ручке, отчаянно пытаясь прикрыть отступление матери и сестры. Но при очередном замахе у него вырвали оружие из рук, и он, потеряв равновесие, рухнул в пыль под копыта лошадей, тщетно пытаясь прикрыть голову и живот. Всадники разворачивали и пускали упрямящихся лошадей вскачь прямо по лежащему телу, пока оно не перестало напоминать человеческое.

Наоми Уайт бросилась к воротам. Ее длинная юбка развевалась на бегу, и неожиданно подол опутал ноги. Она покачнулась и взмахнула руками, чтобы не упасть. Вцепившись в полинялую ткань, она подтянула юбку выше колен и побежала через охваченный переполохом двор, словно испуганная лань. Из двери прямо ей под ноги, оставляя за собой дорожку из бобов, выкатилась приземистая чугунная жаровня. Перепрыгнув через нее, девушка угодила босой ногой в мягкое кровавое месиво, оставшееся от ее любимой курочки. Визжа от ужаса и заливаясь слезами, она остановилась и принялась шаркать ногой по пыли, позабыв обо всем, кроме теплого, сырого мяса и перьев, застрявших между пальцами. Но тут она ощутила резкий укол в бок, а затем еще один — в грудь. Оторвав взгляд от нацеленного на нее копья, она уставилась в раскрашенное лицо, рядом с которым оказалось с полдюжины других. Они погнали ее, все еще плачущую, в центр двора, где возле мыльного чана угрюмо стояли другие пленницы — миссис Дьюти и Ребекка Фрост.

Высокая, костлявая Сара Никсон обороняла дверь в свою хижину, словно медведица вход в логово с медвежатами. Ее огромная чугунная сковорода, расплескивая во все стороны растопленное с утра сало, угодила индейцу в мускулистое бедро. Вокруг, почуяв забаву, собрались воины. С шутками и смехом, не слезая с коней, они тыкали в ее сторону копьями, будто бы фехтуя со сковородкой. Наконец двое из них набросили на шею женщине петли, захватившие клок длинных седеющих волос, выбившихся из пучка на затылке, и потащили за собой. Чтобы не упасть и не волочиться по земле, она, задыхаясь и спотыкаясь, побежала туда, где стояли остальные женщины.

Сквозь вопли и боевые кличи доносились размеренные удары — несколько индейцев тупыми концами копий били по пузатому чугунному котлу. Их товарищи подцепили край котла древками и принялись его раскачивать. Котел медленно наклонился, и вязкая серая масса потекла к его краю. Наконец котел покачнулся и опрокинулся, словно лавой окатив ноги женщин кипящим щелоком и жиром. Вид скользящих в горячей жиже женщин, чьи ноги мгновенно покраснели, вызвал у индейцев взрыв хохота. Одну за другой их переловили арканами и потащили по грязи, чтобы сделать служанками тех, кто теснился вокруг них, расталкивая друг друга локтями. Шум во дворе прорезал истошный вопль юной Сьюзен Паркер, которую проволокли на веревке прямо через костер, разметая во все стороны искры и тлеющие угли.

Индейцы, движимые первобытными инстинктами хищников, бросались вдогонку за всем, что быстро двигалось. Синтия же не двигалась вовсе: она застыла, вжавшись в стену хижины и все еще прижимая к себе тыкву с зерном. Сквозь хаос, царивший во дворе, она всматривалась в одну точку — вдалеке, словно через перевернутую подзорную трубу, она вдруг отчетливо увидела отца. Он висел, пригвожденный дюжиной стрел, на тяжелой створке ворот, которую не успел закрыть. Одна рука Сайласа Паркера безвольно повисла на большом деревянном засове, голова поникла, макушка была залита кровью. Через мгновение поднявшиеся облака пыли вновь закрыли от нее безжизненное тело.

Испуганный стон Синтии перешел в истошный крик, словно она пыталась заглушить звуки смерти. Она кричала не переставая, пока мать не развернула ее к себе и не встряхнула так, что тыква с зерном вылетела из рук. Ногти Люси Паркер впились в нежную руку девочки, и резкая боль привела ее в чувство.

— Найди Джона, — сказала мать.

Ее голос тонул в страшном шуме, но движения губ были вполне отчетливыми. Держа в одной руке двухлетнюю Орлену, а другой сжав руку младшего Сайласа, она кивнула в сторону задней стены частокола.

Синтия тихо скользнула вдоль хижин, бросая дикие взгляды на происходящее во дворе. Сквозь пыль, дым и мелькающие лошадиные ноги она пыталась увидеть младшего брата. Если он не спрятался, значит, уже мертв. Индейцы, размахивая бизоньими шкурами, выгоняли из кораля перепуганных лошадей, и те с пронзительным ржанием носились внутри ограды, топча все на своем пути.

Вдруг она заметила Джона, ошалело выглядывавшего из-за большой бочки с водой. Она бросилась к нему через открытое пространство и утащила за угол дальней хижины, стоявшей возле задней стены форта. Там, в частоколе, была прорезана небольшая дыра, через которую таскали воду из родника у подножия холма. Люси Паркер уже была на другой стороне.

Синтия толкнула Джона к дыре и присела, чтобы последовать за ним. Услышав знакомый голос, она обернулась. Толпа индейцев с гиканьем и криками толкала бабушку Паркер, срывая с нее одежду. Она кричала на них, отталкивая копья, острия которых цепляли и рвали в клочья ее юбку. Девочка увидела, как ее бабку повалили на спину. Двое воинов держали ее за руки, еще двое раздвинули ноги. Пятый стоял над ней. Он поднял копье и обеими руками вогнал его в землю сквозь плечо старухи. Синтии показалось, что она услышала, как проскрежетал металл по кости — словно ногти по грифельной доске. Индейцы принялись распускать набедренные повязки. Девочка инстинктивно поняла, что они собираются делать и что бабушкин возраст их не остановит.

Она полезла через дыру в частоколе, преследуемая видением худого белого тела бабушки, которая корчилась и визжала, прибитая к земле. Нечеловеческие крики разносились над мирными холмами, разрезая воздух. Неровные края грубо прорезанного отверстия цепляли Синтию за косички и рвали рубашку. Задыхаясь от рыданий, она дернула головой, оставив прядь пшеничных волос плясать на легком ветру, врывавшемся через открытые ворота. Девочка бросилась вслед за матерью, бегущей на запад к густым зарослям вдоль реки. Склон холма был усыпан колючками и острыми камнями, скрытыми в высокой траве, но она обращала на них внимания не больше, чем на пыль и навоз, покрывавшие ее ноги.

Следом тяжело бежала Рэчел Пламмер, прижимая к бедру пятнадцатимесячного Джейми. Рэчел снова была на сносях и другой рукой поддерживала чуть увеличившийся живот. Индейские всадники то приближались к ней, то отворачивали лошадей, громко крича и улюлюкая, когда она, спотыкаясь, бросалась из стороны в сторону, чтобы увернуться. Двое всадников, колено к колену, устремились к ней. Когда, казалось, их кони вот-вот должны были ее затоптать, они вдруг разделились. Ловкими и точными движениями они подхватили ее, забросив женщину на одну лошадь, в Джейми — на другую. Развернув лошадей, они поскакали обратно к форту.

Паркеры уже почти достигли убежища. Там, в зарослях, Синтия могла бы их спрятать. В этом лабиринте переплетенных ветвей было ее прибежище за пределами форта, в котором она была почти такой же общественной собственностью, как и дробилка для кукурузы или бочка с водой. Хоть уединение и не числилось среди грехов, его поиски считались пустой тратой времени. Поэтому часы, проведенные в одиночестве за созерцанием заката или дорожки муравьев, были величайшим проступком в ее жизни. Теперь же она понимала, что в этом и состоял промысел Божий — Он не допустит, чтобы с ними приключилось что-то еще.

Земля под ногами задрожала — десятка полтора лошадей нагнали и окружили семью. Всадники скакали по кругу, сгоняя беглецов, точно скот. Четверо из них выехали из круга и легким галопом пустили лошадей к центру. Они остановились перед Люси, пытавшейся укрыть детей за длинной выцветшей юбкой. Ее усеянное веснушками лицо побледнело, но оставалось спокойным. Глаза голубыми льдинками впивались в окружавшие ее раскрашенные маски. Джон выскочил и встал перед ней, уперев руки в бока и упрямо поджав губы, словно пухленький полевой мышонок, пытающийся прогнать стаю волков.

Внешнее кольцо всадников поредело — часть воинов разъехались в поисках другой добычи, остальные остались сидеть верхом на беспокойных лошадях. Яркие перья, украшавшие их щиты и коней, шуршали на ветру, придавая индейцам праздничный вид.

— Не смейте трогать маму, грязные безбожники! — зазвенел в наступившей тишине высокий голос Джона.

Один из четверых воинов заставил своего упитанного конька сделать несколько шагов к Джону. Воин оказался совсем близко, и Синтии показалось, что время остановилось. Она во всех подробностях смогла рассмотреть ноги всадника, которые до паха были затянуты в мягкие леггины из дубленой кожи с длинной бахромой и звенящими медными бусинами. Зад и торс были обнажены и бугрились мускулами. Одна из полос темно-синей набедренной повязки трепетала позади него, словно флаг. Узкая грудь была перетянута луком и колчаном. Серьга из четырех длинных цилиндров, висевшая в правом ухе качнулась, когда он повернул голову, чтобы взглянуть на Джона. Прямые черные волосы обрамляли молодое лицо, казавшееся благородным под ярко-красной краской, нанесенной полосами на щеки и подбородок.

Он возвышался над Джоном, но мальчик не отступил, встретив его свирепым взглядом больших голубых, точь-в-точь как у матери, глаз. Синтия замерла, вцепившись в материнскую юбку в ожидании, что индеец пронзит Джона тонким наконечником четырнадцати футового копья, которое он небрежно держал в руке. Вдруг Джон отступил на шаг, вскинул руку и швырнул камень, который прятал в рубашке. Долгие часы охоты на ворон, разорявших поля, укрепили руку и глаз шестилетнего мальчишки — камень с глухим стуком угодил в щеку команча, оставив на ней темный след.

Индеец резко нагнулся, и Синтия закричала, увидев, что его товарищи чуть отступили. Склонившись так низко, что держаться верхом ему помогала только петля, вплетенная в гриву лошади, он протянул руку к Джону и хлопнул мальчика по плечу.

— А-хей! Я его беру!

Воины рассмеялись, словно стая койотов, — белый щенок оказался достойным противником.

Движением копья худой воин с ястребиным лицом приказал Люси поднять Джона на его лошадь. Когда она заколебалась, окружавшие их воины ощетинились оружием, сжимая круг. Люси подхватила Джона под руки и подняла его, усадив за спиной худого всадника. Маленький мустанг легким галопом понесся к форту, подбрасывая Джона на широком крупе. Тот, вцепившись в подпругу из сыромятной кожи, обернулся к матери, из последних сил сдерживая слезы.

Высокий, гибкий воин на угольно-черном коне сделал небольшой круг и оказался лицом к лицу с Люси и детьми. Черные полосы вокруг глаз придавали ему выражение удивленного демона, не способное, впрочем, скрыть красоту. Полные, чувственные губы слегка скривились, когда он указал сначала на Синтию, потом на спину своего коня. С головы его свисало одно воронье перо, а длинные толстые косы были замотаны в мех выдры. Когда он протянул руку, чтобы поднять девочку на коня, она увидела широкую кожаную полосу, защищавшую запястье от тетивы. Хотя ему было едва ли больше шестнадцати, хватка его оказалась жесткой и крепкой. Он легко поднял девочку, словно куклу.

Усевшись за его спиной, Синтия почувствовала запах дыма, жира и кожи. Она старалась не касаться его обнаженного тела, блестевшего от пота и масла, но, когда он пустил коня вскачь, она покачнулась и обхватила его за талию. Они устремились вслед за его товарищем, а кружок индейцев, заскучавший после того, как увезли маленького белого воина, постепенно рассеялся. Многие воины поспешили укрыться за частоколом, пока белые люди не застали их в чистом поле. Судьбу Люси и двоих ее младших детей предоставили решать оставшимся индейцам, которые могли или убить их, или взять себе — как захотят.

Дэвид Фолкенберри, спрятавшись в зарослях у реки, наблюдал заокруженным семейством Паркеров и ругался вполголоса:

— Черт!.. Черт бы их побрал!

Он и сам едва ли мог сказать, кого имел в виду: индейцев или баптистов из форта Паркера. Самая подходящая погода для индейского набега, а ворота оставили нараспашку как ни в чем не бывало. Сколько раз он их предупреждал, но они и слышать ничего не хотели. Ответы на любые вопросы им давала Библия. «Господь усмотрит, на все Его воля», — как любил говаривать старый пресвитер Джон. Вот тебе, Джон Паркер, и Божья воля…

Дюжий веяльщик положил ствол потертого карабина Холла на предплечье. По впалым загорелым щекам каплями струился пот. Он молился и бранился, пока Люси с детьми бежала в его сторону. В поле ей ничем нельзя было помочь. Теперь она оказалась в ловушке — так близко и до невозможности далеко. Мысленно он готовился сделать то, что должен. У него будет только один выстрел, поэтому промахнуться нельзя. Это ради Люси. Если индейцы попробуют ее изнасиловать, он бросится на них и застрелит ее. Рука не должна дрогнуть. Он надеялся, что после этого смерть не заставит себя ждать, но понимал, что, скорее всего, смерть будет очень медленной.

Дэвид Фолкенберри поучаствовал в десятке сражений. Каких-то четыре недели прошло с тех пор, как он дрался при Сан-Хасинто в битве, в которой Саита-Анна потерял Техас, но впервые за сорок лет своей беспокойной жизни он испытывал не просто страх, а леденящий душу ужас. Его пугало то, что ему придется увидеть и совершить. Когда худой налетчик и его товарищ увезли старших детей в сторону форта, он приготовился бежать со всех ног. Был бы здесь его сын Эван или Абрам Энглин, чтобы отвлечь огонь на себя, у него был бы шанс победить. Ругаясь на Паркера, он ругался и на самого себя за то, что по глупости отправился к реке в одиночку.

Когда Люси осталась всего с двумя воинами, Дэвид действовал почти не раздумывая. Он молча выскочил из кустов и кинулся к противникам, буквально поглощая отделявшее его расстояние своими длинными сильными ногами. Один из индейцев уже поднял Люси и Орлену на своего коня. Другой потянулся было к малышу Сайласу. Они одновременно обернулись, ошеломленные появлением белого, который, словно призрак, возник на холме среди высокой травы и цветов. Взгляды их были прикованы к блестящему стволу карабина, твердой рукой направленному в грудь тому, кто держал Люси.

— А теперь, приятель, — спокойно сказал Дэвид, приближаясь к ним, — опусти даму на землю, или я вышибу дух из твоего раскрашенного тела.

Не понять его было невозможно. Люси соскользнула на землю, потом сняла с лошади Орлену. Налетчики сдали назад, круто развернули коней и галопом помчались под защиту товарищей. Дэвид их отпустил — на звук выстрела могли вернуться остальные. Индейцы не любили оставлять убитых или раненых товарищей. Это роднило их с гремучими змеями.

— Дэвид, они убили Сайласа. Скальпировали его. Боже, видел бы ты его! — Люси пошатывало, но она изо всех сил старалась держаться.

— Миссис Паркер, нам нужно укрыться. Это недалеко.

— Нет. Они забрали Джона и Синтию. Я должна вернуться. Ты же знаешь, что они сделают с Синтией!

— Мы ничего не можем сделать, миссис Паркер. А если мы не уберемся с глаз долой, малыш Сайлас и Орлена погибнут, если не хуже.

Люси его не слушала. Потрясенная, она повернулась и пошла вверх по холму, по-прежнему рассеянно прижимая к себе обхватившую ее за шею Орлену. Дэвид мягко остановил Люси, положив большую ладонь на ее плечо. Он поднял Сайласа одной рукой, другой обнял Люси и повел ее к деревьям у реки. Он заставил их продираться сквозь заросли дикой сливы и винограда. Колючие ветки рвали на них одежду, но они ползли на четвереньках сквозь чашу, пока плеск Навасоты не заглушил шум боя.

Дэвид первым выкатился на небольшую полянку, затем подтащил к себе детей, приложив к их губам огрубевший палеи. Но от усталости они и не думали шуметь. Они лежали, уткнувшись лицом в землю, вдыхая тяжелый затхлый запах перегноя. Рядом с детьми вытянулась обессилевшая Люси.

Взяв карабин в левую руку, Дэвид обнял всех троих тяжелой жилистой правой рукой и стал ждать. Он понимал, что надо бы попытаться добраться до тех, кто остался в рощице у подножия холма к северу от форта, но пока он не знал, как это сделать.

Протянув большую, покрытую шрамами руку, он вынул опавший лист из спутанных медовых волос Люси Паркер и стал думать, что делать дальше.

Глава 2

Большие блестящие глаза, обрамленные густыми ресницами, и ангельское лицо под слоем желтой краски — Потсана Куойп, или Бизонья Моча, походил на ребенка, играющего в войну. Но на его копье красовался свежий окровавленный скальп. Это был первый набег команчей-пенатека в этом году и первый набег, в котором он был вождем, поэтому так быстро возвращаться он не собирался. Те немногие из его воинов, у кого имелись ружья, несли караул на крышах хижин, прилепившихся, словно грибы, к стене форта. Те, кто не был занят другими делами, сидели на лошадях и слушали, как вожди трех племен обсуждают дальнейшие действия. Каждый из них был полноправным лидером, и на принятие любого решения уходило немало времени.

Поселенцы, которым мешала приблизиться тщательно расчищенная местность вокруг стен, постреливали из-за живых и поваленных деревьев рощи у подножия форта. Звуки их выстрелов напоминали хлопки кукурузных зерен на сковороде. Индейцы оказались в ловушке — атаковать укрывшихся белых на открытой местности было бы самоубийством. И все же Бизонья Моча сдаваться не собирался.

— Что мы, индюки, чтобы тут просто так сидеть? — рычал он. — Эти бледнолицые не умеют драться. Мы можем их всех перебить, а не развлекаться тут с их женщинами.

Ооэта, Большой Лук, выждал мгновение, чтобы придать своим словам больше силы. Его лицо казалось вырезанным из орехового дерева и отполированным до блеска, в глубоко посаженных глазах читались мудрость и щедрость, благодаря которым воины всегда были готовы идти с ним в набег. Его длинные косы были замотаны в оленью шкуру. Это был крепкий, прекрасно сложенный воин, одинаково хорошо смотревшийся и на земле, и на лошади. Знаков доблести у него было немного, но все знали, что их больше, чем у любого другого воина в этом набеге. В двадцать три года он был самым молодым из Каит-сенко — «Общества десяти», объединявшего лучших воинов племени кайова.

— Пора уходить, — сказал он. — У нас есть скальпы, лошади, пленные и добыча. Мы вернемся к своим женщинам не с пустыми руками. Они с радостью станцуют для нас и согреют наши постели. Нет нужды заставлять их оплакивать нас, если мы не вернемся. Предлагаю разделиться, забрать запасных лошадей у Навасоты и встретиться у брода на Трех Реках. Там мы можем поделить добычу и отправиться своим путем. Близится вечер. Здесь нам больше нечего делать.

Пока вожди вели беседу, некоторые из воинов заканчивали свои дела с женщинами, которые, к счастью для них, были без сознания. Другие воины навьючивали лошадей поселенцев награбленным добром, некоторые обшаривали хижины. Индейские лошади терпеливо стояли у распахнутых дверей, из которых доносились звуки бьющейся посуды и опрокидываемой мебели. Перья из разодранного синего одеяла лениво плавали в воздухе, медленно оседая вокруг тел, распростертых в сырой скользкой грязи.

Нокона, Странник, к чьей спине все еще прижималась Синтия, задумчиво осматривал разгромленный двор, сидя на своем вороном жеребце по имени Тоокарно, Мрак. Рядом остановил коня Куинна, Орел, за спиной которого пристроился Джон. Оглядевшись, Орел с усмешкой сказал другу:

— Нокона, брат мой, пусть эти белые приезжают на запад — там мы сможем чаще их грабить. Хороших вещей у них много, а сами они беспомощны, точно новорожденные щенки. Я бы с удовольствием почаще наведывался сюда, на восток.

Странник хмыкнул, подумав о маленьком круглом зеркальце, которое держал в руке. Оно было оправлено в серебряную рамку с искусно переплетенными цветами и лозами. Он провел пальцем по выпуклому узору и дотронулся до гладкой прохладной поверхности стекла. Он пристально посмотрел на свое отражение — большие черные глаза и черты лица отражались так явно, словно это кто-то другой смотрел на него со стороны. У воина возникло странное чувство, будто он покинул собственное тело.

«Тот, кто сделал эту вещь, владел колдовством. Очень сильным колдовством».

Он обернул зеркало в обрывок ситца и сунул его в отделанную бахромой сумку, подвешенную у седла. Где-то в глубине сознания его грызло сомнение, словно мышь — запасенный на зиму пеммикан[2]. Было в этом набеге что-то, предвещавшее беду. Он посмотрел на новенькое казнозарядное ружье, висевшее на плече Большого Лука вместо старого мушкета, с которым вождь кайова без сожаления расстался.

Нет, брат Орел ошибается. Белые люди не беспомощны. Беспомощные не делают такое оружие, как эта новая винтовка. Их новое оружие всегда лучше прежнего. Бледнолицые, подобно реке, никогда не останавливаются и все время меняются. Народ, который делает такие вещи, не может быть ни беспомощным, ни глупым. Они еще плохо знакомы с новыми землями, но вовсе не глупы. А что будет, когда они научатся здесь выживать? В кого вырастут эти щенки? Что за новый зверь приближается к землям Нерменух, Народа? Кто будет жертвой, а кто — хищником?

Если не считать вождя кайова Большого Лука, Странник был, наверное, единственным в отряде, кто задавался подобными вопросами. Вдруг его охватило беспокойство и одиночество. Ему захотелось вернуться в дикие пустынные земли Столбовой равнины, где жил его народ — команчи-квахади. А здесь, среди деревьев и кустов, он ощущал беспокойство, словно был в западне. Заросли закрывали обзор, и в них слишком легко было укрываться врагам. Ветер гудел в листве, словно духи мертвых, изгнанные с небес.

Пока воины думали каждый о своем, Джон нагнулся к Синтии, сидевшей почти колено к колену с ним, чтобы что-то шепнуть ей. Орел небрежно ткнул его локтем в живот, едва не выбив из мальчика дух. Джон принялся жадно хватать ртом воздух, лицо его сначала покраснело, а затем стало синеть. Синтия испугалась, что он умрет, но наконец мальчик снова смог дышать. Больше он разговаривать не пытался. Его сестра сидела, уткнувшись лицом в согнутый локоть и прижав голову к спине Странника, но даже в темноте ее не оставляло страшное видение: окровавленный отец, висящий на воротах.

Наконец вожди налетчиков приняли решение: пора уходить, пока белые не придумали, как напасть на них.

— Ха! Эй, Оти, Ищущий Жену! И ты, Парони, Тощий Урод! Бросайте эту женщину! — крикнул Бизонья Моча своим воинам.

Один из них, Тощий Урод, широко расставив ноги, взгромоздился на неподвижное тело. Зарывшись головой в большие груди своей жертвы и Вытянув тонкие ноги вдоль ее тяжелых белых бедер, он походил на грудного младенца. Впившись костлявыми пальцами в мягкие, рыхлые плечи, он продолжал делать свое дело, не обращая внимания на топот проходящих мимо лошадей и разбросанный вокруг хлам. Тем временем Ищущий Жену, которому Тощий Урод оставил своего гнедого конька, рвал ситцевую юбку на полоски и повязывал их на уздечку своего коня.

— Ты что, так и хочешь остаться тут, будто пес во время случки? — прокричал с другой стороны двора Бизонья Моча. Вождь не любил оказываться в совете в меньшинстве, в такие минуты его воинам лучше было держаться от него подальше.

В последний раз дернув костлявым голым задом и довольно крякнув, Тощий Урод вскочил, завернулся в набедренную повязку и, натянув леггины, отряхнул с них грязь. Потом он взял у Ищущего Жену повод своей терпеливой пегой лошади и проверил узел веревки, которой к широкой кожаной подпруге был привязан помятый медный чайник.

Другие налетчики тоже садились на коней и под стук и лязг котелков, сковородок и инструментов, навьюченных на захваченных у поселенцев лошадей, отправлялись к воротам, чтобы выслушать указания вождей. Выстроившись во всем своем великолепии, воины заполнили двор. На уздечках и щитах вместе со скальпами и оленьими хвостами колыхались ленты из хлопка и ситца, льна и шерсти. Трофейные куртки, лишившись рукавов, превратились в жилеты. Развевались на ветру ленты женских шляпок. Один из них обернул вокруг голого торса бабушкину серую шаль. На копье другого висела красная пижама и, словно живая, слегка покачивала штанинами.

Странник и Орел спешились и, чтобы в предстоящей скачке дети не вывалились из седла, связали их щиколотки веревками, пропущенными под лошадиными животами. Покончив с этим, воины снова вскочили в седла и двинули своих норовистых коней в сторону сгрудившегося у ворот отряда. Они пристроились в самом его конце. Странник знал, что лезть в первые ряды нет нужды: Мрак — его любимый конь, его друг и брат — мог обогнать любого. А ему и Мраку так не терпелось поскорее покинуть это место…

В пекановой роще укрывались те, кого первые, еще слабые звуки смерти, разнесшиеся над холмами, застали в поле. Их загорелые лица и руки, их выцветшая, запыленная домотканая одежда сливались с толстым слоем листьев, устилавших землю. Еще менее заметными их делали пятна солнечного света и теней. Переливающиеся в лучах солнца толстые зеленые мухи жужжали над телом крошечного скунса — остатками полуночной трапезы совы. Запах падали обжигал ноздри мужчин.

Редкие светлые волосы Л. Д. Никсона, мокрые от пота, облепили его круглую розовую голову. Он тихо плакал. Стёкла его очков, сидящих на некрупном носу, помутнели от пота и слез. Бледно-голубые глаза покраснели и воспалились. Рядом с ним за огромным стволом поваленного дерева вытянулся Лютер Пламмер. Его узкие плечи дрожали. Раньше никто и подумать не мог, что он умеет ругаться так изощренно. Он бездумно стрелял в любого, кто появлялся над зубчатой стеной или за воротами, хоть индейцы и оставались вне досягаемости. Не переставал он богохульствовать вполголоса и тогда, когда резкими движениями шомпола загонял свинцовые пули в ствол, перезаряжая свою старую винтовку.

О чем бы ни думал Джеймс Паркер, свои мысли он по обыкновению держал при себе. Не сводя глубоко посаженных голубых глаз с возвышавшегося впереди форта, он все пытался отыскать у его стены хоть какие-то следы своих близких.

Сет и Ашбел Бейтсы вместе с Джорджом Уайтом тихо переговаривались между собой, сложив винтовки на коленях и привалившись спинами к огромному серому известняковому валуну. Пробиваясь сквозь монотонное гудение мух, глубокий голос Уайта то становился громче, то затихал:

— Пресвитер Джон, Сайлас, Бен, Сэмюэль и юный Роберт Фрост — там. Мертвы, если им повезло. Я видел, как кто-то бежал с холма к реке, но индейцы их нагнали. Похоже, они вернули их в форт с другой стороны. Не знаю, удалось ли еще кому-то уйти к реке. Где старик Ланн, оба Фолкенберри и Энглин? Как думаете, они могли услышать этот шум возле ваших хижин?

— Думаю, да, — ответил Сет. — Они немногим дальше, чем поля, а ветер дует в ту сторону.

— Дэвид с первым светом пошел к реке на рыбалку. Наверное, он прячется там. Если кто-нибудь доберется до реки, он им поможет. У него с собой карабин, — сказал Ашбел.

— Остальные помогали Энглину с колодцем. Должно быть, они ушли к реке. Похоже, только мы находимся почти на расстоянии выстрела, — рассудил Сет Бейтс.

Как думаете, сколько там индейцев? — спросил Уайт.

— Много. Не меньше семидесяти пяти, а то и сотни. Кэд-до — из местных, а вот кайова и команчи забрались далеко от родных краев. В этих местах индейцев не так уж и много, — ответил Сет.

— Твоя жена и дети там, Джордж? — спросил Ашбел.

Уайт кивнул и продолжил рассматривать форт, высунувшись из-за камня.

— Они все там… Все! — самообладание ему почти что изменило.

— Джордж, Джеймс, надо что-то делать, — окликнул их Пламмер.

— Что предлагаешь, Лютер? — откликнулся Джеймс Паркер, не сводя глаз с форта.

— Что насчет дырки с той стороны?

— Мы слишком хорошо продумали этот форт. Рядом с ней негде укрыться, — терпеливо ответил Паркер. — Мы не успеем туда подобраться, как нас утыкают стрелами, будто дикобразов. Хотя… Трава там не так сильно утоптана. Если кто-то остался у реки, они, возможно, могли бы подойти по холму с черного хода. А дальше что? В ближнем бою ружья стрелам не ровня.

Со стороны форта раздался пронзительный вой. Белые вскочили на ноги. Масса всадников вырвалась из ворот и веером рассеялась по холму, стекая по его склонам подобно воде, прорвавшей дамбу. Рассеявшись, банда повернула и устремилась на север вдоль Навасоты, далеко стороной обходя рощу.

— Не стреляйте! — крикнул Уайт. — На некоторых конях сидят по двое. Похоже, они взяли пленных.

Попасть в кого-нибудь с такого расстояния все равно было почти невозможно. Лошади индейцев скакали быстро, а всадники на них сидели, низко пригнувшись. Реющая ткань и трепещущие на ветру перья размывали очертания целей. Вот из ворот вылетел последний, на вороном коне, и стал нагонять остальных и обходить их одного за другим. Всадник хлестал своего скакуна длинным кнутом, не обращая внимания на обхватившую его за пояс маленькую девочку с развевающимися светлыми волосами.

Мужчины молча наблюдали, как Странник с Синтией Энн Паркер поднимался по гребню соседнего холма, возвышавшегося на северо-востоке. Казалось, их силуэты, четко видневшиеся на фоне неба над колышущейся высокой травой и цветами, на какое-то мгновение застыли на самой вершине, прежде чем перевалиться через нее и исчезнуть на другой стороне холма, как не бывало.

Глава 3

Дэвид Фолкенберри и Джеймс Паркер решили вернуться в форт ближе к вечеру того же дня. Они понимали, что кто-то должен поискать раненых и собрать припасы для беглецов, укрывшихся в зарослях у реки. Из кустов у подножия холма они осматривали склон, ведущий к задней стене форта.

Джеймс положил ладонь на руку Дэвида.

— Что там? — прошептал Дэвид.

Джеймс ткнул пальцем в сторону склона. Приподнявшись на локтях, Дэвид выглянул из кустов. Примерно в трех четвертях пути от задней стены частокола до того места у подножия холма, где они лежали, трава заколыхалась, словно сквозь нее пробиралось какое-то крупное животное. Что бы это ни было, передвигалось оно медленно и у самой земли. Наблюдая за его движением, Дэвид вслушивался в веселое предзакатное пение весенних сверчков. Черные стервятники, словно ангелы смерти, молча кружили над зубчатыми стенами, резко выделявшимися на фоне розово-золотого неба. Нужно было торопиться — до темноты оставалось не больше часа.

— Сейчас попробую достать его пулей, — стиснув зубы пробормотал Джеймс.

— Нет, подожди немного. Что бы там ни было, скоро оно выйдет вон на тот каменистый участок. — Дэвид взял карабин на изготовку, отслеживая перемещение зверя.

Минуты тянулись медленно. Вдруг из густой травы показались скрюченные пальцы, за ними — тонкая рука, покрытая коркой засохшей крови. Грязные пальцы нащупали рытвину в каменистой земле и потянули за собой тело, словно взбирающееся по отвесной скале. По светлому известняку рассыпались жесткие седые волосы бабушки Паркер. Пропитанная кровью тряпка, обмотанная вокруг плеча, облепила зияющую рану. Немощное тело было покрыто ушибами и испещрено порезами и царапинами.

Позабыв об осторожности, мужчины бросились вверх по склону. Когда Дэвид взял старуху на руки, она застонала.

Он поднял ее легко, словно прозрачную кожу старой женщины наполняли перья, а не мясо и кости. Дэвид отнес ее к деревьям, где Джеймс расчистил местечко, и уложил в кустах, спрятав от посторонних глаз. Он стянул с себя рубашку и накинул на бабушку Паркер, почти полностью укрыв ее. Джеймс принес в своей кожаной шляпе воды.

— Мы вернемся, матушка, — прошептал ей на ухо Джеймс.

Она не видела его слез, а Дэвид не обращал на них внимания. Старуха слабо кивнула, не открывая глаз. Растрескавшиеся и воспаленные губы чуть изогнулись, словно в улыбке. Дэвид и Джеймс устало поплелись вверх по холму, переполненные дурными предчувствиями.

Дэвид смотрел в пустые глазницы пресвитера Джона, облепленные блестящими мухами. Вороны уже принялись пировать на телах погибших, начав с самых лакомых кусочков — с глаз. Времени копать могилы не было, а когда из форта Хьюстон прибудет помощь, едва ли останется что хоронить. Но ни при каких обстоятельствах он не допустил бы никого из Паркеров сюда для похорон. Хотя бы от этого ужаса он мог их избавить.

По двору форта ползли тени, но Фолкенберри продолжал смотреть на пресвитера Джона, чьи густые, стального цвета волосы и борода стали теперь снежно-белыми. Ему было за восемьдесят, но он оставался высоким и крепким. Его внешность всегда соответствовала той роли главы религиозной общины, которую он так долго исполнял. Теперь его нагое искалеченное, обескровленное тело казалось сморщенным и старым. От жужжания мух у Дэвида загудело в ушах. На своем веку он повидал немало войн и смертей, но никогда не видел ничего подобного.

— Прости, что бранил тебя, Джон. Если ты и ошибся, то заплатил за это более высокую цену, чем можно было бы требовать от любого смертного.

Дэвид стоял, опершись одной рукой на бревно ограды и склонив голову. Его мутило. Рядом, не отрывая глаз от тела своего отца, застыл Джеймс.

— Похоже, живых здесь не осталось, — сказал Дэвид, понимая, что никакими словами Джеймса сейчас не утешить. — Люси Паркер говорит, что Рэчел и малыша Джейми похитили. Она думает, что Элизабет тоже у них. Но это еще нужно проверить. Осмотри хижины с того конца, а я начну отсюда.

Сгустки тьмы собирались в рытвинах и среди мусора, усеивавшего двор. Они обволакивали ноги мужчин, обшаривавших разгромленный, пустынный форт, еще недавно служивший домом трем десяткам человек. Дэвид обогнул сломанные лезвия косы, торчащие, словно длинные цепкие когти. Потревоженные вороны злобно закаркали, рассевшись по крышам хижин и бревнам частокола. На темной земле виднелось снежно-белое пятно — в жажде разрушения налетчики рассыпали муку. Повсюду валялась разломанная самодельная мебель. Маленькая фарфоровая кукла с раздавленной лошадиным копытом головой напоминала труп эльфа. Дэвид знал, что не найдет ни металла, ни оружия: ничего, что способно послужить индейцам для их любимого занятия — войны.

Они с Джеймсом молча прошли мимо Сайласа Паркера, одинокого стража, висевшего на воротах. Его брат Бенджамин по-прежнему лежал там, где его настигла смерть. Нужно было поспешить к подножию холма, пока не стало слишком темно, чтобы найти бабушку и дорогу к реке. Дэвид обернулся в последний раз, чтобы взглянуть на форт, который мрачными очертаниями на фоне безбрежного неба напоминал брошенный в пустынном океане корабль. Каждое бревно здесь требовало нескольких дней работы — топоры поселенцев просто отскакивали от твердой древесины. Все их жизни были связаны с фортом, посвящены ему. Он задумался — вернутся ли они? Смогут ли похоронить мертвых, привести все в порядок и начать жизнь заново? Он был уверен, что вернутся. Если не они сами, то кто-то другой.

Он вздрагивал всякий раз, когда прохладный вечерний ветер касался его голых плеч, и по спине и рукам бежали мурашки. Вокруг все не затихал хор сверчков — такой же беспокойный, как и его мысли. Они с Джеймсом отнесут бабушку Паркер туда, где прячутся остальные. Она отчаянно нуждалась в заботе и в воде, но проявляла поразительную стойкость. Как и все они.

Завтра он пойдет с кем-нибудь из мужчин, чтобы забрать еду и одежду из хижин, принадлежавших ему, Ланну и Бейтсам. Если, конечно, не надумают вернуться индейцы. Одного человека он отправит вперед на самой быстрой лошади, скорее всего — на Серой. На других погрузят тяжелораненых. Остальным придется пройти полсотни миль до ближайшего поселения на своих двоих. Такая перспектива его не радовала. А к завтрашнему утру могут умереть две раненые женщины — новые смерти и страдания для живых. О Рэчел, Элизабет и Синтии Энн он даже и думать не мог. Для них все испытания только начинались.

Боже, как же тяжек груз тревог и горестей! Но все же он продолжал методично строить планы на следующий день. Выжившие могли спрятаться и отдохнуть у реки, а в конце дня снова пуститься в путь. Луна взойдет вскоре после наступления темноты. Она будет полная и яркая — хоть читай при ее свете. Говорят, как раз в такие ночи команчи и предпочитают устраивать налеты. Людей он поведет далеко в обход форта — вид стервятников еще сильнее расстроит женщин, да и кто знает, как далеко невинный ветерок разнесет запах смерти.

Руки Рэчел Пламмер были привязаны к округлой луке седла, час за часом натиравшей ее кожу. Внутренние поверхности бедер воспалились и кровоточили. Темная кровь стекала по волоскам на ее ногах, но кровотечение было несильным. Петля из сыромятной кожи душила ее, то ослабевая, то натягиваясь, когда лошадь отставала от всадника, державшего конец ремня. Затягиваясь, петля начинала душить ее так, что рот наполнялся кислым привкусом желчи. Потом боль в шее отдавалась в грудину, вызывая спазм, сковывавший параличом ее руки, отчего начинало пощипывать кончики пальцев.

Изо всех сил она старалась удержать равновесие, хоть ее ноги и были туго стянуты веревкой из конского волоса, пропущенной под животом животного. Грубая черная веревка оставила ярко-красные круги на щиколотках. По босым опухшим ступням бежали ручейки крови. Плечи сводило судорогой, а мышцы болели от постоянного напряжения в борьбе с силой, тянувшей за руки, ноги и шею, пока ее лошадь безудержно неслась вслед за остальными.

Когда она отставала, слишком сильно натягивая поводок, приземистый плотный индеец на другом конце ремня оборачивался, чтобы хлестнуть ее кнутом или ударить луком. От этого рубашка Рэчел висела клочьями на плечах, а спина была изборождена длинными багровыми рубцами. Спутанные темные волосы торчали во все стороны и лезли в глаза, ослепляя ее. Голова раскалывалась от боли, во рту пересохло. Тяжелый, распухший и неповоротливый язык прилипал к губам, которые она пыталась облизывать, чтобы хоть немного смочить. Яркое солнце обжигало израненную спину, а от постоянной скачки, казалось, сотрясались все внутренности. Ее нерожденному ребенку такого ни за что не пережить. Пульсирующая боль проникала сквозь поры, растекалась под кожей, обволакивая все внутри, и Рэчел казалось, что эта боль была всегда и что с утреннего налета нрощли долгие годы.

Скачка под высоким палящим солнцем продолжалась уже пять часов, когда два десятка воинов-команчей въехали в прохладную тень пеканов и платанов у берега Навасоты к северу от форта Паркера. Здесь они перед налетом спрятали запасных и вьючных лошадей. Лишь негромкое ржание выдавало присутствие в густом кустарнике двух дюжин животных. Из-за деревьев показались два парня лет четырнадцати. Ни слова не говоря, они начали выводить вьючных лошадей и свежих скакунов на поляну у края рощицы.

В пугающей тишине, среди глубоких теней сильные грубые пальцы ловко снимали награбленное с покрытых потом боевых коней, перегружая добычу на свежих животных. Чтобы заглушить звон, котелки, инструменты и прочие металлические предметы были замотаны в тряпье и шкуры. Мелкие предметы исчезали в пузатых кожаных сумках, тяжело свисавших с покрытых пятнами пота подпруг.

Худой, жилистый девятнадцатилетний Мо-чо-рук, Жесточайший, втиснул большую черную Библию пресвитера Джона в квадратную сумку из оленьей кожи, висевшую у него на боку. Он походил бы на озорного школьника, собирающегося на занятия, если бы одна половина его лица не была покрыта красной краской, а другая — черной. Голая грудь, выпирающая вперед, словно у голубя, тоже была раскрашена. Его тонкий рот походил на разрез, а большие черные глаза пылали злобой.

Пока Странник развязывал узлы на истертых щиколотках пленницы, Мрак повернул короткую лоснящуюся шею и прихватил плечо друга бархатистыми губами. Странник рассеянно шлепнул его и вернулся к узлам. Мрак обиженно фыркнул и отвернулся к стоявшей рядом пегой лошади. Синтия сидела молча, стараясь казаться как можно меньше. Ее разум и тело оцепенели. Она догадывалась, что если причинит какие-то хлопоты, то убить ее могут с такой же легкостью, с какой ее мать давила ногтями пойманную вошь.

Мысль о возможной смерти вытеснила из головы все прочие мысли. Как это будет? Она слышала, что индейцы хватали младенцев за ноги и разбивали им головы о деревья или камни. Достаточно ли она весит, чтобы избежать такой участи? Ей представился пестрый кремово-коричневый ствол платана, забрызганный ее собственными мозгами и кровью, словно дощатый пол во время забоя свиней. А может быть, они едят детей? Вдруг ее зажарят живьем? Почему никто не попытался спасти ее? Где мама?

Странник грубо стащил ее с лошади, заставив очнуться. Знаками он показал, что нужду ей придется справлять прямо здесь. Она натянула длинный подол рубашки и присела у его ног, словно собака. Чтобы побороть стыд, Синтия неподвижно уставилась на блестящие медные конусы, подвешенные к бахроме его леггинов. Потом он посадил ее на другого коня — в рыжих пятнах, с дикими глазами, которые, казалось, все время косились на девочку. Словно почуяв резкий и неприятный ему запах, конь поднял покрытую пятнами верхнюю губу, обнажив длинные желтые зубы. Прижав острые уши, он изогнулся и привстал на дыбы, но Странник осадил его и снова привязал Синтию.

Один из мальчишек принес воды в круглой кожаной фляге, походившей на желудок какого-то большого животного. Странник приложился к фляге, а мальчишка увел Мрака, чтобы тот и другие лошади могли хоть немного напиться. Синтия жадно смотрела на капли, стекавшие по подбородку Странника. Забывшись, она облизнула сухие губы.

Впервые с момента пленения она смотрела в глубоко посаженные холодные глаза высокого воина, казавшиеся больше из-за того, что были обведены черной краски. Она старалась выглядеть спокойной, опасаясь его разозлить неправильным выражением лица. Он огляделся, словно проверяя, что его никто не видит, и протянул ей воду. Она едва успела смочить губы, как он отобрал флягу и передал ее своему другу, который вез Джона. С тех пор как Орел едва не выбил из мальчика дух, дети больше не пытались разговаривать. Видимо, Джон снова чем-то прогневал Орла — под глазом у мальчика наливался синяк, а рот распух и был весь в крови.

Индейцы разбились на мелкие группы, разделив пленников. Не прошло и получаса, как все они вскочили на коней и направились на восток, навстречу ночи, в сторону реки Тринити. К тому времени, когда совсем стемнело, Синтия ощущала только боль во всем теле, ритмичные движения лошади и непрерывный стук ее копыт. Она по-прежнему сидела за спиной Странника, и оба они взмокли от пота. Ее лицо обгорело и раскраснелось от колючего ветра и солнца. Люди и лошади казались призраками, демонами — ни одно смертное существо не способно вот так часами нестись под палящим солнцем прерий. Они скакали не переставая, переходя с быстрого шага на легкий галоп, а потом — на сотрясающую внутренности рысь. Синтии казалось, что внутри нее все разрывается от боли.

Вскоре после заката над холмами взошла яркая полная луна, и ее свет, переливаясь через округлые вершины, стекал вниз, в долины. Травяное море, колышимое ветром, искрилось серебром. Подобно мотылькам перед свечкой, проносились на фоне яркого лика луны ночные птицы. Где-то вдали раздался тоскливый вой волка. Синтия дрожала не столько от этого одинокого воя, сколько от холодящего влажную кожу ветра. И всего этого таинственного пейзажа, раскинувшегося вокруг, она не замечала, а видела лишь бронзовую гладкую спину перед собой. Ей казалось, что она навсегда запомнит цепочку позвонков и длинный рубец шрама, извивавшийся под левой лопаткой.

Луна поднялась высоко, отмечая полночный час, когда всадники приблизились к высоким деревьям. Один за другим пробирались они между массивными стволами, уворачиваясь от шипастых ветвей, тянувшихся к их ногам. Луна по-приятельски следовала за ними и как будто подмигивала сквозь просветы в густой листве. Наконец между деревьями блеснул огонь, казалось, что там, впереди, пылает лес. Но люди не свернули со своего пути и продолжили двигаться прямо на огонь. И чем дальше они углублялись в лес, тем громче становились леденящие душу вой и стоны.

По обе стороны виднелись смутные очертания сотен привязанных лошадей, объедающих листья, кору и редкую траву на полянах. Костер был такой большой, что треск горящих бревен заглушал крики и вой. Выглянув из-за спины Странника, Синтия поняла, что пресвитер Джон был прав. И в то же время он ошибался. Ад существовал, и выглядел он точь-в-точь, как описывал старик. Но было вовсе не обязательно умирать, чтобы попасть туда.

Огромные стволы деревьев, нависавших над поляной, поднимались на восемьдесят футов, превращая ее в подобие языческого храма. Черная мгла, сгущавшаяся за внутренним кольцом деревьев, еще больше подчеркивала огненное безумие, охватившее поляну. Реальность казалась призрачной, словно прыгающие и извивающиеся языки пламени, заставлявшие колебаться и приплясывать даже окружающие деревья и кусты. Раскрашенные лица, при дневном свете казавшиеся просто грязными, превратились в уродливые бесовские маски. Отблески света трепетали на блестящих красных скулах, а на месте глаз зияли черные провалы теней. Десятки налетчиков прыгали, кружились и размахивали окровавленными скальпами, празднуя удачу.

Странник соскользнул с коня и размял ноги, изящно приподнявшись на цыпочках. Небрежным шагом он направился к кругу зрителей, обращаясь к некоторым из покачивающихся и поющих товарищей. Холод коснулся живота и груди Синтии, к которым перестала прижиматься его теплая спина. Она прикусила губу, чтобы не крикнуть ему вслед, попросить его остаться. Каким бы негодяем он ни был, другой защиты она не имела.

Несколько человек из круга подошли к ней. Привязанная, она тщетно пыталась изворачиваться и молотить маленькими кулаками, пока их руки крепко держали ее за щиколотки, в то время как другие развязывали узлы. Воспоминание о бабушке привело ее в ужас. Она отбивалась, но индейцы стащили ее головой вперед с коня и бросили на землю.

От ужаса она не сдержалась, и моча обожгла истертые ноги. Она извивалась, словно выброшенная на берег рыба, но ее уложили на живот и связали запястья и щиколотки. Задыхающуюся от запаха потревоженного лесного перегноя, ее поволокли за волосы в кольцо танцоров.

Синтию бросили рядом с распростертыми телами Джона, кузины и тети. Проходя мимо, воины пинали скрючившиеся тела и били их луками. Она видела и чувствовала только их мокасины, с глухим звуком ударявшие по животу и ребрам, и с горечью думала о том, что одна пара среди них могла принадлежать ее похитителю. Огонь был так близко, что она боялась, как бы не загорелась от такого жара ее одежда. Гром барабанов не прекращался, а монотонное пение перемежалось с визгом, от которого закладывало уши.

С того места, где она лежала, были видны Джон и тетя Элизабет. Их спины и ноги были окровавлены и изранены. Чувствуя теплую липкую влагу на собственном теле, она понимала, что выглядит точно так же. Каждый удар разносил по телу новую волну острой боли. Она плакала, и слезы превращали черную землю на ее лице в грязь.

Казалось, это длилось долгие часы, но вот танцоры устали от этой забавы. Двое из них вытащили ее и Джона из круга и швырнули к стволу дерева, словно вынесли мусор из лагеря. Ударившись головой об узловатый корень кривого старого дуба, она легко провалилась в мягкую черноту беспамятства.

Кто-то резал свиней и делал это очень неумело. Пронзительный визг означал, что забойщик не попал по вене и животное бьется и извивается, пытаясь вырваться. Синтия ненавидела время забоя свиней и всегда старалась убежать и спрятаться. Что-то острое впилось ей в щеку. Она попыталась отмахнуться, но оказалось, что ее руки парализованы. Нет — связаны. Сон отступил, и начался кошмар. Пронзительный визг не прекращался. Кузина Рэчел и тетя Элизабет были рядом с костром, свет которого окрашивал их тела в желтый цвет. Привязанные к кольям, вбитым в мягкую землю, они были обнажены и распростерты. Бесстыдство их наготы поразило Синтию едва ли не больше, чем убийства и пытки, которые ей довелось видеть.

Несколько индейцев все еще судорожно дергались перед костром в состоянии, напоминавшем транс, но большинство стояли или сидели на корточках вокруг женщин. Не обращая внимания на их крики и стоны, они смеялись и перешучивались в ожидании своей очереди. Те, кто уже закончил, отходили в сторону, чтобы поспать несколько часов до начала долгого дня. Остальные не спешили. Их было много, а женщин — всего две, но у них впереди была целая ночь. А пока они вспоминали об утренних подвигах и рассуждали о том, как вожди поделят среди своих воинов награбленное. Да, славный выдался денек!

Глава 4

Синтии почудился запах кофе — запах любви, семьи и дома. В предрассветной прохладе заливался петух. Она вместе с братьями, Джоном и младшим Сайласом, свернулась под синим одеялом, набитым гусиным пухом. Запах кофе все больше просачивался через щели между досками на крошечный чердак, служивший им спальней. И вот уже отец обнимает ее своими огромными ручищами, покачиваясь в кресле перед утренним очагом. Она перебирает пальцами густые черные волосы на тыльной стороне ладони, в которой он сжимает кружку горячего кофе. Ароматный дымок поднимается над горячими мисками кукурузной каши, сдобренной диким медом…

Но вдруг мир перевернулся. К любимому аромату кофе примешалась вонь свежего навоза и застарелого пота, прогорклого сала и едкий запах мочи, плещущей рядом с ее головой, прижатой к корню дерева на том самом месте, куда ее швырнули. Открыв глаза, она увидела индейца. Тот стряхнул последние капли и сонно поплелся к костру.

Рассвет еще не наступил. Было свежо. В воздухе разливался запах кофе, а вместе с ним — запах смерти, ужаса и жестокости. На завтрак ей досталась лишь грязь, на зубах скрипел песок.

— Джон?

Нет ответа. Джона рядом не было.

Кофе варился в новом медном чайнике миссис Уайт, теперь покрытом мелкой черной золой от костра. Вокруг огня на длинных заостренных палочках красными знаменами свисали куски бизоньего мяса. Пламя потрескивало и шипело, когда в него стекали капли сока. От густого аромата жареного мяса пустой желудок девочки свело. Налетчики сидели на корточках вокруг костра, вгрызаясь в обугленное мясо. Жир стекал по подбородкам и локтям, пока они негромко беседовали между собой на своем гортанном языке. Другие отправились готовить лошадей к дневному переходу.

Индейцы собирались в отдельные группы.

Тощие кэддо с индюшиными перьями за ухом, тонкими ногами, крючковатыми носами и короткими гребнями волос напоминали стаю потрепанных птиц. Их почти лишенные волос головы были разрисованы красными волнистыми линиями. В носах висели яркие оловянные кольца. Краска на лицах потрескалась и отпадала хлопьями, и в слабом предутреннем свете, пробивавшемся сквозь деревья, больше напоминала чешую.

Поперек крупа одной из их лошадей лежала полуголая Элизабет Келлогг. Она была без сознания. Ее руки и ноги были связаны веревкой, пропущенной под лошадиным животом. Женщина казалась мертвой, и ее голова раскачивалась из стороны в сторону, пока вся группа гуськом двигалась через лес. Этот путь увел их на север и прочь из жизни Синтии.

Кайова были статными и высокомерными и на земле выглядели изящнее, чем более коренастые команчи. Многие коман-чи не заплетали волосы в косы, а убирали их за уши.

Гул лагеря прорезал пронзительный детский крик: малыша Джейми Пламмера вытащили из холодной кроватки из листьев и веток и привязали к лошади. Мать с изможденным лицом следовала за ним, испуганно озираясь покрасневшими, глубоко запавшими глазами. Ее изодранная одежда колыхалась на ветру. Она шла медленно, так что Цетаркау, Ужасному Снегу, ее новому хозяину, приходилось тащить ее за собой. Круглолицый, с глазами навыкате, он шел перед ней вразвалку, балансируя на неестественно тонких ногах. Над узким шнуром набедренной повязки нависал живот, длинные руки заканчивались большими костлявыми ладонями, достающими почти до бугристых коленей. Низко опустив голову, Рэчел ковыляла за ним к лошадям сквозь толпу воинов, каждый из которых тянул к ней руки, чтобы ущипнуть или ударить.

Большой Лук, Бизонья Моча и другие вожди собрались возле костра, чтобы разделить сваленную грудами добычу. Гонцы разносили воинам присужденные вождями трофеи. Синтия видела возвышающуюся над остальными голову Странника, протискивавшегося к ней между группами индейцев. В отчаянии она твердила себе, что он не мог быть среди тех, кто мучил ее прошлой ночью. Она была готова молиться, чтобы это было так.

Наклонившись, он развязал ей ноги. Черная краска с его лица была смыта, и на мгновение оно показалось Синтии юным, невинным и смышленым, но тут он взял ее за волосы, откинул ее голову и набросил на шею петлю. У девочки потемнело в глазах, когда он поставил ее на ноги, резко дернув за обмотанную вокруг горла веревку. Она покачивалась и спотыкалась, холодные, занемевшие ноги словно были истыканы иголками. Ступни казались комками глины, прилепленными к щиколоткам. Каждый мускул болел. Спина, ноги и руки огрубели от покрывшей их корки из засохшей крови и грязи.

Что-то в глазах Странника показалось ей человеческим, дало повод надеяться хотя бы на чуточку доброты с его стороны и думать, что она может предсказать его поведение. А теперь она смотрела на гибкую, статную спину человека, который шагал впереди, ведя ее на поводке. И впервые в жизни она почувствовала себя глубоко и жестоко обманутой. С детской прямотой она винила его во всем, что случилось с ней и с теми, кого она любила. Все, чего ей хотелось теперь, — иметь свободные руки и длинный острый нож. Она бы воткнула его между смуглых гладких лопаток по самую рукоять и повисла бы на нем, чтобы нож разрезал тело вдоль всего позвоночника. Она хотела почувствовать его кровь на своих руках и увидеть, как он валится лицом в грязь. Она ненавидела его и знала, что всегда будет ненавидеть.

Возможно, именно ненависть и помогла ей сохранить рассудок во вторую ночь. Она думала только о том, как отомстит ему, когда сбежит, не очень понимая, каким образом сможет сбежать. Тугой кляп резал уголки рта и впитывал ту ничтожную влагу, которая еще оставалась. Лежа на спине, привязанная к кольям, с шеей, туго прижатой к земле ремнем, она не могла даже свернуться калачиком, чтобы согреться.

Она смотрела на звезды, льдинками сверкавшие в черном небе. Прохладный ночной ветер обдувал обожженную на солнце кожу девочки, пока она не затряслась от холода. За тридцать шесть часов, прошедших после налета, она ничего не ела и почти ничего не пила. Во рту словно образовалась грязная корка. Желудок, казалось, усох. Внутренние поверхности век стали шершавыми, как мелкая наждачная бумага. Джона она не видела, зато слышала шлепающие и хлюпающие звуки — воины снова насиловали Рэчел.

Они опять были на берегу Навасоты, на небольшой поляне, где днем раньше забирали лошадей. Зачем они вернулись? Чтобы снова напасть на форт? Неужели она обречена бесконечно видеть эти ужасы? Не может быть! Индейцев осталось всего пятнадцать, и помощь уже наверняка в пути. Ее семья и друзья, должно быть, уже ищут ее. Синтия в отчаянии потянула веревки. Если бы ей удалось сбежать, она смогла бы вернуться домой, пробираясь вдоль реки. Ночной кошмар ушел бы в прошлое, превратившись в историю, которой она станет пугать своих будущих детей. Отец оказался бы жив, а мать с радостью встретила бы блудное дитя. Но сыромятная кожа не поддавалась слабым пальцам. Оставив попытки, девочка горько заплакала от обиды и тут заметила, что за ней наблюдает Жесточайший. Казалось, он неотрывно следил за ней своими черными блестящими змеиными глазами, словно ожидая предлога, чтобы убить.

Откуда ей было знать, что в обширных владениях команчей крюк в сотню миль до назначенного места встречи не имел значения? Впрочем, они и сами были не рады вернуться к Навасоте. Не было ни костров, ни шума. Некоторые воины еще не спали и часто выходили к кромке деревьев, оглядывая залитые ярким лунным светом холмы. Другие разлеглись по всей поляне, укрывшись теплыми бизоньими шкурами, и их очертания теперь напоминали кочки.

Синтия чувствовала прикосновение крошечных лапок ночных пауков, обследовавших ее тело. Смутные мысли о змеях, которые могут подползти к ней в поисках тепла, держали ее в напряжении и долго не давали уснуть. Когда же сон наконец пришел, она больше ничего не слышала, даже мрачного, пугающего крика совы.

Проснулась она от звука спорящих голосов. Даже не понимая ни слова, она сразу догадалась, что речь шла о ней и что она может умереть. Жесточайший говорил тихо, но свирепо тыкал в ее направлении костлявым пальцем. Остальные сидели на корточках или стояли и внимательно слушали, но их лица в тусклом свете оставались бесстрастными и непроницаемыми. Следующим заговорил Странник, но его голос был еле слышен. Как только он замолк, все с ворчанием отправились седлать коней.

Странник подошел к ней и присел. Он долго рассматривал ее, словно котенка, которого собирался утопить. Она молча уставилась на него, и ее голубые глаза под копной спутанных соломенных волос казались огромными. Из уголка глаза выступила слеза и покатилась по щеке, но лицо ее оставалось неподвижным. Он был слишком молод, чтобы быть убийцей. Едва ли старше Роберта Фроста.

Странник вытащил скальпировочный нож из кожаных ножен, привязанных к голому бедру. Синтия закрыла глаза, напряглась и попыталась вспомнить молитвы, которым когда-то давным-давно учила ее мать. Но молитв не осталось — только реки крови, искалеченные конечности, нагие женщины и дети с головами, расколотыми, словно тыквы.

Она почувствовала слабый рывок возле шеи — это индеец кончиком ножа ослаблял узлы на сыромятной коже. Освободив шею, он вынул из ее рта кляп. Он прижал лезвие плоской стороной к ее губам, затем легким движением кончика ножа провел от впадины за ее левым ухом к подбородку и дальше к другому уху. Она поняла, что он имел в виду, и кивнула, полагая, в свою очередь, что он поймет, что означает ее кивок. Ее жизнь больше ей не принадлежала — теперь она была в руках Странника.

— Знаешь, а он не такой и плохой…

— Джон! Как ты можешь так говорить?!

Шел второй день с тех пор, как они покинули берега Тринити. Солнце разогнало утреннюю дымку и теперь обдавало горячим дыханием невысокие холмы. Комары прозрачным облаком роились вокруг лиц детей, привязанных к старому пекану, грубая морщинистая кора которого больно впивалась в ушибы и ссадины, густой сетью покрывавшие их спины. Дети трясли головами, пытаясь волосами отогнать крылатых мучителей, которые постоянно норовили залезть то в рот, то в нос.

Перед ними несла свои воды река Бразос, разбухшая от весенних дождей, прошедших где-то далеко на севере. Команчи называли ее Тохопт Па-э-хона — Река с Голубой Водой. Ее коварные сапфировые водовороты и покрытые пеной омуты едва не стали для них всех могилой, когда они переправлялись вплавь вместе с лошадями. Но теперь последние капли воды, пропитавшей одежду, стремительно высыхали, уменьшая островки прохлады на телах.

— Ну, больше он меня не бил, а сегодня утром мы вместе с ним ускользнули из лагеря, и он показал мне, как добывать мед. Он и мне немного оставил. Его конь быстрее, чем у всех остальных, кроме Странника. Его имя означает «орел», и он учит меня языку жестов. Ты знаешь, что на их языке мед — пена?

Синтии уже было не девять лет — за эти три дня она постарела на целую жизнь. А теперь ее младший брат готов продать все за толику меда, приняв его от убийцы.

— Послушай, Джон, — она понизила голос до шепота, — разве ты не помнишь, что они сделали?

— Орел никого не убивал. Это сделали другие. — Его маленький рот вытянулся в тонкую линию, и на этом спор был окончен.

Возможно, он не замечал густых, волнистых каштановых волос отца, свисавших со стоящего рядом боевого копья. Возможно, и не понимал, что происходит с кузиной Рэчел. Ее мелодичный, нежный голос доносился до них со стороны тополя, у корней которого она кормила грудью Джейми. Стыд обволакивал ее, словно облако комаров. Она не поднимала глаз, не разговаривала ни с кем, если не считать той чепухи, которую вполголоса нашептывала своему ребенку. Она стала такой же чужой, как и индейцы. А теперь еще и Джон переметнулся. Ощущение старости и одиночества охватило Синтию, но она попыталась снова:

— Ты не скучаешь по маме, по младшему Сайласу, по Орлене?

— Конечно. Может быть, сегодня удастся сбежать… Или нас найдут рейнджеры…

Их шепот насторожил Жесточайшего. Он пристально смотрел на них из кружка воинов, изучавших палки с зарубками, по которым они ориентировались на чужой территории. Его взгляд заставил детей замолчать.

Весь этот и следующий день они ехали по землям, которые становились все ровнее и пустыннее. Синтия тем временем методично наблюдала за происходящим в течение дня, стараясь найти хоть какой-нибудь признак небрежности, которая позволит ей с Джоном ускользнуть. По мере того как они отдалялись от холмов и уходили дальше в равнины, ориентиры попадались все реже и реже. Небо над ними стало выше, а горизонт растянулся в бесконечность. Перед Синтией разверзлась бездна отчаяния, в которую она начала погружаться. Но гибель в пустоши была бы все же лучше, чем то, что происходило с Рэчел. Даже смотреть на этот кошмар было невозможно.

Рэчел понимала, что ей никогда не очиститься. Для этого не хватило бы и целого океана воды и целого материка мыла. Никакой щеткой не оттереть с кожи рыбный запах высохшего семени. С тихим, почти беззвучным плачем, напоминавшим больше писк летнего комара, она провела пальцем по руке, оставляя след на покрывавшей все ее тело пленке бобрового жира, нанесенной телами индейцев.

Рассеянно она мяла и теребила изорванную в клочья юбку. Ткань вокруг бедер затвердела и почернела от жира, грязи и пота. Руки ее, когда не были связаны, постоянно двигались вверх и вниз вдоль бедер, обтирая и разминая ладони. Возможно Лютер, ее муж, жив и ищет ее. А вдруг найдет? Что тогда? Он больше даже не прикоснется к ней. И никто не прикоснется. Она сама с отвращением касалась себя. Она представила себя снова среди цивилизованных людей и услышала перешептывание, смолкавшее перед ней и тут же начинавшееся снова за ее спиной, стоило ей пройти мимо. Смерть дразнила ее, словно мираж оазиса посреди жаркой пустыни. Умереть и оставить Джейми на дикаря, который небрежно подвесил его в кожаном мешке к седлу вьючной лошади вместе с прочей добычей. Который кормил его, швыряя перед ним миску грязной, слипшейся кукурузы и заставляя ребенка питаться лишь тем, что ему удавалось подцепить крохотными неловкими пальцами.

По крайней мере, время от времени ей давали понянчиться с ним, не зная, что молоко иссякает, сворачивается в ее груди. Несколько минут, когда можно подержать его, прижав к груди… Только это и поддерживало в ней жизнь. И еще необходимость убить Синтию. Рэчел не знала, как это сделать, но понимала, что когда-нибудь это станет неизбежно. Рано или поздно невинная, хрупкая красота девочки привлечет их внимание. Рэчел решила, что постарается быть к этому готовой. Постоянный голод грыз внутренности, ослабляя ее и сбивая с толку. На четвертую ночь хозяин связал ей руки за спиной и прислонил к колючему чахлому можжевельнику, там, куда едва доходило тепло от костра. Наслаждаясь едой, налетчики время от времени швыряли скворчащие куски бизоньего мяса на ее голые бедра. Они смеялись, наблюдая, как она кричит от боли и пытается съесть эти маленькие кусочки, пока они не упали в грязь.

В ту ночь они изобрели новое развлечение. Когда насильники закончили свое дело и позволили ей забыться сном, двое из них подползли к ней, держа зелеными ветками тлеющий уголек. Жесточайший засунул горячий уголь ей в левую ноздрю. Пока она визжала и корчилась и, натягивая путы, мотала головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от боли, он с Ужасным Снегом стоял рядом и хихикал. Она все не прекращала кричать, и тогда Жесточайший сунул ей в рот свою ногу, обутую в грязный мокасин, и, наклонившись, приставил к горлу нож. Рэчел перестала кричать, но всякий раз, когда той бесконечной ночью Синтия просыпалась от тревожного сна, она слышала тихие всхлипывания кузины.

Глава 5

Перед небольшим отрядом расстилался голубой ковер. Цветы сплошным потоком разливались на мили вокруг по невысоким холмам, поднимавшимся к горизонту, и там сливались с васильковым небом. Синтия свободно сидела на дряхлой вьючной лошади, которую отдал ей Странник. Ее ноги едва доставали до боков кобылы, а вокруг шеи по-прежнему была затянута петля, но она испытывала гордость от того, что сидит на собственной лошади. Боль в ее теле была не сильнее той, которую она испытывала дома, вернувшись вечером после тяжелой работы в поле.

Легкий ветер трепал ее волосы медового цвета и развевал редкий хвост лошади. Она была благодарна за момент спокойствия после пяти дней ужаса, даже если это было спокойствие перед бурей. Тем утром Жесточайший с тремя другими воинами уехал на северо-запад. За ним последовала другая группа, которая забрала Рэчел, Джейми и Джона. Теперь она осталась одна со Странником, Орлом, Большим Луком, одним из мальчишек-погонщиков по имени Хоуэа, Глубокая Вода, и рожденным в Мексике воином по имени Хи-су-саи-чес, которого все называли Испанец. Последним в группе был Бизонья Моча — вождь налетчиков.

Она скучала по Джону, хоть и была расстроена тем, как быстро он начал получать удовольствие от дикой индейской жизни. Казалось, предательство Орла, легко обменявшего мальчика на пару одеял, отрез ткани и чугунную сковородку, огорчило его куда больше, чем все те ужасы, свидетелем которых он стал.

В каком-то смысле расставание с другими пленниками сняло с плеч Синтии тяжкий груз. Ей было больно видеть, как ножки и ручки Джейми истончаются от недостатка еды. Она страдала, замечая, как Джон превращается в дикаря, мучилась оттого, что слышала каждую ночь стоны Рэчел и непристойные крики насилующих ее индейцев. Рэчел стала для Синтии живым упреком, заставляя чувствовать себя виноватой в том, что ей выпало меньше страданий. Ее присутствие постоянно напоминало девочке об увиденном зверстве и угрожающем ей ужасе.

Поводок натянулся. Пока другие воины обсуждали дальнейший путь, Странник на своем вороном коне развернулся к ней. Он вытащил из-за пояса небольшой мешочек и насыпал из него в левую ладонь немного черного порошка. Смешав его с водой из фляги, обмакнул пальцы в получившуюся пасту и начал наносить густую краску на открытые участки обгоревших плеч Синтии и на ее лицо. От первого прикосновения его рук она вздрогнула, ожидая удара. Но он пытался лишь защитить ее от солнца, и руки у него были нежными и твердыми.

Когда он начал втирать липкую черную краску в ее щеки, девочку поразило, как пристально он смотрел ей в глаза. Страх, появившийся из самых глубин существа, заставил ее пригнуть голову и отшатнуться. Нахмурившись, он притянул ее обратно, чтобы завершить свое дело. У всех в семье Синтии были яркие лазурные глаза — откуда ей было знать, как чарующе они действовали на индейца? Огромные поля голубых цветов, колыхавшиеся под ногами коней, подчеркивали цвет ее глаз под длинными желтыми ресницами, и казалось, что она сама — диковинный цветок, выросший в прерии.

Едкий запах паленых перьев висел над костром. Среди углей лежала почерневшая, похожая на огромный неровный кусок угля тушка индейки. Глубокая Вода, погонщик, палкой вытащил ее из огня и откинул в сторону, чтобы остыла. Свернувшись калачиком за сидящими у костра мужчинами, Синтия чувствовала на спине холодок ночного ветра и тепло огня на лице, груди и ногах. Высохшая черная краска на щеках и теле стягивала кожу. Девочка подцепляла ее пальцами и снимала целыми пластами. В животе у нее урчало от голода.

Глубокая Вода потянул кожу на шее птицы и стащил ее с тушки, словно перчатку, снимая обгоревшие перья и открывая сочное дымящееся белое мясо с древесно-пряным ароматом. Запах жареной индейки смешивался с дымом от горящего можжевельника, наполняя воздух дразнящим ароматом. Странник передал ей крылышко и пригоршню хрустящих корешков, по вкусу напоминавших каштаны. Она обтерла с них грязь и принялась медленно пережевывать, не зная, когда и что ей доведется есть в следующий раз. Индейку она оставила напоследок и съела с большим наслаждением.

Над головой наперегонки с облаками плыла ущербная луна. Высокие пеканы теснились вдоль берега тихой реки, раскинувшейся под ними черным бархатом. Темно-зеленая лента деревьев вдоль воды была похожа на оазис среди безбрежных низкорослых трав с редкими чахлыми дубами и кривыми мож-жевельниками. Равнина тянулась на многие мили во всех направлениях, пока не упиралась в невысокие плоские горы, еле видневшиеся вдали.

Их группа в тот день пересекла невидимую черту: девяносто восьмой меридиан остался позади, и теперь они были в Коман-черии — в своих владениях. Когда Жесточайший и Ужасный Снег, хозяин Рэчел, ушли, казалось, что с ними ушли напряжение и злоба. В тот вечер Странник засиделся допоздна: курил, беседовал и смеялся с другими мужчинами возле костра. Синтия заметила, как ловко он свернул сигарету: насыпал табак на лист тополя, плотно скрутил его и, облизнув, склеил края. Он зажег сигарету от горящей ветки и начал о чем-то добродушно спорить с Орлом, Большим Луком и Бизоньей Мочой.

Голова Синтии поникла и вскоре упала на грудь. Проснулась она только для того, чтобы убрать из-под себя гнилые прошлогодние орехи. Она лежала на боку, для тепла зажав руки между коленями, и едва осмеливалась дышать, опасаясь напомнить Страннику, что ее удерживает только петля на шее.

Когда через несколько часов она проснулась, луна почти зашла, а костер уже догорал. Ее ноги были укрыты уголком принадлежавшего Страннику одеяла из бизоньей шкуры, которое он расстелил, ложась спать. Она осторожно забралась чуть поглубже, двигаясь очень медленно, чтобы не разбудить его. Странник ничего не делал просто так. Он намеренно положил одеяло именно таким образом и знал, что Синтия не связана, но она понятия не имела, до каких пределов простирается эта его поразительная доброта и какую цену придется за нее заплатить. В этой новой игре правила были не только неписаными, но и невысказанными, и их изучение могло принести много боли, а то и закончиться смертью.

Она лежала, вслушиваясь в звуки ночных сверчков и упрямые трели пересмешника, певшего свою серенаду спящему миру. Не то от визгливого воя одинокого койота, не то от едва заметного проявления человечности Странника в ее глазах выступили слезы. Вскоре ручеек превратился в бурный поток, прорвавший дамбу, которой она ограждала себя от невероятных ужасов последних пяти дней. Осознание того, что она осталась совсем одинокой и беспомощной в жестоком, враждебном мире, накрыло ее, захлестнуло и понесло с бурным потоком чувств. Она тихо и судорожно всхлипывала, оплакивая утрату всего, что любила. Побег был невозможен. Со всех сторон ее окружали обширные, сухие и лишенные ориентиров равнины, где ее ждали волки, а еще медведи, змеи, голод, жажда и мучительная смерть. Даже если удастся спрятаться там, где нет никаких укрытий, куда ей бежать? Ее отец остался висеть на воротах форта. Его волнистые каштановые волосы, которыми она так любила играть, украшают щит какого-нибудь дикаря. Ее мать, брат и сестра тоже, скорее всего, погибли. Если мать попала к кому-нибудь в плен, она страдает, как Рэчел. От этой мысли девочка едва не вскрикнула. Нет! Только не это! Она так прикусила губу, что выступила капелька крови. Синтия крепко зажмурила глаза и сосредоточилась на том, чтобы прогнать от себя жуткую картину. Справиться с этим ей удалось лишь спустя несколько часов, когда все слезы были выплаканы.

Истошный вопль раздался совсем близко от Сантии, и воздух наполнился такой вонью, словно кто-то выплеснул целое корыто свежего коровьего навоза. Девочка вскочила. Ее сердце бешено колотилось. По другую сторону костра, тряся правой рукой и вереща от боли и страха, скакал Глубокая Вода. Со стороны казалось, что он отплясывает Танец Скальпа. Но, присмотревшись, Синтия заметила скунса — зверек раскачивался во все стороны, упрямо цепляясь острыми зубками за мясистое основание большого пальца мальчишки. Кровь хлестала во все стороны. Бизонья Моча ухватил скунса за хвост и, резким движением оторвав зверька, с размаху швырнул о ствол ближайшего дерева, раздробив ему череп.

До рассвета оставался еще час, но, пока Глубокая Вода занимался своей израненной рукой, Большой Лук снова развел костер. Бизонья Моча осторожно вырезал анальные железы скунса, обращаясь с ними так осторожно, словно они были сплетены из паутины. Он отрубил зверю лапы и голову, выпотрошил его и подержал над огнем, чтобы опалить шерсть. Потом срезал длинную зеленую ветку, заострил ее концы и нанизал на нее тушку. Воткнув ветку в землю, он наклонил ее над огнем. Пока мясо жарилось, мужчины готовились снова отправиться в дорогу.

Ладонь и предплечье Бизоньей Мочи позеленели от выделений скунса, но никто, похоже, не обращал внимания на запах, исходивший от него и от Глубокой Воды. Этот запах был так силен, что обжигал ноздри Синтии, и она старалась держаться от обоих как можно дальше. У нее теперь была такая возможность, потому что позорный поводок больше не стеснял движений. Она носила его так долго, что, когда Странник наконец его снял, на обожженной солнцем шее осталась белая полоска.

Желудок Синтии взбунтовался, когда она поняла, что будет на завтрак. Она с трудом поборола тошноту, увидев, как Странник протягивает ей небольшой кусок мяса. Что это — очередная жестокая шутка? Но, заметив, что остальные уплетают свои порции за обе щеки, она все-таки решилась попробовать мясо, понимая, что больше еды не будет до наступления ночи.

На вкус оно оказалось похоже на жареного молочного поросенка, и Синтия пожалела, что ей не достался кусок побольше.

Когда восходящее солнце слегка окрасило холмистую равнину в пастельные тона, отряд выехал из-под защиты деревьев навстречу вездесущему сухому ветру. Колышущееся море невысоких изогнутых колосков бизоньей травы раскинулось перед ними на тысячу квадратных миль. Бизонья трава была лучшим подножным кормом, и перед таким соблазном кони устоять не могли. Хитрые животные постепенно перешли на шаг и начали выхватывать пучки травы прямо на ходу. В конце концов Мрак притворился, что захромал, и отряд остановился, после чего лошади с рвением принялись щипать траву. Для людей этот бунт не стал неожиданностью, и они позволили лошадям пастись, пока те не наелись вдоволь. И хотя люди и лошади по-разному понимали слово «вдоволь», в этой борьбе характеров лошадям пришлось уступить.

Синтия с трудом сдержала улыбку, увидев, как Мрак стал хромать. Она не могла не признать, что это был чудесный конь, и ей захотелось самой дать ему немного травы, которую он так любил.

С течением дня холмы на равнине исчезли. Опунции здесь разрослись в смертоносные чащи высотой в человеческий рост, из травы торчали тонкие пальцы агав. Нахальный кролик — мелькнули только его лапы да уши — выпрыгнул из-под самых копыт лошадей и ошалело унесся, высоко подкидывая задние лапы.

На юге отдельные черные точки бизонов расплылись и слились в огромный, закрывший горизонт меховой ковер, шевелящийся и мерцающий в раскаленном воздухе. Длинноногие лошадки под высоким синим небом начали пригарцовывать на ходу. Даже неуклюжая старая вьючная лошадь Синтии ухитрилась судорожно подпрыгнуть, отчего сама, казалось, смутилась. Не в силах больше сдерживаться, Странник развернул своего вороного коня и заквохтал, словно индюк. Потом он что-то начал выкрикивать, и в этом слышались подзуживание и вызов. Бизонья Моча крикнул что-то Голубой Воде, и они понеслись вперед. Мальчишка с грозным видом начал собирать запасных лошадей, чтобы догнать воинов. Он настёгивал во все стороны хлыстом, а самых неторопливых лошадей бил луком.

— Об-бе-ма-э-ва! — рявкнул он на Синтию, хоть ей и не требовалось напоминать, что лучше убраться с дороги.

С самой его утренней стычки со скунсом она старалась держаться с наветренной стороны и как можно дальше. Во всяком случае, у него не было возможности подкрасться к ней и как-нибудь обидеть, пока Странник не видит.

Странник вырвался далеко вперед. Перекинув ногу через спину вороного, он сел задом наперед, лицом к остальным, и принялся строить рожи и поддразнивать отстающих. Когда Синтия и Глубокая Вода догнали остальных, те развлекались, придумывая новые и совершенно невозможные способы езды. Орел стоял на одной ноге на голой спине своего коня и скакал по кривой между мескитовыми деревьями. Ухая, словно обезьяна, Испанец висел вверх ногами под животом своей скачущей во весь опор лошади. Остальные соревновались, кто поднимет самый тяжелый булыжник на полном скаку.

Синтия растерянно наблюдала за ними. Где те убийцы и насильники, которыми они были неделю назад? Когда их мальчишеские игры превратились в смерть и пытки? Их странное поведение все больше озадачивало и беспокоило ее. Ей никогда не забыть, что они сделали с ее отцом, бабушкой и кузинами. Как бы безобидно они ни выглядели, в каждом из них таился Жесточайший. Игры их были такими же сумасшедшими и бессмысленными, как и их война.

Спиртного она не видела, но все они казались в стельку пьяными. Впрочем, так оно и было — их пьянила близость дома.

Рокот разносился по равнинам на многие мили. Недаром реку Колорадо команчи называли Говорящей Водой: быстрые, скачущие по каменистому дну стремнины заглушали голоса. Отряд проехал миль десять вдоль отвесного северного берега, нависавшего над узкой плодородной поймой. Ближе к вечеру они остановились у огромной кучи камней.

Бизонья Моча вновь взял на себя командование и отправил ворчащего Испанца на запад вдоль реки. Остальные спешились и принялись копаться в своих вьюках. С нарастающим ужасом Синтия смотрела, как они достают свое военное снаряжение. Неужели в этой ревущей пустоши есть поселение? Насколько она знала, форт ее деда служил укрытием последней группе белых к западу от Тринити. В Синтии боролись надежда и ужас. Может быть, ее сородичей здесь достаточно, чтобы ее спасти? Нет. Индейцы не станут нападать, если численное преимущество не на их стороне. Должно быть, это одинокая хижина беззащитных людей. Наверное, они занимаются своими делами, готовят ужин, доят коров, играют с собакой. Или, может быть, это ветхий запыленный фургон, такой крошечный в этих огромных просторах, и в нем едут усталые путники в поисках собственного рая. В любом случае, как только налетчики окажутся на расстоянии слышимости голоса, она закричит, чтобы предупредить их, и будет кричать, пока похитители не убьют ее.

Большой Лук что-то прогорланил и показал рукой на северо-восток. Сначала Синтия ничего не увидела. Потом на пустынном горизонте возникло облачко пыли. Кто бы это ни был, двигался он быстро. Облако росло прямо на глазах.

Воины продолжали одеваться, натягивая разукрашенные леггины, разглаживая складки на них и подвязывая их к набедренным повязкам. Они раскрашивали себя, смазывали жиром волосы и переплетали косы. Боевые щиты они аккуратно вынули из мягких кожаных чехлов и встряхнули, чтобы расправить окаймлявшие их перья. Странник подвязал хвост Мрака, словно готовя его для боя, и вплел в его гриву перья и колокольчики.

Пока они занимались своими делами, Синтия пыталась разглядеть какие-нибудь следы поселенцев. Если бы знать, где их искать, она непременно поскакала бы предупредить этих людей. И хотя образ Странника, сидящего на коне задом наперед, не оставлял ее, она чувствовала, что должна попытаться. Однако, словно прочитав ее мысли, Странник подъехал и снова накинул ей на шею петлю, привязав другой конец к своему запястью.

И тут она узнала того, кто скакал впереди приближавшейся четверки всадников. От страха у нее затряслись колени. Она вцепилась в подпругу старой лошади и уткнулась лицом в ее жесткую, вонючую шкуру.

«Господи, нет! Прошу тебя! Хватит убийств!»

Жесточайший был раскрашен для боя и летел на всех парах, колотя взмыленного пегого конька с безумными глазами и подгоняя его шпорами так, что на его боках кровь смешивалась с пеной. За ним скакали Ищущий Жену, Тощий Урод и самый шумный — Эса-йо-хобт, Желтый Волк. Они скакали с развевающимися лентами, держа копья наперевес. Их луки и колчаны были закреплены на спине. У каждого на левой руке висел щит.

Странник подхватил Синтию и посадил на лошадь, а остальные участники группы вскочили в седла и поскакали приветствовать вновь прибывших. Они быстро переговорили, а затем развернулись и поехали вдоль обрывистого речного берега, в сторону заката.

Внизу перед ними в лучах закатного солнца раскинулось какое-то селение. Но там жили не белые. Сотни приземистых конических шалашей-типи были рассеяны на берегу реки, среди высоких тополей. Только те, что стояли ближе к центру деревни, можно было разглядеть отчетливо. Там гудел костер, тени от которого скакали по мертвенно-бледным желтым изгибам ближайших жилищ. Остальные типи тонули во тьме, напоминая призрачную армию, расположившуюся среди деревьев.

Бизонья Моча издал громкий протяжный клич, который подхватили его воины. Снизу ему ответили сотни глоток, и широкий каньон наполнился гулом. Испанец предупредил Народ об их прибытии. Лошади понеслись к краю скалы и устремились вниз по крутому черному склону. Их настигала лавина камней и булыжников, с грохотом катящихся вниз и едва не задевавших копыта скакунов. Синтия отчаянно вцепилась в шею своей лошади, готовясь спрыгнуть, если та споткнется и полетит кувырком. На этот раз она была рада, что ей досталась такая медлительная лошадь. Странник отпустил ее повод, а сзади было еще несколько лошадей, которые могли затоптать ее при падении. Она вспомнила о густых зарослях опунции и съежилась при мысли, что может угодить в них.

Лошади почуяли дом. Они выскочили на ровное место и понеслись к деревне. Налетчики осадили их у крайних типи и медленным торжественным маршем поехали по узким улочкам. С песнями и криками их окружали родные и друзья. Позади них выстроилась ватага мальчишек, которые с гиканьем размахивали маленькими луками и копьями. Некоторые женщины звали воинов и протягивали руки, предлагая себя в качестве награды. Празднование становилось все безудержнее и готово было затянуться глубоко за полночь.

Синтия ощущала себя в круговороте одеял, накидок и кожаной бахромы. Оставленная на произвол толпы, она видела лишь живой лес рук, тянувшихся к ней, касавшихся, сжимавших и щипавших ее. Ей казалось, что руки растут прямо из этих круглых свирепых лиц. Молодые и старые, мужчины и женщины — все они были похожи и все казались злыми. Она сжалась, пытаясь прикрыть лицо.

Тут кто-то схватил ее за рубашку и оторвал клочок. Остальные засмеялись, заулюлюкали и начали рвать лохмотья, оставшиеся от ее одежды. И каждому хотелось заполучить на память прядь желтых волос. Когда ее начали драть за волосы, Синтия, замахав руками, стала кричать от злости, ужаса и слыла. Она намертво вцепилась в ближайшую гриву грубых, похожих на проволоку волос и продолжала тянуть за них и кричать, когда все вдруг рассеялись и над ней нависла чья-то гигантская фигура.

Подняв голову, она увидела живот. Складки, утесы и уступы землистой плоти уходили за ущелье набедренной повязки и нависали над ним, а затем появлялись ниже, переходя в две огромные гладкие колонны ног. Она не видела лица над этой махиной, но человек был так огромен, что она бы не удивилась, будь его плечи окутаны облаками. Нагнувшись, он легко поднял ее и сунул под мышку, точно мешок с мукой. Толпа расступилась перед ними, и великан с глухим топотом пошел по деревне.

Большая часть жилищ была темна и пуста, а силуэты их обитателей были хорошо видны на фоне костра. Пустота улиц и типи пугала Синтию почти так же, как и вопли индейцев. Внезапно девочку охватил дикий страх: ей показалось, что этот гигант собирается ее съесть. Она снова принялась пинаться, визжать и изворачиваться, но это беспокоило его не больше, чем рой летних слепней.

Рядом с одним из типи в тихой части поселка показался тусклый свет. Похититель Синтии отодвинул кожаный полог, закрывавший вход, и обратился к сидевшей внутри женщине:

— Ца-туа, Разбирающая Дом, Странник привел желтоволосую. Пришлось спасать Народ от нее, а то она сама начала собирать скальпы.

Его широкое плоское лицо расплылось в улыбке. Рядом с Синтией вдруг вырос Таббеиока, Рассвет, — короткостриженый мужчина важного вида. Он взял девочку и занес внутрь жилища. В кулаке она все еще сжимала чью-то прядь волос.

— Спасибо, Пахаюка, — тихо произнес Рассвет, протискиваясь мимо. — Разбирающей Дом она пригодится.

— Спасибо, Пахаюка, — донесся из типи женский голос.

Пахаюка, Вступивший в Связь с Теткой, нагнулся, чтобы заглянуть внутрь. Он заслонил собой не только весь вход, но даже края типи.

— Я тут ни при чем. — Его глубокий гортанный голос походил на рокот, доносящийся из-под ходящей ходуном земли. — Поблагодари Странника, когда увидишь, Ара, племянник мой. Поход был долгим. Может быть, ты захочешь сделать ему какой-нибудь подарок за труды.

— Конечно, — ответил Рассвет. — Я так и поступлю завтра, когда буду с ним расплачиваться. Мы боялись, что он не найдет то, что нам нужно.

— Эта вполне подойдет. Она сильная. Хорошая работница получится, — сказал Пахаюка.

Неразборчивые слова летали туда-сюда над головой Синтии, пока она стояла покачиваясь на утоптанной земле, там, куда ее поставил Рассвет. От спертого воздуха в типи и дикой мешанины запахов у нее закружилась голова. Уже почти теряя сознание, она старалась представить, на что будет похожа ее жизнь рабыни. Потом усталость взяла свое, и она без сил повалилась на землю.

Ей казалось, что она смотрела на себя из-под крыши типи, пока чьи-то руки подхватывали и укладывали ее. Что-то тяжелое закрыло тусклый свет и заглушило шум у костра. Она уснула слишком быстро, чтобы почувствовать шестиногих тварей, с которыми делила свое ложе.

Проснулась она поздним утром от криков и визга играющих детей.