Верхом на ветре

Глава 6

Синтия лежала под тяжелой колючей накидкой, вслушиваясь в звуки, доносившиеся снаружи. На какой-то миг ей почудилось, будто она укрыта старым синим одеялом и ей позволили спать дольше, чем обычно. Ее кузины уже проснулись и играли на улице. Она слышала собачий лай и топот проходящих мимо лошадей. Мужчины и женщины смеялись, занятые обычными утренними делами. Перекрывая повседневный утренний шум, снова раздался крик играющих детей. Настораживали только две вещи: она не слышала квохтанья кур и не понимала ни единого слова из тех, что приглушенно доносились из-за кожаной стены, возле которой она лежала.

Что ждало ее там, на утреннем свету, в лагере дикарей? Она сжалась под накидкой, боясь пошевелиться или хотя бы выглянуть. Она понимала, что прятаться так весь день не получится, но все-таки решила попробовать. Солнце уже начало припекать сквозь стену типи. Синтия чувствовала, что часть ее ложа нагревается, а с нее самой начинает струиться пот. Может быть, о ней все забудут и она сможет ускользнуть… Но она слышала, что в жилище кто-то двигался, а значит, скоро ей придется подниматься. Она ощутила ту же потребность, которую ощущала каждое утро, что бы ни происходило. Сейчас сама ее жизнь оказалась в опасности, но все мысли Синтии были о том, как справить нужду. Интересно, где это делают индейцы?

Кто бы там ни был, придется встретиться с ним лицом к лицу и как-то объяснить, что ей нужно. Что они с ней сделают? Что им от нее надо? Ее пугало, что, высунувшись из укрытия, она может встретиться с холодным взглядом Жесточайшего. Раньше она слышала, что индейцы жарят детей и пытают пленных или обращают их в рабов. Неужели ей придется от рассвета до заката таскать тяжести, рубить дрова и выполнять черную работу? Она молилась, чтобы близкие поскорее спасли ее.

Неподалеку были слышны тихие голоса. Раздался глухой стук, затем звук раздуваемого пламени. Синтия напряглась в душной темноте, пытаясь разгадать по тихим неясным звукам, долетавшим до нее, что происходит снаружи: кто эти люди, чем они занимаются и что собираются с ней сделать.

Вдруг она почувствовала, как что-то теплое и живое осторожно пробралось к ней под одеяло и потерлось о ее бок. Она закричала, сбросила одеяло и, отпрянув на другую сторону постели, прижалась спиной к упругой стене, точно кошка, загнанная в угол стаей собак. На тряпье, которым было накрыто сделанное из палок и сыромятной кожи подобие кровати, виднелась небольшая смуглая рука. Она принадлежала девчушке с озорным личиком, блестящими и круглыми, словно пуговицы, глазами. Сквозь приоткрытые губы были видны ровные белые зубы, сверкавшие из-за нависавших на лицо волнистых черных волос.

— Хи, таи! Здравствуй, друг! — сказала она. — Аса Наника, Имя Звезды.

Озорной чертенок указал на свою маленькую голую грудь, рассмеялся и, вытянув руку, коснулся желтых волос Синтии. Та взвизгнула и отмахнулась, продолжая прижиматься к горячей стенке типи, натянутой, будто барабан. Она услышала шум, напоминавший тот, что устраивают готовящиеся ко сну курицы, — кудахтанье, шорох расправляемых перьев и спор из-за насеста. Типи наполнилось людьми. Все они были похожи друг на друга, и пахло от них одинаково. От запаха дыма и пота, кожи и медвежьего жира стало нечем дышать. Снаружи доносился топот ног — это женщины и дети сбегались, чтобы присоединиться к толпе, уже собравшейся у входа. Публика пришла, чтобы увидеть представление, а главная звезда была не одета. Синтия схватила подушку из оленьей кожи и выставила ее перед собой. В этой толпе были и мальчики. Их легко было отличить, ведь на них тоже ничего не было.

— Прочь! Оставьте меня! — кричала она им.

Но они только смеялись, а женщины хихикали, прикрывая рты ладошками. Толпа качнулась вперед под напором тей, кто сгрудился сзади. Воздух стал густым, словно выкипевшая ячменная похлебка. Дети, пролезшие под ногами у взрослых, расселись в первом ряду, глядя на Синтию снизу большими черными глазами. Один из них придвинулся чуть поближе, чтобы дотронуться до нее, и Синтия стала оглядываться по сторонам, ища, чем можно ударить или что можно швырнуть в обидчиков.

Тут женщина, сидевшая в типи, произнесла что-то тихим голосом, и толпа, подавшись назад, начала рассеиваться. Последний сорванец с волосами, торчащими во все стороны, точно у дикобраза, заглянул в хижину, сверкая ровными белыми зубами. Разбирающая Дом прогнала его взмахом бизоньего ребра, которое использовала вместо мешалки. Движение выглядело таким знакомым, что Синтии показалось, будто это ее собственная мать замахнулась большим деревянным черпаком на малыша Джона. На мгновение возникло и тут же пропало ощущение, что она снова дома.

В типи воцарилась тишина, и стало легче дышать. Внутри остались только Разбирающая Дом, мать ее мужа — Похаве, Знахарка и девочка Имя Звезды. Они стояли и смотрели на свою гостью, которая нащупала у кровати тяжелую палку и теперь угрожающе размахивала ею. Волосы Синтии спутались в колтуны и торчали во все стороны, а их концы светились в лучах солнца, просачивавшихся сквозь кожаную стену. Слезы оставили на запыленных щеках соленые дорожки. Ее крепкое тело было напряжено, а один мускул на плече слегка подергивался. Широко открытые голубые глаза казались безумными.

Приближаясь к ней, словно к загнанному в угол опасному зверю, Имя Звезды принялась напевать тихим, спокойным голосом, а Разбирающая Дом и Знахарка стояли в стороне и смотрели. Имя Звезды протянула свою тонкую ручку и дотронулась до запястья Синтии. Легкое прикосновение сняло напряжение. Синтия уронила свою крючковатую дубинку и повалилась на кровать. Она уткнулась в подушку и зарыдала, все глубже зарываясь в одеяло, словно испуганная ящерица в песок.

Маленькая индианка подползла к ней и стащила одеяло. Стоя на коленях у кровати, она обняла Синтию и принялась нежно ее укачивать, разглаживая спутанные, грязные желтые волосы и вытирая ладошкой слезы. Лишь набедренная повязка прикрывала коричневое и глянцевое, точно седло, тело Имени Звезды.

— Ка-тайкай, ка-тайкай, Тохобт Набиту. Не плачь, голубоглазая. Токет. Все хорошо.

Это было первое проявление человеческого тепла, которое Синтия испытала со времени налета на форт. Она свернулась калачиком в тонких коричневых руках, вдыхая сладкий, отдающий дымом запах Имени Звезды. Она прижалась к ней, точно бельчонок к ветке дерева в сотне футов над землей.

— Ми-ne махтаойо, бедная малышка, — сказала Знахарка.

Не вставая с колен, Имя Звезды стала медленно и осторожно отползать от кровати, одной рукой увлекая за собой желтоволосую, все еще сжимавшую подушку. Они опустились на голый утоптанный земляной пол, усеянный примятыми хохолками упрямой травы. Синтия дала вытащить себя к небольшому костерку в центре жилища. Дым лениво поднимался над ним и выходил через отверстие, смутно видневшееся примерно в пятнадцати футах над землей.

Синтия огляделась. Обвыкнувшись с конической формой типи, она поняла, что по размеру оно не уступало хижине, в которой она жила в форте. В мощном луче утреннего солнечного света, прямым монолитным столбом врывавшегося через открытый вход, плясали пылинки. Вдоль округлой стены стояли три приподнятых над землей кровати, на которых были свалены меха и накидки из бизоньей кожи. Свет, проникавший сквозь полупрозрачные стены, теплым золотистым туманом окутывал груды мешков и пузатых сундучков из сыромятной кожи.

На одной кровати валялась недошитая рубашка из гладкой мягкой замши. Торчащее из шва костяное шило от частого использования стало гладким, словно слоновья кость. На куске шкуры возле костра лежали мешалка, сделанная из ребра животного, миска из черепашьего панциря и большой мясницкий нож. К колышку, приделанному к одному из шестов, поддерживавших типи, было прикреплено простое квадратное зеркало. В его деревянной раме были пробиты отверстия, видимо, для того, чтобы просунуть сквозь них перья. Оружие висело на колышках, как и одежда, часть которой была перекинута через веревку, натянутую между шестами. Все вокруг пропиталось запахом жареного мяса.

Прикрываясь подушкой, Синтия со страхом посмотрела в сторону входа. Через овальное отверстие она увидела обычную жизнь лагеря. Никто не смотрел в ее сторону, а перед тремя обитательницами типи стесняться не имело смысла. Разбирающая Дом была невысокой пухленькой женщиной с плоским круглым лицом и застенчивой улыбкой; Знахарка — старше, выше, более худая и с добрыми глазами. Имя Звезды сидела на полу, обхватив руками коленки, словно пыталась сдержать волнение, в которое ее приводили желтые волосы гостьи. Блеск в глазах превращал ее в чертика, готового вот-вот выскочить из табакерки.

Жилище выглядело так, словно по нему пронеслась буря и уцелевшие обитатели все еще жили среди разрухи. Но Синтии все это было знакомо. Если не считать округлых стен, сходившихся к отверстию для дыма, и выходящих через него шестов, служивших опорой, типи не слишком отличалось от той хижины, из которой ее увезли. Инструменты и одежда выглядели просто, но были сделаны искусными руками, а те, кто ими пользовался, видимо, о них заботились и очень ценили. Все вещи находились там, где их удобнее всего было достать в случае нужды, и их хозяин не отличался притязательностью.

Разбирающая Дом протянула Синтии заостренную палочку с куском почерневшего мяса. С него, оставляя на земле темные пятна, стекали капли жира. Девочка прокусила хрустящую обугленную корочку и впилась зубами в розовое сочное мясо. Стирая жир и золу пальцами и тут же вытирая руку о бедро, она ела мясо прямо с палочки. Присев на корточки, она запустила пальцы в комок кукурузной каши, серой массой лежавшей на блюде из коры. Основными приправами к еде оказались песок и мелкие щепки, но даже такая еда позволила заполнить болезненную пустоту в желудке. А если бы отыскался еще и туалет, Синтия была бы вполне довольна.

Разбирающая Дом отыскала среди углей раскаленный камень, подцепила его широким концом мешалки и бросила в наполненную водой посудину. Когда шипение прекратилось, она обмакнула кусок тряпицы в согретую воду и принялась оттирать слои грязи, жира, черной краски и засохшей крови со своей новообретенной дочери. Знахарка развязала небольшой, красиво расшитый бусинами мешочек с подкладкой из свежих листьев. Выудив оттуда какую-то ароматную мазь, она стала втирать ее в еще не зажившие порезы и царапины девочки.

Имя Звезды, незаметно выскользнувшая из типи, когда Синтия ела, неожиданно вернулась. Одной рукой она тащила за собой мать, в другой держала длинную полосу материи. Это была одна из ее набедренных повязок — подарок для желтоволосой. Ее мать Тухани Хуцу, Черная Птица, пробормотала приветствие и осталась стоять у входа. Она старалась не заслонять свет, пока остальные хлопотали вокруг нового ребенка. Черная Птица была плотнее и еще застенчивее своей младшей сестры, Разбирающей Дом, и, казалось, предпочитала изображать предмет интерьера.

Пока Имя Звезды и Разбирающая Дом показывали Синтии, как наматывать набедренную повязку, Знахарка порхала вокруг. Она напевала какую-то песенку тихим высоким голосом, словно исходившим откуда-то из ее носа. Она то подходила к Синтии, прикладывая к ее спине и груди длинную кожаную ленту, то отходила, завязывая на ленте узелки в разных местах. Девочка стояла, разведя руки в стороны, и смотрела, как вокруг ее бедер оборачивают тонкую полоску набедренной повязки.

Она никак не могла понять, чем занята старуха. Знахарка чем-то напомнила ей бабушку. Она была не такой толстой, как другие женщины, а лицо ее было узким, с резкими чертами. Ее глаза напоминали два темных омута, в которых отражался солнечный свет. Вокруг них разбегались морщинки — словно смех, переполняя глаза, стекал по щекам. Синтия робко протянула руку и дотронулась до ее руки, чтобы убедиться, что загорелая кожа Знахарки похожа на ее собственную. На ощупь она напоминала кожу ее бабушки — словно грубая хлопчатобумажная ткань вытерлась и стала гладкой от времени. Как и у бабушки Паркер, у Знахарки пальцы были длинные и ловкие, а ладони — мозолистые. Это были сильные и нежные руки целительницы. Она улыбнулась Синтии, легонько коснулась щеки девочки тремя тонкими пальцами и вернулась к своей ленте.

Затем Разбирающая Дом принялась за волосы Синтии. Она попыталась расчесать их щеткой, сделанной из дикообразьего хвоста, натянутого на деревянный брусок. Не вставая с колен и шумно дыша прямо в щеку Синтии, она положила одну руку на голову девочки и другой стала распутывать колтуны в ее золотистой гриве. Имя Звезды потрогала один локон Синтии, а потом подняла его повыше, чтобы лучше рассмотреть на свету.

С другой стороны от Синтии продолжала свое дело Знахарка: она приложила ленту, распухшую от многочисленных узелков, к стопе девочки. Та хихикнула и начала приплясывать от щекотки. Она уже и так переминалась с ноги на ногу, испытывая потребность облегчиться. Давление в мочевом пузыре становилось болезненным. Сколько еще она сможет терпеть? Как объяснить им эту простейшую потребность?

Разбирающая Дом похлопала ее по плечу щеткой, чтобы заставить стоять смирно, и начала заплетать косы. Синтия смотрела прямо перед собой, не осмеливаясь глядеть в лицо женщины, которое было так близко. Хотя ей не могло не нравиться это лицо. У Разбирающей Дом были большие печальные, чуть раскосые глаза лани. Ее узкий рот был будто растянут, и его концы упирались в круглые щеки. Прямой орлиный нос придавал луноподобному лицу вид, преисполненный достоинства и мудрости.

Имя Звезды воткнула в тонкую косичку на макушке Синтии воронье перо, а потом вместе с Разбирающей Дом вплела голубые ленты в две косы по бокам. Синтия подивилась, откуда они взялись. Неужели их сняли с умирающей дочки кого-нибудь из поселенцев? Синтия надеялась, что их просто выменяли у Торговца.

Закончив наконец возиться с лентой, тупым концом палочки, который она обмакнула в густую краску, Знахарка провела красную линию вдоль пробора желтоволосой девочки. Потом женщины, сидя на корточках, долго любовались своей работой. Непривычная к такому вниманию, Синтия робко склонила голову.

Разбирающая Дом с кряхтением поднялась и пошла за зеркалом. Она двигалась так, будто брела по глубокой грязи, покачиваясь из стороны в сторону и еле поднимая ноги. Она принесла толстое квадратное зеркало в рамке, и Синтия услышала звон ярких металлических колокольчиков и шорох медленно вращавшихся перьев, подвешенных на тонких ремешках. Взглянув на себя, она вскинула руку к волосам, напуганная красной полоской. На мгновение ей почудилось, что это кровь, что их доброта была лишь коварной уловкой, чтобы заколдовать ее, а потом подло разрезать. Потом она вспомнила о краске и еле заметно улыбнулась. Глядя на их радостные лица, она почувствовала себя виноватой в том, что могла о них плохо подумать.

— Ца-туа, Разбирающая Дом. — Женщина ткнула себя пальцем в грудь, заколыхавшуюся, словно два паруса. — Ца-туа.

— Чатуа? — Синтия попыталась сложить губы и быстро выговорить незнакомое слово, как это сделала женщина.

— Ца-туа. — Разбирающая Дом хлопнула себя по груди обеими руками.

— Ца-туа. — Синтия схватывала на лету. — Аса Наника, — добавила она, протянув руку и слегка дернув Имя Звезды за блестящие черные волосы.

Даже Черная Птица, все еще стоявшая у входа, рассмеялась, прячась за куском оленей кожи, который она жевала, — это была часть процесса выделки.

Вперед выступила высокая худая женщина.

— Похаве, Знахарка, — сказала она.

Синтия торжественно протянула руку Знахарке для рукопожатия. Та не поняла значения жеста и прижала ее руку к сердцу. Синтия пальцами почувствовала, как оно бьется в груди Знахарки, словно пойманная птица в костяной клетке. Потом Имя Звезды потащила ее, чтобы представить матери.

— Тухани Хуцу, Черная Птица.

Та кротко кивнула и застенчиво улыбнулась, не переставая жевать шкуру.

Теперь Синтия знала их всех по именам, но они не знали ее.

— Синтия, — сказала она, указав на свою бледную грудь. — Меня зовут Синтия.

— Цини-тия? — Они рассмеялись и затараторили.

— Что в этом смешного? — Она топнула ногой и крепко обхватила себя за локти, не в силах понять, что же в ее словах их так развеселило.

Они смеялись над тем, что она сказала, или над тем, кто она такая? Ей снова захотелось разрыдаться от одиночества и горя.

— Цини-тия. — Разбирающая Дом обхватила ее сильными, пухлыми загорелыми руками и обняла, оторвав от земли и лишив возможности двигаться. Прижатая к грубой оленьей коже, она уперлась руками в живот женщины, от которой пахло дымом и лошадьми, пылью и диким луком.

«Боже, только не дай мне обмочить себя и эту женщину. За это она меня убьет».

Синтия закрыла глаза и стиснула зубы, напрягшись так, что свело мышцы. Когда Разбирающая Дом поставила ее на пол, девочка услышала, что ее имя передается из уст в уста. Она даже не знала, что оно означает: Цини-тия — Почти Взрослая. Для ее новой семьи это было прекрасным знаком. Имя Звезды взяла Синтию за руку и весело припустилась к двери, болтая так, будто новая подруга могла понять каждое ее слово. Синтия уперлась ногами с такой силой и так неожиданно, что Имя Звезды чуть не опрокинулась на спину.

— Ну уж нет! Я туда не выйду!

Она знала, что маленькая индианка ее не понимает, но ей было все равно. В конце концов, им же было все равно, что она не понимает их. Ее губы вытянулись в тонкую упрямую линию, как у всех Паркеров. В ту самую линию, без которой ее семья не смогла бы пройти тысячу миль через пугающую глухомань. Снаружи ее ожидало целое племя дикарей, только и ждущих, чтобы начать хватать ее, дразнить и швыряться чем попало, как они это делали прошлым вечером. Она решила оставаться на месте, даже если придется ходить под себя. Ей уже не раз приходилось так делать с тех пор, как эти люди ее похитили.

К тому же на ней не было одежды. В наготе она казалась себе совсем беззащитной. Что бы сказала мама? Или отец? Она моргнула и тряхнула головой, чтобы отогнать образ отца, каким она видела его в последний раз. Что бы сказал дедушка? Ей послышался голос пресвитера Джона, говорившего о пристойности на проповеди во время вечерней службы. Его глубокий, рокочущий бас всегда напоминал ей гром пушек, разрушающих силы Сатаны, Слушая его, она обычно пригибала голову, но скорее не из почтения, а чтобы убраться с линии огня.

«И убоялся, что я наг, и скрылся. Бытие, глава третья, стих десятый».

Набедренная повязка была не просто неудобной — она была постыдной. Ее замотали в какую-то пеленку. Если бы малыш Джон увидел ее сейчас, он бы рассмеялся. Грубая шерсть кололась и туго сдавливала верхнюю часть бедер. К тому же ноги, грудь и зад оставались голыми, и девочка чувствовала, как они начинают зудеть от стыда. Убежать от кого-нибудь в этой штуке тоже было невозможно — она щекотала ноги. А еще Синтия могла свалиться. Что будет, если лопнет шнурок или она зацепится за какой-нибудь шип и сорвет ткань? Или если от солнца на ее плечах и лице появятся веснушки, не подобающие приличной девочке?

Она попятилась от входа, но наткнулась на твердые руки Разбирающей Дом, упершиеся в ее лопатки. Ноги девочки оставляли борозды на земле, пока ее толкали и тащили к двери под одобрительные возгласы Черной Птицы и Знахарки. У самого выхода она покачнулась, словно птенец, которого вот-вот вытолкнут из гнезда. Звуки лагеря — лай, ржание, крики, стук, скрежет и смех — становились все громче.

— Меа-дро, Цини-тия. Пойдем! — Имя Звезды улыбнулась и потянула ее за руку.

Синтия выглянула наружу и сделала несколько шажков навстречу солнечному свету. Она осмотрелась, готовая броситься под защиту прохладного, темного жилища. Девочка дрожала на солнце и все ждала, что небеса разверзнутся, явится Господь и примется бранить ее за бесстыдство.

Шагая все дальше, навстречу дневному свету, Синтия смутно чувствовала, будто ее, беспомощную, уносит быстрый и глубокий поток. Когда она обернулась, типи показалось ей таким же чужим и неприветливым, как и все вокруг. Все типи выглядели совершенно одинаковыми и напоминали пузатые шишаки, разбросанные среди дубов, чахлых мескитовых деревьев и зарослей опунций на высоком плато. Но на типи, из которого она только что вышла, было нарисовано большое желтое солнце, и она постаралась как следует это запомнить.

Она запомнила форму высокого пекана, росшего позади жилища, и установленной рядом стойки для сушки мяса. У той было три шеста, на которых вялились полоски мяса, в то время как у остальных стоек было по два шеста. Она давно начала изучать местность и ориентироваться по любым окружающим предметам, которые встречались на пути. Слишком легко было перепутать типи, и это ее пугало.

Разбирающая Дом, Черная Птица и Знахарка последовали за детьми. Наблюдая за ними, они выстроились перед типи: Знахарка посередине, а сестры — по бокам от нее, словно развернутая книга. Их уверенный вид и улыбки немного успокоили Синтию — она была не совсем одинока.

Лагерь жил обычной жизнью. Никто над ней не издевался. Никто не толпился вокруг. Ни на мгновение не прервался размеренный скрип костяных скребков в руках женщин, склонившихся над растянутыми по земле шкурами. Среди них бегали дети, за которыми по пятам следовали щенки и молодые псы, считавшие, что они все — одна стая. Время от времени кто-то из собак прыгал ребенку на грудь и сбивал его с ног, и тогда они с рычанием и смехом начинали возиться в пыли. У животных постарше времени на игру не было. Они постоянно патрулировали лагерь в поисках отбросов и для защиты своей территории. Мужчин в лагере было мало — в основном встречались старики, завернутые в накидки из бизоньих шкур и сидящие группками на жарком солнце.

«Другие дети тоже не одеты».

Наскоро оглядевшись, она поняла, что на ней, в отличие от большинства детей ее возраста или младше, есть хотя бы набедренная повязка. Но теперь уже было неважно, голая она или нет, — Синтии нужно было срочно выяснить кое-что. Она попыталась это сделать с помощью жестов и гримас, после чего Имя Звезды наконец повела ее в туалет, которым оказались несколько тысяч квадратных миль окрестностей.

Синтия неверно рассчитала движение, и «гризли» вцепился в нее, Mo-пе, Сова, сложением напоминала медвежонка, и Синтия взвизгнула, когда сильные загорелые пальцы впились в бока и принялись пощипывать и щекотать, пока она корчилась и извивалась на земле. Она барахталась в пыли, не в силах встать от смеха. Тем временем другие дети бросились хватать пригоршнями песок — «сахар», который защищала Сова. Те, кого пощекотали, выбыли из игры и сидели в сторонке, наблюдая за остальными. Когда «медведь» съел их всех, дети повалились в кучу друг на дружку, тяжело дыша от смеха и утренней жары. Некоторые принялись вытряхивать из набедренных повязок песок, который забился в них во время игры или был туда спрятан намеренно. Все они были покрыты густым слоем красной пыли, на которой капли пота оставляли влажные дорожки. Волосы тоже запылились и липли к влажным раскрасневшимся лицам и шеям. Синтия просеивала мелкий песок сквозь пальцы и наблюдала за Именем Звезды. Они были знакомы меньше недели, но она знала — ее подруга недолго будет тихо сидеть на одном месте. Она оказалась права. Имя Звезды вскочила на ноги и побежала в сторону реки.

— Меа-дро, пойдем!

Клубок из голых тел рук и ног начал извиваться и лягаться — дети спешили распутаться и догнать ее. Они бежали по деревне, завывая точно стая бешеных волков, сверкая голыми красными задами и мозолистыми пятками. Они перескакивали через утварь и костры, словно через барьеры, разбрасывая вещи и разгоняя сцепившихся между собой псов. Впрочем, собаки и так прекращали грызню и кидались к опрокинутым стойкам с мясом. Женщины, оставив скребки для шкур и шитье, старались отогнать их от еды. Тах-а-нет. Смеющаяся, мать Совы, ухватила кусок бизоньего мяса, который стащила собака, и дернула на себя. Пес на другом конце куска вцепился в мясо покрепче и начал трясти головой, пытаясь вырвать его из руки, но с женщиной ему было не управиться. Ловким движением она отцепила собаку, наградив ее крепким пинком по костлявым ребрам. Пес отступил, поджав облезлый хвост, а женщина повесила мясо на место досушиваться.

Когда облако красной пыли рассеялось, словно дым на ветру, женщины отряхнули рукоделия и вернулись к работе, смеясь и переговариваясь как ни в чем не бывало. Старики снова раскурили трубки и принялись вспоминать, на чем прервался рассказ. Игроки же, плотными кучками столпившиеся вокруг игральных костей, и вовсе не отрывались от своего занятия.

Синтия бежала вместе с остальными туда, где заканчивался лагерь и где мягко струилась меж высоких известняковых берегов прохладная река. Чтобы догнать Имя Звезды, она бежала изо всех сил, перепрыгивая через камни и кусты и уворачиваясь от шипов обманчиво хрупких бледно-зеленых мескитовых деревьев. Она чувствовала, как под кожей растягиваются и перекатываются мускулы. Она была антилопой, скаковой лошадью, испуганным зайцем, вольно скачущим по равнине. Она запрокинула голову и завыла волком от переполнявшей ее радости. Веснушки, стыд, неподобающее поведение — все это не имело значения. Старые правила здесь не действовали, а новые казались немногочисленными и простыми.

Миновав последние типи, они приблизились к обрывистому берегу. Внизу, скрытая вершинами деревьев, текла река. Синтия была так высоко, что не удивилась бы, если бы рядом проплыли облака. Далеко внизу до самого горизонта простирались холмы, поросшие развесистыми дубами. Их волнистые ряды меняли цвет от зеленого до темно-синего и по мере удаления становились все менее отчетливыми, пока последний не сливался с небом. Синтия почувствовала себя птицей, парящей над миром и способной смотреть на сотню миль в любую сторону.

Дети перевалили через край обрыва и побежали вниз по крутой тропинке, петлявшей по можжевеловой роще. Синтия ухватила пригоршню мелких, твердых и словно подернутых патиной можжевеловых ягод и принялась швырять ими в Сову и Имя Звезды. Какие-то крошечные невидимые цветы наполняли воздух ароматом роз. Синтия бежала, ставя ноги большими пальцами внутрь, как ее научила Имя Звезды. Разбирающая Дом сшила ей пару мокасин, которые натирали ноги, пока девочка не научилась слегка косолапить при ходьбе.

Они бежали по узкому красному песчаному пляжу у подножия утеса и перелезали через валуны, пока не оказались у глубокой заводи. Вода здесь проходила через камни, обрамлявшие заводь, и стекала небольшим водопадом по гладкой серой известняковой поверхности, воссоединяясь с основным потоком. Плотная темно-зеленая завеса пеканов, нависавших над заводью, позволяла солнечному свету согревать лишь несколько небольших участков на прохладных камнях.

Первые нагие тела, словно туча стрел, полетели с валунов в самую большую заводь. Синтия остановилась, вновь вспомнив о своем воспитании. Набедренная повязка мало что прикрывала, но спасибо и на этом. Имя Звезды и Сова вынырнули, фыркая и плеская водой друг на друга. Сова выбралась на берег и прыгнула снова, подогнув короткие сильные ноги и стараясь угодить в Имя Звезды. В поднявшейся волне всплыла толстая черная змея — водяной мокасин. Она скользнула к противоположной стороне заводи и скрылась среди камней.

Брызги от прыжка Совы окатили грудь и щеки Синтии — и решение было принято. Она сбросила мокасины, оставила на берегу набедренную повязку и, зажав нос, прыгнула вслед за подружками. Ей не пришло в голову, что она не умеет плавать. Оказавшись под водой, залившей рот и глаза, она отчаянно задрыгала ногами, пытаясь найти опору. Оттолкнувшись от твердого каменистого дна, она выскочила на поверхность, но, едва успев вдохнуть, снова ушла под воду. Сильная рука ухватила ее и потащила вверх. Улыбаясь, Сова держала Синтию, пока та отплевывалась и барахталась. Имя Звезды перевернулась на спину и выпустила изо рта фонтанчик воды. Ее волосы облепили голову.

Дети скользнули, точно выдры, по гладкому каменистому склону в следующую заводь. Подплыв к краю, они выбрались и побежали, чтобы нырнуть и повторить все заново. Имя Звезды нашла толстую лозу, свисавшую с ветки дерева над водой, и целый час они качались на ней. Они забирались повыше и, визжа и дрыгая ногами, прыгали прямо в воду.

Наконец Имя Звезды, Сова и Синтия вылезли на холодный плоский валун на краю заводи. Свесившись с его края наподобие бурых морских моллюсков, друзья Синтии набрали полные руки песка и начали втирать его в свои волосы. Они схватили Синтию и, не обращая внимания на сопротивление, вытащили из ее волос ленты и намокшее перо и стали крепкими маленькими пальцами втирать песок в ее голову. Кожу щипало, но она становилась чистой — точь-в-точь как котелки, которые они с матерью натирали до блеска таким же способом.

Они окунулись, чтобы смыть песок, вылезли на берег и улеглись на островке солнечного света. Дети съели по пригоршне сушеного винограда и несколько кусков пеммикана, которые Имя Звезды и Сова успели прихватить, пробегая по лагерю. Синтия нашла свою набедренную повязку, но не стала ее надевать, Лежать голой на солнце — пожалуй, это была самая безрассудная вольность в ее жизни, и она хотела подольше насладиться этим моментом. Вскоре она задремала, словно котенок на теплой траве, в то время как остальные продолжали играть.

Когда поднялся холодный ветер, они вылезли из реки, дрожа, точно мокрые собаки, их пальцы сморщились от долгого пребывания в воде. Синтия отвернулась от проходивших мимо мальчиков. Их маленькие сморщенные пенисы торчали между ног, словно мышиные носы. Некоторые из них обтерлись пучками травы и неспешно одевались. Другие отправились в лагерь нагишом, держа в руках волочащиеся в пыли набедренные повязки. Синтия дрожала в прохладной тени можжевельников, пока они карабкались вверх по склону.

Синтия и Имя Звезды оставили Сову у ее типи на краю деревни и, взявшись за руки, двинулись по огромному лагерю в сторону дома. Три сотни жилищ Ос, кочевого отряда Паха-юки, растянулись на целую милю вдоль обрыва, — некоторые семьи или группы семей предпочитали ставить свои типи чуть в стороне от других. Если бы не Имя Звезды, Синтия точно заблудилась бы.

— Йо-о-хобт па-пи! Желтоволосая!

Имя Звезды выпустила руку Синтии и повернулась к своему семилетнему брату Пагат-су, Потоку, и его приятелям. Синтия вдруг поняла, что в лагере было очень мало мальчиков старше Потока. Должно быть, они уходили играть куда-то далеко.

Имя Звезды зло посмотрела на него и бросила:

— Та-ма, брат.

Это слово Синтии уже было знакомо. Имя Звезды как-то утром показала на брата. Вернее, на его спину, когда он убегал с друзьями. Но сейчас их дорожки пересеклись впервые. Кричащие дети облепили Потока, словно железные опилки магнит. Он так же, как и сестра, походил на чертенка, только злого. Синтия ждала беды. Имя Звезды приходилась Потоку родней, а эти дети, возможно, были и ее друзьями. С чего ей страдать из-за чужачки, да еще и такой необычной? Синтия огляделась в поисках пути к типи Разбирающей Дом. Она была длинноногой и высокой для своего возраста. Им придется как следует за ней побегать.

Имя Звезды наклонилась и подняла из груды камней у ее ног большой кусок шоколадно-коричневого сланца. Она потерла поверхность камня большими пальцами и с рассеянным видом покачала его в руке, прикидывая вес. Изящным плавным движением она замахнулась — и камень полетел в голову Потока. Тот взвизгнул. Остальные мальчишки тут же утратили к ним интерес и бросились врассыпную.

— Тама куйанаи, братец-индюк! — крикнула она брату и подняла еще один камень. Поток пустился наутек, оглядываясь на сестру, словно это унижение причинило ему боль не меньше, чем камень. Над самым ухом Имени Звезды просвистел очередной снаряд, который зацепил пятку Потока, заставив его прибавить ходу и скрыться вслед за своим отступившим войском. Девочка обернулась и увидела, как Цини-тия со зловещим видом переложила в правую руку новый камень и приготовилась его запустить. Имя Звёзды рассмеялась и захлопала в ладоши.

— Токет, — сказала она. — Все хорошо.

Синтия ухмыльнулась в ответ:

— Киима, идем!

Взявшись за руки, они принялись расхаживать по деревне. Обойдя одно из жилищ и оказавшись на открытом пространстве посреди лагеря, Синтия вдруг остановилась, рванув Имя Звезды назад. Перед большим типи Пахаюки сидели Орел, Странник, Пахаюка, Бизонья Моча и Жесточайший. Имя Звезды направилась прямо к ним. Синтия позволила подтащить себя поближе только потому, что сопротивление привлекло бы еще больше внимания. Глаза Жесточайшего были полуприкрыты и, как всегда, враждебны. Его худое напряженное тело, казалось, было готово лопнуть от переполнявшей его злобы. Как могла Имя Звезды так запросто с ними болтать?! Они все были чудовищами, убийцами! Они убивали женщин и детей! Синтия с удивлением смотрела, как Имя Звезды в лицах разыгрывает стычку с Потоком и его приятелями, идеально подражая желтоволосой, вплоть до акцента в тех немногих словах языка команчей, которые она знала. Орел, Пахаюка, Бизонья Моча и даже Жесточайший смеялись.

Странник даже не улыбнулся. Он словно вообще не слушал Имя Звезды. Он сидел, прислонившись спиной к вьючному седлу и скрестив ноги перед собой, и с серьезным, спокойным видом смотрел на Синтию. Его взгляд скользил вниз-вверх вдоль ее тела, упираясь в глаза и задерживаясь на них. Казалось, он пытался прочитать ее мысли. Она опустила голову, изучая землю под ногами и чувствуя его взгляд на своих голых ногах и груди. Ее загорелая кожа порозовела еще сильнее.

Ей захотелось свернуться в клубок, как броненосец, исчезнуть в пыльном вихре, умереть — что угодно, только не стоять беспомощно, пока он с серьезным выражением лица потешается над ней.

Синтия развернулась и медленно пошла прочь, таща за собой Имя Звезды. Она старалась не хромать, хотя мокасины натерли ноги, потому что в течение дня она иногда забывала косолапить при ходьбе. И всякий раз, оборачиваясь, она видела, что он следит за ней взглядом. На ходу она сжала кулаки. Она ненавидела его. Ненавидела его даже больше, чем того злобного маленького человечка, Жесточайшего. Она хотя бы знала, о чем думал Жесточайший. Пусть он и хотел ее убить, но он не унижал ее. Болтовня Имени Звезды вдруг стала ее раздражать, потому что единственное слово, которое Синтия могла разобрать, было Нокона — Странник. Она могла бы рассказать Имени Звезды о Страннике, если бы только умела говорить на языке подруги.

В бледном вечернем свете боевые щиты, гордо стоящие на тонких треногах, напоминали призраков. При их виде живот Синтии свело от страха.

Она помнила эти щиты с трепещущими перьями в руках раскрашенных налетчиков. Они преследовали ее по равнине, словно стая страшных, жестоких птиц.

Когда показалось типи с ярко-желтым солнцем, Синтия едва не бросилась бежать. Имя Звезды помахала ей рукой и отправилась к своему жилищу, стоявшему неподалеку.

Разбирающая Дом сидела на улице и в наступающих сумерках чинила небольшие мокасины. Она похлопала ладонью по лежащей рядом с ней толстой бизоньей шкуре. Девочка послушно села, обхватив руками колени, чтобы согреться. Ночной ветер становился все свежее, и Синтия начала дрожать. Разбирающая Дом с кряхтением встала и вошла в дом. Когда она вернулась, в руках у нее была красивая коричнево-белая накидка из кроличьих шкурок, обшитая бахромой из белых горностаевых хвостиков. Женщина накинула ее мехом внутрь на плечи Синтии.

Накидка была явно сшита на ребенка, но Разбирающая Дом никак не могла этого сделать за один день. А может, она принадлежит Имени Звезды? Синтия посмотрела на накидку, погладила шелковистый мех и прижалась к нему одной щекой. Прохладный мех впитал тепло ее тела почти сразу и теперь, казалось, излучал его, касаясь ее кожи. Никогда еще у Синтии не было такой красивой и теплой одежды.

— Спасибо, Ца-туа, — сказала она по-английски.

Есть ли в языке команчей слово «спасибо»? Она высунулась из-под накидки и увидела в огромных темных глазах Разбирающей Дом слезы. И вдруг она поняла, кому принадлежала эта вещь и почему Разбирающая Дом хотела взять ее к себе. Глаза Синтии защипало, и круглое доброе лицо Разбирающей Дом расплылось. Девочка схватила широкую натруженную ладонь женщины и крепко ее сжала.

— Все хорошо, Ца-туа. Токет. — Она перебрала весь свой небогатый запас слов языка команчей в поисках нужного, которое узнала, играя в гризли и сахар, когда Имя Звезды изображала мать, защищающую детей от медведя. — Токет, Пиа. Все хорошо, мама.

Она поняла, почему Разбирающая Дом была такая тихая и печальная. Даже в окружении своего народа, друзей и родственников Цатуа была одинока, оплакивая собственное потерянное дитя. Синтия хорошо это понимала — такое часто случалось в этих краях.

Какой была та, другая дочь? Чего Разбирающая Дом ожидала от Синтии, белой девочки, которая не могла даже поговорить с ней? Быть может, выучив язык, она сможет объяснить, что ее собственная мать тоскует и нуждается в ней. Быть может, Разбирающая Дом поймет и отпустит ее. Но пока ее не спасут или пока она не сможет бежать, Синтия постарается дарить этой женщине радость.

Глава 7

Зачем Разбирающая Дом готовит столько еды? Большой помятый медный котел, подвешенный на треноге над огнем, был полон крупных кусков мяса. Варево, покрытое густой бурой пеной, бурлило и испускало пар. Женщина попросила Синтию обтереть грязь с диких луковиц, сложенных в кучку перед ней, потом срезала засохшие верхушки и бросила лук в котел. От аромата, поднимавшегося с клубами дыма к черному отверстию в крыше типи, у Синтии потекли слюнки, а запах кофе, гревшегося с краю костра, заставил вспомнить о доме.

— Кака, лук. Too-па, кофе. — Не отрываясь от работы, Разбирающая Дом называла все предметы в жилище, повторяя каждое слово до тех пор, пока Синтия не научится его произносить.

Время от времени она поднимала предмет и спрашивала:

— Хакаи! Что это?

И Синтия ей отвечала. Это было начало. Но как будет по-индейски «одиночество», «тоска по дому», «страх»? Когда она узнает эти слова, чтобы рассказать Разбирающей Дом, как сильно она хочет вернуться домой?

Прошло уже много часов с тех пор, как она вместе с Совой и Именем Звезды перекусила у реки сушеным виноградом и пеммиканом. В животе у нее урчало, а запах, исходивший от котла, был невыносимо соблазнителен. Она не знала, когда они будут ужинать. Было, наверное, уже около девяти вечера. Синтия выловила плоской мешалкой кусочек мяса, подула на него, чтобы остудить, а потом взяла пальцами и съела. Девочка виновато посмотрела на Разбирающую Дом, но та только улыбнулась.

Синтия скучала по Имени Звезды, но не решалась выйти из хижины, чтобы поискать ее в темноте. Она не знала, как спросить разрешения выйти, да и просто как спросить разрешения. Имя Звезды никогда ни о чем не спрашивала. Она просто брала то, что ей нужно, и так же легко отдавала. Одно из ее простых платьев было сейчас надето на Синтии поверх набедренной повязки. А еще она принесла подруге запасную пару мокасин. Синтия пошевелила пальцами в обуви. Она не могла понять, как женщины могут быть так добры, а мужчины так жестоки. Во всяком случае, большинство мужчин. Рассвет, муж Разбирающей Дом, не был жестоким, как и тот большой толстяк, Пахаюка.

Рассвет сидел на низкой постели напротив входа и мастерил стремена, натягивая мокрую сыромятную кожу на гнутые деревянные рамки. При высыхании кожа сжималась и облегала дерево, словно кора. В тусклом свете костра он сидел, склонившись над работой, и черные волосы скрывали его лицо. Разбирающая Дом что-то говорила мужу, и ее речь журчала, словно горный ручей, бегущий по камням. Время от времени Рассвет прерывал ее речь ворчанием, и Синтия никак не могла понять, слушал ли он вообще свою жену.

Полог, закрывающий вход в типи, заколыхался, словно на него налетел мощный порыв ветра, откинулся, и внутрь стал протискиваться Пахаюка. Плечами он зацепил края входа, которые с шумом вернулись на место, от чего кожаные стены типи содрогнулись и пошли рябью. Тяжело ступая по земляному полу, он размахивал руками и громко ворчал. Похоже, он считал, что вход в типи можно было бы сделать и побольше. Из-за раскачивающейся походки мускулы на его спине и плечах напоминали огромные камни, перекатывающиеся в кожаном мешке. Проходя мимо, он похлопал Разбирающую Дом по пухлой руке и прорычал ей что-то, от чего та хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Когда он присел на кровать рядом с Рассветом, кожаные ремни громко заскрипели, а палки в середине ложа слегка прогнулись. Пахаюка сдвинулся к краю, где опора была более надежной, и откинулся на спинку у изножья кровати. Почесав грудь одной рукой, другую он запустил под длинную кожаную рубаху, чтобы поудобнее пристроить свою набедренную повязку. Протяжно и раскатисто рыгнув, он начал показывать, как правильно обшивать стремена.

Он произвел в тихом жилище такой переполох, что Синтия не сразу заметила появившуюся вслед за ним девушку лет пятнадцати на вид. Та вошла тихо и грациозно, словно опавший лист, занесенный ветром в дверь. Лишь негромкий мелодичный перезвон колокольчиков заставил Синтию обратить на нее внимание, и она уставилась на гостью, разинув рот. Ца-ва-ке, Ищущая Добра, была слишком хороша, чтобы не выделяться среди остальных молодых женщин племени. Черты ее лица, от изящного округлого подбородка до круто изогнутых черных бровей, были словно вырезаны из дерева рукой мастера, а потом отполированы до блеска.

На ней был костюм из замши приглушенного желтого цвета. Юбка обтягивала узкие бедра, скользя по ним при ходьбе. Она закрывала длинные ноги по бокам и имела дугообразный вырез до колен спереди и сзади. Густая бахрома вдоль боковых швов покачивалась при каждом движении. На узкой талии сквозь бахрому расшитого бусами пончо проглядывал полумесяц золотистой кожи. Вырез пончо был глубоким, почти доходившим до упругой маленькой груди. На нее волнами ниспадали тяжелые пряди распущенных волос — настоящей черной гривы, переливающейся, точно вороново крыло.

— Хи, таи. Ца-ва-ке, — тихо сказала девушка, назвав себя и повернувшись лицом к Синтии. Ноздри ее слегка раздувались, как у необъезженной дикой лошади.

— Хи, таи. Цини-тия.

«Здравствуй, новый друг. Но можно ли подружиться с такой красавицей?»

Ищущая Добра плавно пересекла жилище, скрестила безупречные ноги и села так легко и непринужденно, будто капля воды стекла по ветке. Синтия попробовала сесть так же. Она обхватила колени руками и закуталась поплотнее в кроличью накидку, чтобы ее простое платье не было так заметно. Она казалась себе замухрышкой рядом с Ищущей Добра. Кто эта девушка? Дочь Пахаюки? Надо бы спросить у Имени Звезды, когда они увидятся. Много о чем надо спросить у Имени Звезды — жаль только, что так мало можно понять.

В этот момент в типи вошли Имя Звезды и Черная Птица, окутанные облаком пара, поднимавшимся от тяжелого котла, который они тащили вдвоем. Чтобы удержать котел со своей стороны, Имя Звезды изо всех сил обеими руками вцепилась в оплетенную кожей металлическую ручку, так что костяшки пальцев побелели. Вместе с ними ввалился и Поток, сновавший вокруг, чтобы ничего не упустить. Он сел рядом с Пахаю-кой, улыбнулся Синтии и помахал ей рукой, как будто никогда ее не дразнил, а она не кидалась в него камнями. С улыбкой на лице он выглядел почти точной копией Имени Звезды. Может быть, она попросит рейнджеров не убивать его, когда они придут ее спасать.

Имя Звезды, поставив котел у огня, лишь коротко кивнула ей, и Синтия забеспокоилась, не обидела ли она ее чем-нибудь.

Трудно было разобраться, как поступать правильно. Есть ли у них какие-то правила вежливости, как у белых людей? Во всяком случае, подруга едва улыбнулась и с торжественным видом села рядом с матерью. Люди в типи чуть заметно сдвинулись, и теперь мужчины сидели возле огня, а женщины и дети расположились позади них, вдоль стены. Синтия оказалась отделена от всех, словно вокруг нее стояла невидимая ширма. Но она никак не могла понять, что же должно случиться дальше — оставалось только терпеливо и молча ждать. Даже вошедшая Знахарка села подальше от нее.

Следующей вошла Сова, ведя за руку своего деда Кавойо, Дающего Имена. Дед был широкоплечий, крепкий и сильный, как и Сова, но кожа на его мышцах уже начала обвисать, словно была на размер больше, чем его тело. Он тоже был одет в лучшую одежду, но она выглядела поношенной и потертой, а на леггинах красовались заплаты. Дед был прямой, как палка, и шел с величественным видом престарелого аристократа. Когда Сова подвела его к почетному месту рядом с Пахаюкой, он посмотрел в сторону Синтии мутными белесыми глазами.

Все вокруг, казалось, чего-то ждали и переговаривались вполголоса. Снаружи донесся ритмичный перезвон колокольчиков, и в типи, пригнувшись, вошли Большой Лук, Орел и Странник. Гроздья металлических подвесок, пришитых к длинной бахроме их леггинов, отмечали каждый шаг. Этот мягкий перезвон показался вдруг очень громким, мужским и воинственным, и в груди Синтии что-то всколыхнулось. Трое мужчин от входа повернули налево и обошли типи по кругу, после чего под звуки колокольчиков сели справа от входа, скрестив перед собой ноги.

Синтия забралась еще глубже в груду свертков, мехов и шкур, стараясь стать как можно более незаметной. Странник выглядел великолепно, даже на взгляд девятилетней девочки, не испытывавшей к нему приязни. Он был выше всех, в том числе и Пахаюки. Его охотничья рубаха бледно-кремового цвета закрывала темно-синие леггины почти до коленей. Спереди рубаха была украшена черной бахромой, сделанной из волос поверженных врагов, и белыми горностаевыми хвостиками. Его косы спускались до середины спины и были обернуты выдровым мехом. Из отверстия кованого серебряного диска, в который была продета длинная свободная прядь волос, свисали два орлиных пера. Высокие мокасины, затейливо расшитые бусами, у икр украшала длинная бахрома-.

Он тоже посмотрел на Синтию, и ей захотелось просочиться сквозь стену типи расплавленным воском и оказаться снаружи, чтобы спрятаться среди собак. Но не его одежда привела ее в трепет. Одет он был красиво, но не более роскошно, чем Пахаюка или Орел. Ее заворожило его лицо. Всего с тремя узкими полосками красной краски на подбородке, он уже не был мрачным воином в маске, каким она видела его во время набега. И совсем не походил на буйного мальчишку, несущегося к далекому горизонту верхом на Мраке. Не походил он и на высокомерного юношу, рассматривавшего ее, когда она в тот вечер возвращалась домой вместе с Именем Звезды.

Она разглядывала его классический профиль, очерченный огнем, бросавшим золотые отблески на медную кожу Странника. Ему было всего шестнадцать, но его лицо выражало спокойствие человека, находящегося в полном ладу с самим собой и привыкшего вести за собой других. Хотя Синтия до конца этого и не осознавала, но именно спокойствие Странника тревожило ее больше всего. Любой, кто так уверен в себе, наверняка склонен оценивать способности других. И признавать их недостойными, как говаривал дедушка Паркер. Странник явно пришел для того, чтобы провести здесь весь вечер, и уже одним своим присутствием заставлял ее ощущать свою ничтожность. Она начала пятиться к стене жилища, отталкиваясь ногами и скользя по шкуре, на которой сидела. Все были так увлечены разговорами, что ей казалось: выскользни она наружу — никто и не заметит ее отсутствия. Она так увлеклась мыслями о побеге, что не заметила, как внезапно все умолкли.

Дающий Имена поднял руку. Дождавшись, когда все посмотрят на него, он вытащил церемониальную трубку из узкого, расшитого бусами мешочка, который протянула ему Сова. С помощью двух зеленых веток она вытащила из огня уголек и осторожно раскурила трубку. Обычно это делали юноши, но сейчас никто не усомнился в праве Совы. Она была глазами Дающего Имена, а он пользовался их общим уважением. Раз уж он желал, чтобы трубку ему раскуривала внучка, так тому и быть.

Дающий Имена глубоко втянул дым и выпустил вверх облачко. Еще одно облачко он отправил к земле, и по одному — в каждую из четырех сторон света. После этого он громким голосом затянул длинную молитву. Когда он замолчал, все обернулись и уставились на Синтию, замершую от ужаса. Судя по всему, происходящее имело к ней какое-то отношение.

Неужели их доброта была обманом, уловкой? Неужели они все же собираются ее пытать? Для этого они все здесь собрались?

Рассвет встал и подошел к ней. Взяв девочку за руку, он поднял ее на ноги и вывел в центр круга, к огню. Стоя перед стариком, она почувствовала себя теленком на скотобойне. Дающий Имена протянул к ней руки, и она напряглась, когда он обхватил ее за талию. Она окаменела, когда он, запев снова, оторвал ее от земли. Она была крупной для своего возраста, но старик без видимых усилий поднял ее еще трижды, каждый раз чуть выше. Так он просил Отца Солнце сделать ее высокой и сильной. Подняв ее в четвертый раз, он запрокинул голову и с закрытыми глазами завел монотонный напев. Слово «наника» дало Синтии первую подсказку: Аса Наника — Имя Звезды. Ей давали новое имя. Едва ли они стали бы давать имя тому, кого собираются убить. Или стали бы?

— Надуа! — Старик четырежды повторил это слово.

Должно быть, это и есть ее новое имя. Интересно, что оно значит? Еще один вопрос для Имени Звезды. Девочка мастерски умела подражать и учила Синтию, Цини-тию, Надуа, языку жестов. Уж Имя Звезды точно знает, что значит это имя! Синтия испытала облегчение и расслабилась — ее не собирались мучить.

Рядом стоял Рассвет. Он был хорошим слушателем. Он впитывал слова людей глазами. Слова попадали в них, словно камешки в бездонные омуты, не оставляя ни малейшей ряби на гладкой, спокойной поверхности его лица. За шесть дней, проведенных в его доме, Синтия почти не слышала, чтобы он говорил. Теперь же ее удивил его чистый, сильный голос.

Она не понимала ни слова, но догадывалась, о чем он говорит, по его лицу, вдруг ставшему живым и выразительным, по его тону и жестам. Он благодарил Странника за то, что тот привел ему новую дочь. Странник слегка кивнул в ответ. Рассвет просил Отца Солнце дать ей силу и мудрость и помочь научить ее обычаям Народа. Он говорил еще полчаса, после чего позволил ей сесть в центре круга мужчин. Каждый из них высказывался по очереди, пока остальные внимательно слушали. Было почти одиннадцать, когда наконец приступили к трапезе, и все накинулись на еду, будто голодали несколько недель.

Снова надвигалась беда. Странник со вздохом посмотрел на Орла, который разглядывал Ищущую Добра, поглядывавшую на Пахаюку, своего мужа. Если бы он знал, что девушка покинет племя своего отца, чтобы выйти замуж за Пахаюку, он бы как следует подумал, прежде чем предложить поездку в земли пенатека. Еще тогда, четыре года назад, когда она была голенастой девчонкой, он уже понимал, какой она станет. Так же, как сейчас он видел, что Надуа, Греющаяся с Нами, однажды станет женщиной, за которую придется отдать немало лошадей. Она уже сейчас напоминала гладкий, округлый бутон, который вот-вот раскроется. И цветок этот будет редким среди Народа, необычным и экзотическим. Однажды она оправдает те усилия, которые пришлось потратить, чтобы ее привезти.

Пока же нужно было заняться Орлом. И Ищущей Добра, которая была из тех женщин, что привлекали Орла, — женственная, красивая… и замужняя. Опасное сочетание для его друга. Однако Странник не мог не улыбаться про себя, вспоминая обманутых мужей и покинутых жен, которых во множестве оставлял за собой Орел. Ему уже восемнадцать, и, казалось бы, надо быть осторожнее, но жизнь ничему его не научила. Если так пойдет и дальше, то он просто не доживет до того дня, когда сможет украсть достаточно лошадей, чтобы заплатить за собственную жену. Конечно, за уведенную женщину не всегда убивали. Это не то же самое, что угнать любимого коня. Но однажды он заденет кого-то слишком сильно, и этот кто-то не согласится принять плату за оскорбление — порезать жене нос и забыть о произошедшем. Странник подозревал, что Орел предпочитал красть женщин. Для него это была забава вроде верховой езды. Он всегда раздаривал своих лошадей или проигрывал их в кости, чтобы потом отправиться за новыми.

Но в этот раз все было иначе. Ищущая Добра принадлежала Пахаюке, отдавшему за нее полсотни лошадей. Неслыханная цена! Ее отец Цокупе Мо-пе, Старый Филин, гордился ею, как и Пахаюка. Это было очевидно. Никто не смел опозорить Пахаюку. Странник был погонщиком в набеге четырехлетней давности, когда Пахаюка въехал в толпу вооруженных осейджи. Двоих из них он задушил голыми руками, потряс, словно собака тряпку, и швырнул на землю. Перед таким колдовством враг не смог устоять и обратился в бегство.

Он умел создать панику среди врагов. Осейджи могли выстоять против стрел и копий, но не против безумца, который, убивая их таким образом, закрывал им дорогу на небо. Так их души во время смерти не могли покинуть тело через рот и обрекались на заточение в гниющих, вонючих трупах, растерзанных волками и стервятниками, а затем оставались привязанными к костям, выбеленным и высушенным раскаленным солнцем. Даже в теплом типи, наполненном смехом и болтовней, Странник содрогнулся от такой мысли. Кто бы еще, кроме Пахаюки, додумался использовать безумную храбрость и медвежью силу, чтобы обратить в бегство целую толпу осейджей? О таких подвигах потом еще долгие годы рассказывают у костра.

Пахаюка был само добродушие. Человек, весящий с треть молодого бизона, может себе это позволить. Но даже северные племена его уважали. Это была одна из причин поездки Странника на юг. Пахаюка приходился ему двоюродным дедом — младшим братом матери отца. Он надеялся использовать влияние семьи, чтобы убедить Пахаюку отправиться с ними на Столбовую равнину или хотя бы прекратить торговлю с белыми. Добром бы она все равно не кончилась. Она ослабляет душу.

Пенатека, Едоки Меда, когда-то были великими воинами. Теперь же молодежь северных ветвей племени — квахади и ямпарика, тенава и коцотека — называла их Едоками Сахара. Пенатека продали свое мужество за сладкий белый песок, ткани, металлы и старые, не стреляющие ружья, которые привозили торговцы. Вскоре они пристрастились пить дурную воду, и ему доводилось видеть, как эта вода делала мужчин беспомощными и глупыми, точно младенцы.

Когда Ищущая Добра помогала Разбирающей Дом подавать кофе, Странник заметил, как Орел коснулся ее руки. Она вздрогнула, и их взгляды встретились всего на мгновение. Поздно. Началось. Странник гневно посмотрел на Орла, но его друг этого не заметил. Ищущая Добра потупила взор и перешла к Рассвету.

Странник почувствовал, как чья-то рука дернула его за ногу. Он увидел улыбающуюся Имя Звезды. Она взобралась к нему на колени. Только она могла решиться на такую вольность — большинство воинов сбросили бы ее на землю. Но Странник обнял девочку, положив руки на ее ноги и опершись подбородком о ее макушку.

Имя Звезды уютно устроилась, собираясь послушать очередную забавную историю, которую начал рассказывать Пахаюка. Потом Дающий Имена тоже что-нибудь расскажет. Странник же, обеспокоенный происходящим между Ищущей Добра и Орлом, был молчаливее, чем обычно. Теперь взгляды мелькали между ними, словно летние молнии, хотя они старались скрывать это от чужих глаз.

Странник был бы рад, если бы женщины вышли из типи, чтобы мужчины могли спокойно покурить. Но до тех пор вечер обещал быть долгим.

Синтия делила узкое ложе с Именем Звезды. Жилище Черной Птицы было меньше типи ее сестры и не казалось таким загроможденным. В нем не было инструментов или оружия, которыми пользовались мужчины. Когда пять лет назад тело ее мужа привезли после неудачного набега, она раздала или сожгла все, что ему принадлежало. Всякий раз, когда племя проезжало мимо его могилы, она подъезжала к расщелине, где лежали его кости, и оставляла рядом фрукты и цветы. Теперь она была второй женой Рассвета, и Имя Звезды приходилась Синтии в приемной семье не только двоюродной, но и сводной сестрой.

Синтия и Разбирающая Дом покинули свое типи, когда Рассвет извлек простую трубку из зеленого мыльного камня. Теперь голоса мужчин доносились из соседнего типи, и их разговоры и смех в прохладной предрассветной темноте то затихали, то становились громче. Синтия лежала и слушала смех Странника. Она отказывалась признаться самой себе, что этот звук ей нравился. Он напоминал ей о единственном приятном моменте на долгом пути от форта, когда Жесточайший и Ужасный Снег уехали вместе в Рэчел, а оставшиеся воины курили и беседовали, сидя вокруг костра.

Снаружи, у самого типи, поскуливал и возил лапами пес, гоняясь во сне за кроликом. Далеко, в волнистой пустоте холмов, утесов и каньонов, завели свою жуткую многоголосую песню койолы.

Синтия очень устала, но сон никак не шел. Слишком много кружилось в голове пугающих образов, странных слов и обычаев. Команчи явно не придерживались того мнения, что человек станет лучше, если будет рано ложиться и рано вставать.

Прошлой ночью в это время все еще праздновали возвращение Бизоньей Мочи с его бандой. Они всю ночь напролет пели, били в барабаны и танцевали с гиканьем и криками вокруг шестов со скальпами, пока Синтия ежилась в типи, боясь, что они придут за ней и снова начнут ее мучить. А еще она боялась увидеть среди других скальпов на том шесте скальп отца. Его забрал Жесточайший. По крайней мере, именно его копье было им украшено. Убил ли кого-нибудь Странник? Дядю Бена или дедушку? Или это он стащил Генри Уайта с крыши? Или проломил голову Роберту Фросту? Все было так запутано, что она не могла вспомнить, а сейчас ей внезапно стало важно это знать.

Она была на ногах с самого восхода солнца, и вот уже должен был наступить новый рассвет, а люди все еще не ложились и продолжали разговаривать. То, что они делали, казалось ей лишенным всякого смысла. Она не могла найти в их жизни никакого распорядка. Да, ей приходилось каждое утро собирать хворост и носить воду, но после этого весь день она была предоставлена самой себе. Приходилось признать, что это было весело, но она была здесь чужой и одинокой. В какие-то моменты, когда она осознавала чудовищность своего положения, это пугало ее до дрожи.

Сегодня было хуже всего — ей пришлось стоять и ждать, не начнут ли они делать с ней что-то ужасное. Даже Имя Звезды бросила ее и просто повисла на Страннике. Ничего, когда-нибудь Синтия сможет рассказать ей, как он с ней обошелся. Тогда подруга перестанет прижиматься к нему, брать его за руку, болтать с ним. Может быть, она понятия не имеет, каким чудовищем он становится за пределами лагеря.

Да какое это имеет значение? Скоро Синтии здесь не будет. Поисковые отряды наверняка уже прочесывают местность. Она вслушивалась в ночные звуки лагеря. Последние барабаны умолкли, и наступила тишина, если не считать рычания и поскуливания спящих вповалку собак. Даже младенцы ночью не плакали. Она напряженно вслушивалась, не раздастся ли лязг оружия пришедшего за ней отряда рейнджеров, быть может, того самого, в котором служил отец. Услышав легкий звон, она широко открыла глаза, ожидая топота копыт. Потом, поняв, что это звякнула на ветру металлическая подвеска на чехле щита, она снова смежила веки.

Она слушала ровное дыхание Имени Звезды и завидовала ее спокойствию. Она вдыхала запах кожаной стенки, почти прижавшись к ней лицом. Это напоминало ей тот угол хижины, в котором отец хранил уздечку, седло и сбрую. При мысли об этом из глаз покатились слезы. Как ей хотелось снова услышать его голос и почувствовать себя в безопасности в его объятиях!.. Она высунула руку из-под легкого покрывала и дотронулась до гладкого, свежеободранного шеста, служившего одной из главных опор типи. Он был новый и еще не успел пропитаться пылью, из-за которой большая часть вещей пахла одинаково. Исходивший от него насыщенный запах можжевельника успокаивал, напоминая запах опилок в сундуке с одеждой в родном доме.

Она должна вернуться домой. Они должны найти ее. Что с ними случилось? Где те, кого не было в форте во время нападения индейцев? Живы ли они? Жива ли ее мать?

Она прочитала про себя псалом. Потом стала повторять себе раз за разом: «Пожалуйста, приходите поскорее. Пожалуйста, придите поскорее», пока наконец не уснула.

Джеймс Паркер прыгнул в реку за скунсом. Он ухватил лихорадочно барахтающегося мокрого зверька, который едва не вывернулся из рук. Он крепко сжал скунса и держал его под водой, даже когда тот перестал трепыхаться, чтобы удостовериться, что животное мертво. Промокший до нитки, он выбрался из реки и взобрался на крутой берег, волоча тушку за хвост. Скунс не успел его обгрызть, но запах мускуса все равно был силен. Голодные глаза жадно следили за раскачивающимся тельцем. Восемнадцать человек — и один крохотный скунс. Это была единственная пища, которую удалось добыть за два дня, которые прошли с тех пор, как они покинули убежище возле форта. Джеймсу Паркеру казалось, что промчалась целая жизнь после того, как он накрыл изувеченное тело отиа и снял тело брага с ворот.

Десятеро детей, которым возраст позволял идти пешком, отдыхали, сидя на граве, и в их глазах не было ничего, кроме голода и боли. Бекки Фрост по-прежнему держала на руках малыша Сэма Уайта, а миссис Уайт несла младенца. Только двое мужчин, миссис Джеймс Паркер и миссис Фрост были обуты. Босые ноги остальных покраснели от крови. Уже одного этого было достаточно, чтобы легко их выследить. Одежда на всех была изодрана колючими кустами, росшими у реки, и висела клочьями. Было бы легче, если б они могли выбраться из густых зарослей, но вокруг было слишком много свидетельств присутствия индейцев. Они не подозревали, что идут в сторону Тринити по следам дозоров банды. Они считали, что за ними охотятся, и так бы оно и оказалось, если бы их обнаружили.

Передвигаясь только по ночам, они пробивали дорогу через плотно переплетенные заросли в человеческий рост, разрывая их голыми руками. Высокие деревья почти полностью закрывали лунный свет, и о том, что они проходят по пояс в ежевичных кустах, путники узнавали только по впивающимся в тело шипам. Огромные кусты бычьей крапивы давали о себе знать, когда пальцы смыкались на ворсистых стеблях, обжигавших и ранивших руки, и любое прикосновение причиняло сильную боль;

Паркер и Уайт по очереди расчищали дорогу своими телами, нередко прикрывая глаза рукой и бросаясь прямо на зеленую стену, чтобы проломить ее всем весом. Другой в это время нес того из детей, который устал больше всех. Миссис Фрост два дня оплакивала мужа и сына, и никакие слова не в силах были ее утешить. Дети шли молча — они были слишком истощены и напуганы, чтобы хныкать, и казалось, понимали, что это не поможет.

Вода немного уняла боль в руках Джеймса. Он заставил всех помыть руки и ноги. Сморщив нос, посмотрел на мертвого скунса. Нужно развести огонь. Он вознес короткую благодарственную молитву за то, что в кармане оказался кремень. Что бы ни было, но детям нужно поесть. На мгновение Джеймс задумался, сумеет ли перерезать горло им и женщинам, если их поймают. Свое ружье, когда закончились патроны, он спрятал возле форта. Впрочем, все равно оно было недостаточно скорострельным, чтобы успеть быстро покончить со всеми.

Фолкенберри и Энглину тоже, должно быть, приходится нелегко. Они пошли другим путем, неся раненых на самодельных носилках из шестов и разорванных одеял. Но, во всяком случае, им не приходится видеть страдания детей — с ними пошла только Люси со своими двумя.

Восемнадцать выживших стояли вокруг ободранного полу-жареного скунса. Лишенный черно-белой шкурки, он казался не таким уж и отвратительным. Больше походил на белку, кролика или опоссума.

— Господь, хвала тебе за дары, вкушаемые нами!

Он разрезал тушку, разделив ее на всех, кроме себя. Всем и так досталось лишь по маленькому кусочку. Потом они устроились на ночлег, в основном разбившись по семьям и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. Джеймс Паркер со слезами на глазах смотрел, как дети тщетно пытаются укрыться от ветра, завернувшись в изорванную одежду. Господь послал им это испытание. Джеймс молился, чтобы Он также дал им силы его выдержать.

Джон Картер и Джеримайя Кортни латали дыру в борту парома, когда хромающий и пошатывающийся Джеймс Паркер вышел на поляну возле переправы Тиммина на берегу Тринити. Он ничего не ел уже шесть дней и все же сумел пройти последние тридцать пять миль за восемь часов. Картер и Кортни принялись седлать коней, пока Джеймс рассказывал им о произошедшем. Вместе с ними он поехал за остальными, которые слишком ослабли и стерли ноги, чтобы идти дальше. Около полуночи двадцать пятого мая, в то самое время, когда Паха-Юка нес Синтию Энн Паркер к типи Рассвета, ее дядя, кузены и друзья ввалились в земляной двор Возле хижины Картера. Мягкая пыль под ногами казалась бархатом, а свет свечи в открытой двери как будто приплясывал и приветливо зазывал их.

Вскоре двор был усеян женщинами и детьми, повалившимися с ног прямо на месте. Они лежали или сидели, не в силах даже дойти до дома. Анна Картер хлопотала вокруг них, раздавая одеяла и ту скудную провизию, которая у нее была. Мужчины внесли самых слабых и израненных в крошечную хижину. Остальные провели ночь на земле, забывшись таким крепким сном, словно спали на перинах.

Джеймс Паркер проснулся с рассветом. Взяв Одну из лошадей Картера, он отправился в форт Хьюстон за добровольцами для поисковой группы. Но добровольцев не нашлось.

Ходили слухи, что Санта-Ана снова собирает силы, чтобы вторгнуться в Техас, и мужчины собирались дать им отпор Женщины же с мрачным видом складывали свои немногочисленные пожитки у дверей, готовясь к новому бегству. Никто не мог даже одолжить лошадей для розыска пленников.

Отчаявшийся Паркер устроил свою семью как можно удобнее в покосившейся заброшенной хижине, которую они заняли вместе с Уайтами. Он сколотил яшик для костей отца, братьев и друзей и вернулся в форт, чтобы похоронить их. Только в июле он смог отправиться в Сан-Огастин, чтобы выпросить у генерала Хьюстона солдат для помоши в поисках похищенных.

Марта Паркер была истощена после нескольких недель борьбы с корью, и под глазами у нее набухли темные мешки. Местный врач уже поставил крест на ней и на ее ребенке, но Джеймс выпросил у него лекарства и сумел уходом и молитвами вернуть их к жизни. Он уехал за солдатами только тогда, когда убедился в том, что они выживут. Теперь стоило ему войти в дверь, как Марта поняла, что он принес плохие вести.

— Что он сказал, Джеймс? — Она полусидела в кровати, опершись локтем на твердое основание.

— Сказал, что пошлет кого-нибудь с ними поговорить. — Джеймс опустился на кровать рядом с ней — другой мебели в комнате не было, кроме стола, сколоченного из разобранной бочки, да колоды, служившей скамейкой.

— Поговорить с ними! Как можно разговаривать с дикарями?!

— Он сказал, силой тут ничего не добиться. Нужно с ними договариваться.

— Разве он не понимает, что сейчас происходит с Рэчел, с Элизабет, с малышкой Синтией Энн?

— Думаю, понимает. Но солдат не пошлет. Я сказал ему, что говорить с ними не о чем, если не задать им хорошую трепку, но он и слышать об этом не желает. Говорит, что сожалеет. Сожалеет!

Паркер вскочил и принялся расхаживать по комнате, засунув руки в карманы. Его глаза гневно блестели над длинной неухоженной бородой.

— Поговорить с ними!.. Видел бы он, как я собирал кости своего отца! Стервятники и койоты растащили их по всей округе. Видел бы он мою мать, когда Дэвид нес ее к реке. Ей семьдесят девять, а они вот что с ней сделали! Чудо, что она вообще выжила. Поговорить с ними!

«Да найдет на них смерть; да сойдут они живыми в ад, ибо злодейство в жилищах их, посреди их».

— Что нам теперь делать?

— Довериться Господу и не оставлять попыток.

Джеймс Паркер и другие, кто потерял любимых в стычках с индейцами, не могли понять стремления Хьюстона договариваться с ними. Но он был по-своему прав. Если бы банду с пленными атаковали войска, команчи перерезали бы их, лишь бы не дать отбить. Этот трагический урок жителям по-граничья пришлось повторять не раз.

Глава 8

Когда Ищущая Добра спросила, не хотят ли Надуа и Имя Звезды поехать с ней за медом, Синтия упросила Разбирающую Дом отпустить ее. Она сможет целых три дня провести почти наедине с Ищущей Добра. Три дня в ее обществе, когда она не будет занята бесконечными разговорами, работой или другими делами! Синтия была так рада, что Разбирающая Дом не смогла ей отказать. Когда девочки уезжали, Синтия обернулась и помахала рукой ей и Черной Птице. Она не заметила тревожного выражения на обычно спокойном лице приемной матери. Разбирающая Дом, не сводя глаз с удаляющейся спины дочери, сказала:

— Наверное, мне надо поехать с ними.

— Ищущая Добра знает, что делает, — возразила Черная Птица. — Она стреляет лучше некоторых мужчин ее возраста. Но если ты об этом кому-то расскажешь, я буду отрицать.

— Да. К тому же старуха вроде меня испортит им все веселье.

— Интересно, почему Ищущая Добра не взяла с собой своих подруг? Странно, что они поехали только втроем.

Черная Птица была еще спокойнее, чем Разбирающая Дом, но лучше замечала назревающие поводы для пересудов. Ничто от нее не ускользало, особенно нарушения в привычном укладе жизни лагеря. И она заметила, что Ищущая Добра стала меньше времени проводить с другими женщинами.

— Девочка не пробыла с нами и четырнадцати дней. Она новенькая. Что, если попытается сбежать?

— На этом муле? Я знаю, сестра, что ты в ней души не чаешь, но должна признать — наездница она никудышная.

— Она научится. Она быстро всему учится.

Прикрыв глаза от солнца, Разбирающая Дом молча и неподвижно стояла у входа в типи, пока группа всадниц, затерявшись в суете лагеря, не скрылась из виду. Невысокая и угловатая, в своем темно-желтом платье Разбирающая Дом походила на твердую и прочную глыбу известняка.

Надуа училась быстро, но достаточно ли быстро? Мир Народа был суров к ученикам — выжить в нем непросто. А если она попытается сбежать, то долго не протянет. Если до нее не доберутся медведи и змеи, то ее может поймать Пьям-ам-пиц — Сова-Людоед. Или ненепи — злобный маленький народец. А на юге обитало племя людоедов — нерматека.

Солнце взошло уже почти час назад и светило Разбирающей Дом прямо в глаза. Она на мгновение прикрыла веки, отгоняя мысль о том, что ее новая дочь может остаться где-нибудь одна, без помощи, и по щеке ее скатилась слеза. Наверное, это от солнца. Она вернулась к шкуре, которую скребла. Это всего на три дня, и с Надуа все будет хорошо.

— Нужно убить оленя, прежде чем отправимся собирать мед.

Синтия была уверена, что именно это Имя Звезды ей и говорила, объясняясь жестами, пока они ехали вдвоем на старом муле. Синтия отодвинулась к краю его широкой спины, чтобы было удобнее оглядываться через плечо на Имя Звезды, а заодно чтобы перенести вес своего тела с острых выступов позвоночника мула. Они ехали на мягком седле, сделанном из кожаного мешка, набитого травой и закрепленного ремнем. Но после целого дня в пути мешок стал таким плоским, что почти не отделял Синтию от костлявого хребта мула. Трясясь на его спине, она цеплялась за короткую гриву, чтобы удержать равновесие.

Нужно убить оленя? Какое отношение убийство оленя имеет к меду? Какой-нибудь безумный религиозный ритуал? Вот уж этого у них было в изобилии. Они будут есть оленину, чтобы набраться сил? Как бы то ни было, у Ищущей Добра, скакавшей рядом на норовистой светло-бурой лошадке, был с собой лук и полный колчан стрел. Едва ли она собиралась стрелять по пчелам, к тому же женщины обычно носили только ножи. Разбирающая Дом дала такой нож Синтии, и теперь он был привязан у нее на поясе, поверх платья. Она положила ладонь на отполированную рукоятку из оленьего рога и почувствовала себя взрослой и смелой.

Хотя она провела с племенем Пахаюки меньше двух недель, ее словарный запас быстро расширялся. Правда, в бесконечных потоках речи она пока разбирала только отдельные слова и фразы, но причиной тому было не отсутствие учителей или способностей — ей просто требовалось время. Все старались ее учить, показывая на предметы и повторяя их названия. Даже дети иногда прерывали игру, чтобы устроить ей проверку. Но Синтии не всегда хватало словарного запаса, чтобы спросить, зачем эти люди делают то или другое. Например, как в этом случае с медом и оленем. Ведь они поехали искать мед, а не охотиться. Она могла бы спросить у Имени Звезды, зачем им убивать оленя, но уже поняла, что объяснить «зачем» намного сложнее. Придется терпеливо ждать. Возможно, в процессе ей станет понятно, для чего это делается.

Почему, например, Це-ак, Копье, что-то бубнит и поет каждое утро, когда просыпается? И почему все входят в типи и поворачивают налево, а потом обходят по кругу, чтобы оказаться справа? Почему женщины рисуют красные линии на волосах? И почему даже самые свирепые воины боятся грома и молнии? Почему Разбирающая Дом настаивает на том, чтобы она клала дрова одним концом в костер, а не просто бросала их поперек пламени?

Может быть, Ищущая Добра сможет ответить на некоторые вопросы. Краем глаза Синтия изучала утонченный профиль девушки, ехавшей рядом, и наблюдала, как та управляет лошадью; Ее длинные босые ноги обхватывали бока скакуна, слегка приподнимая ее тело в ритме шага лошади. Тонкое замшевое платье с бахромой по подолу было подтянуто выше коленей, открывая сильные, гладкие бедра. Ищущая Добра легко покачивалась из стороны в сторону с грацией высокой травы, колышущейся на ветру.

Длинная бахрома на треугольной кокетке ее платья развевалась на скаку. Поводья свободно лежали в правой руке, покоившейся на бедре. Левая рука была согнута в локте, и ладонь лежала на сгибе между бедром и низом живота. Она сидела прямо и изящно, двигаясь в одном ритме с лошадью. Волосы ее были убраны в две толстые косы, обмотанные кожаными лентами, но отдельные пряди выбились и разметались на ветру. Колокольчики и оленьи копытца, свисавшие по бокам седла, ритмично постукивали, словно кастаньеты.

Ищущая Добра была женой Пахаюки, который приходился братом Знахарке и дядей Рассвету. То есть пятнадцатилетняя Ищущая Добра приходилась Синтии двоюродной бабкой. В лагере Синтия наблюдала за ней, выискивая поводы оказаться поближе к жилищам семьи Пахаюки. Однажды она даже зашла в собственное типи Ищущей Добра и стояла у входа, пока Имя Звезды передавала ей сообщение, с которым их прислали. Имя Звезды спокойно вошла в жилище, окликнув Ищущую Добра только для того, чтобы убедиться, что та дома. Синтия робко последовала за ней и, как обычно, стояла молча.

Ищущая Добра дала каждой из девочек по куску лепешки, которую она только что испекла на плоском камне, лежавшем у костра. Лепешка была тонкая и хрупкая, приготовленная из молотого пекана, мескитовых бобов и меда. Она оказалась вкусной и пахла орехами, и Синтия откусывала ее понемногу, чтобы растянуть удовольствие и иметь повод для молчания. Пока Имя Звезды и Ищущая Добра разговаривали, Синтия осматривалась, стараясь ничего не упустить.

Старый Филин, отец Ищущей Добра, был вождем, и у его дочери имелось много красивых вещей. Шесты были увешаны ожерельями из ракушек, дисков из кованого серебра и меди и костяных цилиндров. Вокруг висели десятки бахромчатых кожаных сумок, по большей части расшитых бисером или раскрашенных. Между двумя опорами типи спускалась раскрашенная накидка из бизоньей шкуры, достойная вождя или его жены. Платья и леггины, висевшие на стойке у стены, были окрашены в бледные желтые и зеленые тона и украшены колокольчиками и мехом, ракушками и кистями. К шесту была прислонена четырехфутовая изогнутая клюшка для игры в шин-ни[3], гладко отполированная руками Ищущей Добра. Пол был устлан бизоньими шкурами, а на сложенном красном чепраке покоилось ее седло. Рядом висела уздечка, сплетенная из сыромятной кожи и красной фланели. На кровати, высокой, словно перина, лежала накидка из горностаевого меха.

Из военного снаряжения Надуа заметила только лук и колчан, которые сейчас были на Ищущей Добра. Ремешок колчана был ослаблен, и он свободно лежал на спине лошади. Но внимание Синтии в доме Ищущей Добра в тот день привлекла кукла, сшитая из мягкой оленьей кожи. Она была одета в точную копию индейского женского платья. Ее раскрашенное лицо почти стерлось за долгие годы существования. Она была залатана, но из шва выглядывал клочок белого тополиного пуха. Рядом стояла миниатюрная люлька, украшенная бисером и кистями. Над всем этим парил запах полыни, которую Ищущая Добра часто жгла в костре. Он был настолько сильным, что даже перебивал аромат пекущегося хлеба.

Ищущая Добра заметила, что желтоволосая наблюдает за ней, и ее это позабавило… и тронуло. Она знала, каково это — быть чужаком. Она скучала по семье и друзьям и расспрашивала о племени Старого Филина всякий раз, когда в лагерь приезжали гости. Иногда посреди повседневного хаоса на лице Надуа появлялось потерянное, одинокое, испуганное выражение, и тогда Ищущей Добра хотелось обнять ее и пощекотать, чтобы прогнать дурные мысли. Синеглазая и золотоволосая, она казалась среди индейцев такой же чужеродной, как золотистая мухоловка в гнезде ворона. Поэтому Ищущая Добра и пригласила девочек поехать с ней. Одна она поехать не могла, а никого более старшего ей брать не хотелось. Была еще одна причина для поездки. И она была уверена, что девочки сохранят ее в тайне.

Они весело болтали, пока она ехала рядом, внимательно разглядывая землю в поисках оленьих следов на мягком известняке. Они ехали по одной из глубоких лощин, которые предпочитал Народ. Белые обычно выбирали более легкий путь по ровным, открытым гребням, что часто выходило им боком — они оказывались прекрасной мишенью. Вдоль звериной тропы рос густой подлесок, невысокие сливовые деревья, заросли роз, смородины и крыжовника в изобилии разбавлялись опунциями и полевыми цветами. На подстилке из зелени грелся толстый шестифутовый желтый гремучник. Немногочисленные высокие пеканы были увиты лозами, а нижняя поверхность их листьев поблескивала серебром на ветру.

Крошечные бурые крапивники нервно носились среди деревьев, и отовсюду лилось их звонкое напевное: ти-ти-ти-ти-тю-тю-тю-тю. Всадницы вспугнули и стайку мухоловок, которые маленькими солнечными пятнышками вспорхнули над их головами, тараторя: кир-а-чи-ка, кир-а-чи-ки. Розовые танагры безмолвно наблюдали с верхних ветвей, а энергичные дятлы, не обращая на путников внимания, отбивали дробь на стволах деревьев.

На мгновение Синтия оказалась лицом к лицу с крохотной, похожей на драгоценный камень колибри. Ее головка и шея отливали зеленью на солнце. Птичка в ореоле трепещущих крыльев зависла на уровне глаз, словно изучая девочку, и тут же исчезла. Синтия обернулась к Имени Звезды, чтобы убедиться, что она тоже это видела, и девочки улыбнулись друг другу. Запах теплой земли, густой листвы и цветов опьянял. В ее голове зазвучал «Ковчег», и она начала напевать себе под нос, слыша раскатистый бас деда и нежное сопрано матери:

Песню оборвал гогот шести индеек, шествовавших гуськом вдоль края лощины по другую сторону ручья. Яростно захлопав крыльями, они поднялись в воздух.

Ищущая Добра не обращала внимания на шум и сосредоточенно разглядывала землю. Они ехали вдоль холодного родникового ручья, с шумом бившегося о камни на пути к реке, лежавшей в нескольких милях к востоку. Сверчки затихали под копытами лошадей и снова заводили свою песню, стоило им проехать. Было уже сильно за полдень, и насекомые гудели так, что Синтии стало казаться, будто кровь в ее висках стучит в одном ритме с их жужжанием. Ищущая Добра подняла руку, давая девочкам сигнал остановиться, и приложила палец к губам.

Она перекинула ногу через седло и легко соскочила с лошади. Ее колени согнулись при приземлении, и она одним плавным движением опустилась на корточки.

«Ищущая Добра никогда не суетится», — угрюмо подумала Синтия, с трудом слезая с костлявой спины мула.

Она повисла, лежа животом поперек острого хребта, и размахивала ногами, пытаясь дотянуться до земли. Пока она ехала верхом, ей казалось, что старый мул вот-вот сложится пополам, зажав ее посередине, но как бы ни провисла с возрастом его спина, до земли все равно было далеко. Имя Звезды оттолкнулась от крупа и соскользнула назад, для равновесия ухватившись за облезлый хвост животного.

«Попробуй я так сделать, он бы точно меня лягнул или испортил воздух».

Всю дорогу старый мул издавал один громкий хлопок за другим, и они часами хихикали, колотя пятками по его впалым бокам, чтобы поскорее миновать облако вони.

Втроем они присели возле аккуратных раздвоенных отпечатков на мокром песке у ручья.

— Адена, олень, — негромко сказала Ищущая Добра.

Девочки снова забрались на мула — Имя Звезды сложила руки, чтобы подсадить Синтию, а потом с короткого разбега заскочила сама, и Синтия помогла ей залезть, ухватив за платье, Они вернулись чуть назад и поднялись по крутой тропе к краю лощины. Всадницы держались с подветренной стороны от следов и старались избегать оленьей тропы, еле заметно вившейся среди кустов. Если бы Ищущая Добра не показала, Синтия даже не обратила бы на нее внимания. Скоро по этой тропе сумеречной тенью скользнет к водопою олень.

Ищущая Добра провела их еще милю через заросшие кустами холмы к большой чашеобразной впадине — остаткам обрушившейся известняковой пещеры. На дне чаши журчал чистый родник, образовывавший небольшое озеро, обрамленное бархатным зеленым ковром мха. Озеро было мелкое, и только в центре вода приобретала цвет бледно-голубого шелка. Она была такая прозрачная, что дно хорошо просматривалось, и казалось, что до него всего несколько дюймов. Но это было не так. Источник уходил на глубину в полсотни футов и соединялся с огромным подземным озером, плескавшимся в размытой известняковой породе.

Склоны впадины были покрыты высокими султанами папоротников, росших здесь в изобилии. Воздух был градусов на десять прохладнее, а над самым краем чаши зеленела рощица пеканов и низкорослых можжевельников. Ищущая Добра жестами показала девочкам, чтобы они привязали мулов среди деревьев. Сама она не спешилась, а развернула лошадь и исчезла в направлении оленьей тропы.

До темноты оставалось всего часа два, и Имя Звезды не стала терять времени. Она отвела обоих мулов вниз к источнику и смотрела, как они пьют, разгоняя стайки черных водомерок, скользивших по поверхности воды. Отпечатки, оставленные копытами на зеленом мху, постепенно заполнялись водой и превращались в крошечные зеленые озерца. Потом она привела животных обратно и стала обвивать их передние ноги путами из скрученной сыромятной кожи, постукивая ребром ладони сзади под коленями мулов, чтобы заставить их поднять ноги. Она закрепила путы деревянным клинышком, пропущенным через прорезь в коже, потом вытащила из мешка пару длинных заостренных кольев и тяжелым камнем забила их в твердую землю. Каждое из животных она привязала к кольям пятнадцатифутовой веревкой, сплетенной из бизоньего волоса и обмотанной на концах кожаными ремешками, чтобы не расплеталась. Для проверки девочка как следует подергала узлы и колья. Мулы большой ценности не имели, но без них пришлось бы очень трудно.　

Синтия проводила взглядом Ищущую Добра, и к горлу подступила пустота. Вдруг с ней что-то случится? Найдет ли Имя Звезды дорогу домой? Окружающая красота вдруг стала зловещей и грозной.　

— Надуа, кее-ма, подойди, — позвала Имя Звезды, и Синтия подошла к ней, чтобы снять поклажу с вьючного мула. Тот отблагодарил ее укусом, и она стукнула его кулаком прямо по нежной морде, как это делал Рассвет. Подход ее приемного отца был понятен без объяснений — никогда не давай мулу или лошади одержать верх... и никогда не давай животному почуять, что ты его боишься. Теперь она стояла, уперев руки в бока и пристально смотрела на мула снизу вверх. Хоть мул и был выше, блеф сработал. Он покорно опустил голову и, кося на девочку глазом, с невинным видом принялся щипать густую траву.　

Имя Звезды вырыла яму для костра и начала таскать хворост, а Синтия перенесла к стоянке вьюки. Порывшись в них, она нашла сумку-парфлеш[4] с вяленым мясом, но Имя Звезды покачала головой и жестом велела положить ее на место. Синтия вздохнула, а ее живот протестующие заурчал. Неудивительно, что индейцы так много едят, — ведь они едят так редко. Ну хотя бы нападения команчей можно не опасаться. Эта мысль не покидала ее все время, пока они рубили ветки для укрытия, и она широко улыбнулась.　

— Хакаи? Что? — спросила Имя Звезды, заметив улыбку, но Синтия не стала бы объяснять, даже если б могла. Она пожала плечами, снова улыбнулась и принялась связывать шесты для навеса.　

Когда вернулась Ищущая Добра, Имя Звезды учила Синтию разжигать костер. Девочки сидели плечом к плечу, заслоняя ветер, и по очереди дергали туда-сюда маленький лук, державший палочку для добывания огня. Вокруг палочки был обернут кожаный ремешок, который раскручивал ее при движении лука. Процесс был долгим и утомительным. Пока одна из девочек раскручивала палочку, прижимая ее сверху плоским камнем, который держала в другой руке, вторая держала кусок дерева, в отверстие которого эта палочка была вставлена, понемногу подсыпая в дымящееся отверстие труху и осторожно раздувая пламя. Имя Звезды использовала растрепанный на волокна луб можжевельника, который тлел, источая приятный аромат.

Они обе так увлеклись, завороженные тонкими завитками дыма и крошечными искорками, что не услышали, как сзади к ним подкралась Ищущая Добра. Едва им удалось увидеть первый язычок пламени, как она издала нечеловеческий, леденящий душу переливчатый клич, разлетевшийся над холмами и многократно отраженный утесами, выделявшимися на фоне темнеющего неба. От этого крика у Синтии похолодела спина и волосы встали дыбом. Сердце забилось так сильно, что она услышала его стук, разворачиваясь и выхватывая нож. Ищущая Добра повалилась на ложе из можжевеловых веток, нарезанных девочками, накрытое одеялом из бизоньей шкуры: от смеха она не могла устоять на ногах.

— Никогда и никому не позволяйте вот так к вам подкрасться! Видели бы вы свои лица!

Имя Звезды и Синтия ошарашенно застыли на несколько секунд, а потом, не сговариваясь, бросились в атаку. Они навалились на Ищущую Добра и принялись щекотать ее, пока все трое не разрыдались от смеха, не в силах больше продолжать борьбу. Повалявшись на земле, они наконец сели, стряхивая друг с друга песок и мелкие камешки.

— Тоже мне, разведчики! Я могла бы снять скальпы с вас обеих.

— Тоже мне, жена! Где тлеющий уголь для костра? Почему мы должны мучиться с этой палочкой? Могла бы и кремень нам оставить! — Имя Звезды в сердцах пнула палочку — ее самолюбию был нанесен тяжкий удар.

— Тебе не помешает тренировка, ясноглазая. И когда-нибудь ты можешь оказаться без кремня или уголька, но зато всегда можешь сделать лук и палочку. Намаси-кохтоо, живее, живее! Разводи костер, а я освежую оленя. Или ты предпочтешь заняться им, а костер разведу я?

— Я разведу, — проворчала Имя Звезды, собирая разбросанные инструменты.

Самой становиться жертвой розыгрышей ей доводилось нечасто, и Имени Звезды это не нравилось. Она с остервенением принялась раскручивать луком палочку, и пламя разгорелось быстрее. Синтия подкармливала огонь сухим мхом, затем прутиками, пока он не заполыхал в полную силу.

Ищущая Добра завязала веревку на шее подстреленной ею лани, которая лежала на спине лошади. Перебросив через нижнюю ветку другой конец веревки, она всем весом навалилась на нее, чтобы поднять тушу, и обмотала конец вокруг ствола дерева. Медленно поворачивая тушу, она разрезала кожу вокруг шеи чуть выше плеч. Девочки помогли стянуть шкуру: пока Ищущая Добра ножом отделяла ее от мяса, они тащили ее на себя. В конце концов у них на руках оказалась целая шкура, вывернутая наизнанку.

Ищущая Добра туго завязала дырку от стрелы и четыре ноги ремешками из оленьей кожи, закрутив в них маленькие деревянные колышки, чтобы ремни не ослабли и не соскользнули. Они все по очереди принялись надувать шкуру, пока она не стала напоминать пузырь, после чего Ищущая Добра перевязала шею. Высоко подняв шкуру, она объявила:

— А вот и мешок для меда!

— А… — Вот и ответ на вопрос «зачем?». — Так вот для чего нужна оленья шкура!

— Конечно. Вы же не собирались везти мед домой в руках?

Имя Звезды вытянула руки, залитые кровью после свежевания туши. Синтия порадовалась, что Ищущая Добра подстрелила небольшого оленя. Девочка уже перепачкалась с ног до головы и утомилась, а предстояло еще разделать тушу. Она ополоснулась водой из тыквенной фляги.

При свете костра Имя Звезды собрала небольшую стойку для сушки мяса — треногу из пятифутовых шестов, на которой были горизонтально укреплены еще три шеста для развешивания нарезанного полосками мяса. Синтия нарезала длинных зеленых веток и заострила им кончики, чтобы зажарить свежее мясо на ужин. Ищущая Добра настрогала мясо тонкими полосами и развесила его на треноге коптиться и вялиться возле костра, чтобы взять с собой в дорогу. Все, что они не смогут съесть или завялить, она сложила в мешок из бизоньего желудка и туго завязала, после чего отправилась с ним в ночь, освещая себе путь горящей головней.

— Ха-ич-ка по-меа! Куда она пошла? — Было уже очень темно, и Синтия боялась, что Ищущая Добра снова исчезнет.

Она положит мясо в воду, чтобы не нагрелось. — Имя Звезды уже так наловчилась сопровождать свои объяснения сложными жестами, что теперь делала это автоматически.

Когда дерево прогорело, Имя Звезды положила на угли печень, и от запаха еды Синтия чуть не упала в голодный обморок.

Ищущая Добра появилась вновь, материализовавшись из темноты, словно призрак, и принесла им угощение. Они запустили руки в маленький кожаный мешочек и выгребли оттуда по пригоршне смеси из бизоньего костного мозга и толченых мескитовых бобов. Сладкое лакомство помогло немного утолить голод. Потом Ищущая Добра бросила в золу пучок корней кувшинки.

Поев, они втроем прислонились к широкому стволу ближайшего пекана и стали наблюдать за танцующим огнем. Ищущая Добра развела костер так, что отсветы пламени играли на ветвях высоко над ними. Она привязала один коней; тридцатифутовой кожаной веревки к стреле и пустила ее вверх, так что стрела перелетела через высокую ветку. Потом она связала вместе оставшуюся еду и надутую оленью кожу и подняла их высоко в листву, чтобы уберечь от медведей. Остатки оленьей туши оттащила к обрыву и сбросила вниз.

— Если сегодня в поисках пищи придут медведи, они найдут только нас.

Ищущая Добра устроилась между Именем Звезды и Синтией. Она казалась расслабленной, но беспокойство выдавали глаза, обшаривавшие окружающую темноту не в поисках опасности, а в ожидании чего-то иного.

Отовсюду доносились звуки, издаваемые ночными насекомыми. Ветер шелестел листвой. Огромные звезды на небе светили так ярко, что камешки, устилавшие землю, отбрасывали крошечные тени. Ищущая Добра попыталась научить девочек колыбельной. Голос ее был тихий и убаюкивающий:

Синтия попыталась заучить песенку, повторяя слова и незатейливую мелодию. Но песня оказалась для нее слишком сильным снотворным, да и день выдался долгим. Ее голос затих, и она уснула, положив голову на плечо Ищущей Добра.

Вскоре с другого бока уснула и Имя Звезды. Никто из них не слышал другую песню Ищущей Добра. Она пела еще тише, и каждое слово было словно окутано паутиной печали:

Девочки не помнили, как она помогла им улечься на ложа из ароматных можжевеловых веток. И ни разу за весь долгий день Синтии не пришла в голову мысль о побеге.

На следующее утро они встали рано, и Ищущая Добра начала давать им наставления, разделив небольшую порцию меда, который они взяли для приманки:

— Найдите плоский камень на открытом месте, вон там, на другой стороне впадины. Если открытого места нет, расчистите его сами. Срезайте кусты ножами — поберегите топор.

День будет жаркий, и это хорошо. Оленья шкура и мясо быстрее высохнут. Солнце испарит мед, и запах быстрее привлечет пчел.

Не бросайтесь за первой пчелой. Пусть вернется в улей и приведет остальных. Когда они начнут летать туда-сюда, вы увидите, в каком направлении они полетели, и пойдете в ту сторону. Упустите одну пчелу, полетят другие. Я проделаю то же самое здесь. Где встретимся, там у них и улей. Срубим дерево и подождем, пока они немного успокоятся. Потом вернемся за медом. К тому времени шкура для меда уже будет готова.

Конечно, пчелы будут растревожены, но не отмахивайтесь от них. Не обращайте на них внимания. Вас будут жалить, но не так часто. А если вас ужалили, не пытайтесь выдавить жало. Выскоблите его ножом. Если вы его сдавите, чтобы вытащить, то выпустите из него яд. Есть вопросы?

Синтия поняла недостаточно хорошо, чтобы спрашивать, а Имя Звезды сказала «нет». Она уже не в первый раз отправлялась на охоту за «мухами белых людей» — заморским даром, который Народ принял так же, как принял лошадей и металл.

Небо приобрело цвет выбеленного денима. День становился все жарче. Имя Звезды и Синтия, одетые только в мокасины и набедренные повязки, пустились в обход огромной котловины, образовавшейся на месте рухнувшей пещеры. Они заглянули вниз через иззубренные глыбы известняка, обрамленные папоротниками. Подмышки у них уже взмокли, а озеро внизу манило, словно бледный сапфир в окружении изумрудов. Оно было цвета неба с проплывающими по нему отражениями небольших облаков. Искупаться можно будет потом. Пока же у них есть дело.

Имя Звезды осторожно несла медовую приманку, завернутую в широкие треугольные тополиные листья. Синтия тащила топор, очень похожий на тот, что принадлежал ее отцу. Имя Звезды разлила мед на плоском камне, и они расчистили себе удобное местечко в тени пекана. Имя Звезды повторила указания Ищущей Добра, воспользовавшись языком, состоящим из жестов, отдельных слов и пантомимы, который они выработали между собой. Она собрала небольшой букетик из росших вокруг бледно-розовых цветов и дала подруге его понюхать. Похлопав себя по животу, она улыбнулась — мед будет вкусный, ароматный.

Первая пчела села и осмотрела приманку. Казалось, она пыталась определить ее размеры и качество на ощупь. Имя Звезды и Синтия замерли, наблюдая за насекомым. Когда пчела взлетела, им так и хотелось побежать за ней, но девочки сдержались и остались на месте в тревожном ожидании. Прилетят ли другие? Прошла, казалось, целая вечность, пока появилась вторая, за ней — третья пчела. Синтия плотно сжала кулачки, умоляя их поторопиться и лететь домой. Никогда еще пчелы не казались ей такими медлительными и методичными.

Наконец одна из них поднялась в воздух, сделав два круга, чтобы набрать высоту, и устремилась к дому. Девочки бросились за ней, увлеченные азартом погони. Они кричали, смеялись и улюлюкали, несясь по холмам. Не упустить крошечное насекомое из виду на неровной местности было непросто, но девочки старались бежать вперед по прямой, так же, как летела их жертва. Они проносились мимо молодых дубков и редких можжевельников, сворачивая в сторону, только чтобы миновать заросли сливы, винограда и опунции, если их нельзя было перепрыгнуть. Они вытаптывали полевые цветы, оставляя за собой дорожку, карабкались на холмы и сбегали по склонам с другой стороны, иногда съезжая к подножию под градом мелких камней.

Приближаясь к рощице пеканов возле ручья, они заметили бегущую к ним по траве Ищущую Добра. Вдруг от зарослей отделилась еще одна фигура. Орел нашел ее! Они быстро подошли, почти такие же исцарапанные и грязные, как и девочки. Орел с улыбкой протянул руку за топором, и Синтия с хмурым видом его отдала.

Как он здесь оказался? Он был не нужен, и они не хотели его видеть. Теперь он начнет верховодить и все испортит. Дело было не только в том, что мужчины высокомерны. Рядом с ними женщины становились тихими и беспомощными. Теперь Ищущая Добра обязательно что-нибудь забудет. И она больше не станет проводить с ними все свое время. А что если с ним приехал Странник? Они везде появлялись вместе. Синтия подозрительно оглядывала кусты в поисках Странника, но, к ее облегчению, его там не оказалось. Тут и одного было вполне достаточно. Если бы появился еще и Странник, она бы села на мула и отправилась в лагерь самостоятельно.

Найти дерево с ульем было нетрудно. Тихое зловещее жужжание напоминало надвигающуюся бурю. Дупло, в котором поселились пчелы, находилось в стволе мертвого дерева футах в тридцати над землей. Ствол закачался, когда Ищущая Добра и Орел принялись его рубить. Они только рассмеялись, когда облако потревоженных пчел вылетело из дупла и принялось кружить над их головами. Но, увидев, что пчелы садятся на руки и плечи, Синтия запаниковала и стала хлопать по ним, стараясь не вскрикивать, когда они жалили. Окруженные разъяренными пчелами, Ищущая Добра и Орел продолжали методично рубить, пока огромное дерево не затрещало и не начало медленно заваливаться в сторону. Оно чуть подпрыгнуло при ударе о землю, и вот тогда начался настоящий ад. В результате всем четверым пришлось ретироваться в полнейшем беспорядке.

Они пробежали добрых две мили и, усталые, со смехом повалились на ложа под навесом из веток. Они были покрыты грязью и царапинами, а тела их блестели от пота. Из спутанных волос торчали веточки, щепки и мертвые пчелы. На руке Ищущей Добра после падения образовался здоровенный синяк. Один глаз Синтии быстро опухал и не открывался, а у Имени Звезды раздулась верхняя губа. Орел вытащил из ножен на поясе большой нож и подозвал Синтию.

Та неохотно подошла и встала перед ним на колени. Он потер ножом шишки на ее лице и плечах, счищая грязь и пот и соскребая пчелиные жала. Ищущая Добра проделала то же с Именем Звезды. Потом Орел сел, скрестив ноги, перед Ищущей Добра и взял ее за маленький подбородок левой рукой. Она чуть вздрогнула и уставилась неподвижно в землю, пока он счищал жала с ее лица и шеи.

— Меа-дро, пойдем! — Имя Звезды вскочила и помчалась к краю котловины. Она сбежала по заросшему папоротниками склону и вскарабкалась на огромный валун, часть которого лежала в воде. Сбросив набедренную повязку, она зажала нос и бултыхнулась в воду. Синтия последовала за ней, и у нее перехватило дыхание — вода оказалась ледяной.

— Ты не говорила, что вода будет такой холодной!

— Ты и не спрашивала.

Имя Звезды ударила ладонью по поверхности, плеснув водой в лицо Синтии. Они принялись возиться на мелководье, потом нырнули и поплыли под водой, соревнуясь, кто дольше продержится и дальше проплывет. Имя Звезды победила, но Синтия от нее почти не отстала.

Они направились к дальнему краю, огибая прозрачный родник в центре озера. Проплывая мимо, они чувствовали создаваемые им завихрения. Но им хватало ума не нырять, чтобы рассмотреть его поближе. Они слышали истории о детях, да и взрослых тоже, которых засасывало в подобные источники, и они исчезали бесследно. Иногда источники выбрасывали на поверхность целые деревья, принесенные подземным потоком.

Потом они отправились к небольшому водопаду, стекавшему с самой крутой стороны котловины, с высоты примерно в восемь футов. Вода, словно от садового фонтана, разлеталась брызгами по камням и папоротникам. Они легли под водопадом, запрокинув головы, словно цыплята, чтобы напиться. Потом растянулись, опершись на локти, на мелководье, позволяя холодной воде смыть с них остатки грязи и пота.

— Что случилось? — Синтия понимала — что-то пошло не так. Появление Орла не просто беспокоило Имя Звезды. Оно ее злило. Такого выражения на ее лице Синтия еще не видела, но сразу его поняла.

— Орел не должен быть здесь.

— Почему?

Последовало недолгое молчание, потом Синтия повторила свой вопрос. Имя Звезды села в воде и подняла вверх правый указательный палец:

— Ищущая Добра.

Потом она подняла указательный палец другой руки:

— Орел.

Она развела пальцы в стороны:

— Токет, хорошо.

Она стала сводить пальцы ближе, пока они не соприкоснулись, и тут правым пальцем она резко провела себе по ноздре, словно надрезав ее.

— Ищущая Добра.

На то, чтобы уловить связь, Синтии потребовалось несколько секунд. И тут она вспомнила женщину с изуродованным носом. Ту, с которой другие женщины почти не разговаривали. Прелюбодеяние. Это слово ей знакомо — оно было в Десяти заповедях. А той женщине в деревне ноздри резали четыре или пять раз — даже кончик носа отрезали. Интересно, это сделали за один проступок или по разу за каждый? Синтия удивленно покачала головой. Око за око. Но кто решится сделать такое с Ищущей Добра? Уж точно не добряк Пахаюка. Или он решится? Она была женой вождя. Наверняка она не станет делать ничего дурного.

Синтия едва не издала возглас облегчения, увидев, как Ищущая Добра появилась на краю котловины и побежала вниз через папоротники. На бегу стянув через голову платье, она нырнула с камня, словно гладкая бурая выдра, и сильными гребками поплыла к ним. Девочки освободили для нее место между собой, и она легла, опустив в воду спутанные иссиня-черные волосы, и стала слушать их рассказ о погоне за пчелой.

Орел чувствовал недружелюбность — это было слишком заметно. Она исходила от девочек, точно жар от костра, горевшего между ними. Но нелегко было сохранять враждебность во время такого ужина. Когда оленина зажарилась, каждый из них по очереди ослаблял клинышек, удерживавший веревку, которой была перевязана нога висящей поблизости надутой оленьей шкуры. Полив мясо тонкой струйкой меда, они снова закручивали клинышек. К мясу Ищущая Добра дала им еще немного вкуснейших ореховых лепешек, намазанных толчеными сливами.

Орла не волновало, что девочки злы на него, но он был обаятелен от природы и теперь пытался распространить свое обаяние и на них. В конце концов, они были подругами Ищущей Добра, а значит, понимали они это или нет, они должны стать и его подругами. Синтия на него даже не смотрела и не разговаривала. Она выбирала из меда крошки древесной коры и ворсинки оленьей шерсти, потом выловила пальцами дохлую пчелу, подержала ее, чтобы стекли капли меда, и выкинула за спину. После этого она энергично принялась за еду. Рядом тем же занималась Имя Звезды.

«Похожи на двух пушистых свирепых котят кугуара», — Орел старался ничем не выдать своего удивления. Он должен был завоевать их доверие, потому что напряженность между ними огорчала Ищущую Добра, и Орел знал, что это ему по силам. Они поймут, что он это делает специально, но не смогут сопротивляться. Как тот детеныш кугуара, которого он однажды вырастил. Звереныш не мог удержаться от игры и бил лапкой по извивающемуся шнурку, хотя и видел на другом его конце руку человека. Женщины остаются женщинами в любом возрасте — они бессильны против обезоруживающего мужского обаяния.

Когда они покончили с едой и вытерли руки о груды валявшихся вокруг можжевеловых иголок, он сунул руку в мешочек, висевший на поясе, и достал маленький костяной диск, отполированный до блеска за долгие годы употребления. Он вытянул вперед два кулака, и девочки сразу среагировали на этот жест. Это была известная игра — угадай, в какой руке. Возможно, она была связана с первобытным инстинктом: в какой норе скрылся кролик? В каком озере лучше клюет рыба? Не раздумывая, Синтия протянула руку и указала на левый кулак Орла. Тот улыбнулся ей, повернул руку ладонью вверх и начал медленно разгибать длинные тонкие пальцы. Ладонь была пуста.

— Давай, я! Я угадаю! — Имя Звезды наклонилась и, наморщив лоб, внимательно наблюдала за тем, как он водит руками туда-сюда, чтобы запутать ее.

Он снова протянул руки и дал им обеим угадать, прежде чем открыть ладони. Синтия угадала — пустая ладонь досталась Имени Звезды.

— Дай мне еще раз попробовать! — Имя Звезды была уверена, что все поняла.

— Нет. Только в обмен на что-нибудь. Что ты поставишь? — поддразнил он девочку, и Имя Звезды попалась.

— Я поставлю свою часть меда.

Она позабыла, что он не мог так просто приехать в лагерь с медом — его здесь вообще быть не должно. Но Синтия была потрясена. Неужели Имя Звезды так легко отдаст то, ради чего столько трудилась и страдала? Ее маленький рот так распух, что она еле могла говорить, а все тело было покрыто ссадинами.

— Что поставишь ты? — спросила Имя Звезды деловым тоном.

Орел встал и подошел к своим седельным сумкам. Он извлек большой тонкий диск, вырезанный из устричной раковины. Он выменял его у Большого Лука, а кайова, в свою очередь, когда-то забрал его с убитого людоеда с побережья — нерма-тека. Возле края диска было проделано отверстие, чтобы его можно было носить на шее. Он поднял медленно крутившийся диск за ремешок. Свет костра пробивался сквозь полупрозрачную поверхность приглушенными желтыми и оранжевыми тонами, но на солнце диск переливался бы бледно-розовым, нежно-зеленым, голубым и пурпурным.

Ищущая Добра порылась в своих вьюках и вытащила медные щипчики. Она протянула их Имени Звезды. Они были редкостью и считались настоящим сокровищем.

Синтия мысленно перебрала свои скудные пожитки, гадая что бы поставить. Все, что у нее было, она получила от Имени Звезды, Разбирающей Дом или Знахарки, а ставить чей-то подарок ей не хотелось. Она могла поставить свою часть меда, но это значило, что без меда могут остаться Разбирающая Дом и Рассвет. А она рассчитывала отдать добычу им в благодарность за все, что они для нее сделали.

— Надуа новенькая. У нее почти ничего нет. Пусть играет без ставки, — предложила Имя Звезды.

— Без ставки играть нельзя. Она может месяц поухаживать за лошадьми победителя, — ответил Орел.

— Но у меня нет лошадей. А если она проиграет мне? — спросила Имя Звезды.

— Не проиграет. Мы с Ищущей Добра будем в одной команде, а вы вдвоем можете быть в другой.

Орел подтащил бревно и положил поперек него палку. Потом он взял несколько веток и начал ломать их на короткие палочки. Наломав двадцать одну палочку, он разложил их между командами. Передав Ищущей Добра костной диск, он чистым тенором затянул песню игрока, отбивая ритм на бревне Имя Звезды и Синтия отбивали такт кулаками по земле. Ищущая Добра размахивала руками, переплетая их в ритме песни. Когда песня затихла, она протянула руки к Синтии. Девочка угадала, и одна палочка перекочевала на ее сторону костра. Теперь была ее очередь.

Она запомнила часть песни, но петь не стала. Она слишком сосредоточилась на том, чтобы спрятать кость. Но обмануть Орла ей не удалось, и его команда получила палочку и кость. Час проходил за часом, две кучки счетных палочек то росли, то уменьшались. К полуночи они кричали друг на друга и взвизгивали от хохота. Целые состояния выигрывались и проигрывались снова. Кончилось тем, что Синтия и Имя Звезды должны были заботиться о лошадях Ищущей Добра и Орла. Имени Звезды позволили оставить мед себе. Победители и так отдали бы его девочке в подарок. Они оба знали, что ее семья нуждается в этом. У Рассвета на попечении были Черная Птица, Имя Звезды и Поток, а мужчине трудно в одиночку прокормить шесть ртов. Ищущая Добра и Орел спели победную песню под ритм, который отстукивали на бревне Синтия и Имя Звезды.

Наконец они отправились спать. Ищущая Добра улеглась между Синтией и Именем Звезды под навесом из веток. По другую сторону костра, возле лошадей, устроился Орел. Перед сном он напевал себе под нос волшебную песню. Его голос, то усиливавшийся, то затихавший, звучал целый час и словно завораживал. Синтия уснула довольно быстро, но Ищущая Добра лежала без сна, разглядывая звезды сквозь полупрозрачный навес. Когда она уезжала на охоту, она дала понять, где ее искать, и думала, что Орел последует за ней. Он целыми днями слонялся вокруг с тоскливым лицом. И вот он здесь — выехал в противоположном направлении и кружным путем поспешил догнать ее. Но теперь она не знала, что с ним делать.

Она была обижена на девочек за то, что они здесь, за тревожное молчаливое осуждение. Их присутствие создавало преграду между ней и Орлом. Но они хотя бы ее не выдадут. Они знают последствия — это очевидно; Ее рука машинально потянулась к носу, чтобы убедиться, что он цел и безупречен.

И все же другая ее часть была рада девочкам. Они удержали ее от решения изменить Пахаюке.

Вслушиваясь в их тихое дыхание, она заставляла себя лежать неподвижно, зная, что Орел рядом и тоже не спит. Ее терзали страх, разочарование, желание и чувство вины. Она хотела встать и подойти к нему, склониться над ним и погладить рукой его сильную грудь и изгиб талии, потом бедра. Она хотела видеть перед собой, при свете звезд его лицо. Хотела вытянуться рядом и оказаться в его объятиях. Она так отчаянно хотела коснуться его, что стиснула кулаки, и ногти впились в ладони. Слезы покатились по ее щекам, затекая в уши. Она перевернулась и зарылась лицом в маленькую накидку, сложенную под головой вместо подушки. Ищущая Добра тихо плакала, пока не уснула.

Глава 9

Прохладный ветер с реки холодил блестящие тела Странника и Орла, сидевших в густой траве. Их взмыленные кони паслись неподалеку. Странник, конечно, оказался быстрее, но Орел иного и не ожидал. Он старался просто не слишком отстать от друга.

— Когда-нибудь я уведу такого же быстрого коня, как твой Мрак.

— Таких быстрых больше нет.

— Наверняка есть хотя бы один, и я его найду. Я готов на все, лишь бы обогнать тебя и стереть эту ухмылку с твоей физиономии.

— Я никогда не ухмыляюсь.

— Только после скачки.

— Так вот зачем ты все время угоняешь лошадей? Хочешь обогнать Мрака? Если он тебе так нужен, бери.

Орел вздрогнул от неожиданности и умолк. Таких предложений он никогда прежде не слышал и вряд ли еще когда-то услышит. Мужчина мог охотно одолжить жену или рискнуть жизнью ради брата или друга. Это было естественно. И он всегда мог ожидать ответной любезности. Он мог поделиться священной трубкой или, хоть такое и было редкостью, уступить свой знак доблести другу, сыну или племяннику. Он мог даже подарить какую-нибудь из своих лошадей. Но боевого скакуна — ни за что! Тем более такого, как Мрак.

— Мрак твой, та-ма, брат. Забрать его у тебя — значит обречь себя на проклятие. Но я польщен. Впрочем, он меня постоянно кусает. Хуже того, кусает за самые неожиданные места и, думаю, делает это нарочно. В прошлый раз оставил мне шрам на заднице.

— Я бы сказал ему так не делать, но он кусает всех. Он так показывает людям, что не любит лишних вольностей.

— Тебя же он не кусает.

— Конечно. Ведь я — его брат.

— Вот именно. — Орел кинул в Странника комочек сухой земли, который, угодив в плечо, тут же рассыпался.

Орел растянулся на прохладной траве, сминая ее своим весом, пока его полностью не окутал аромат ее сока. Он сорвал травинку, ногтем прорезал в ней щелку и, зажав между пальцами, подул. Услышав высокий пронзительный свист, Мрак запрокинул голову и фыркнул.

Прошло почти три недели после праздника, которым Рассвет отметил появление желтоволосой и ее новое имя. Люди племени Пахаюки часто праздновали, танцевали и засиживались допоздна за разговорами. Раз в несколько дней они меняли место стоянки, и случай поговорить с глазу на глаз представился впервые. Странник тщательно готовился к разговору с Орлом. Он считал, что должен поговорить с ним. Именно поэтому они и оказались здесь — гонка была всего лишь предлогом. Странник участвовал в скачках лишь для того, чтобы выигрывать новых лошадей, а Мрак пользовался такой славой, что теперь уже немногие соглашались делать ставки против него.

— Брат…

— Да? — Орел перевернулся на живот, уперев подбородок в жилистые руки и притворившись, что внимательно разглядывает вереницу муравьев, разделывавших кузнечика.

Краем глаза он наблюдал за любимым другом, братом, сидевшим неподвижно на фоне синего неба. Ну вот: нравоучение от Странника! Нельзя быть таким мудрым в его возрасте. Это против природы. Для мудрости будет вдоволь времени, когда они станут стариками, пропахшими дымом от трубок и посмеивающимися над впустую растраченной юностью. Хорошо, что Страннику хватает ума не проводить молодость так, чтобы в старости не о чем было рассказать приятелям.

— Ты знаешь, что Пахаюка приходится мне родней? Странник понимал, что лучше поставить вопрос как дело чести, а не отваги. Орел не боялся никого. Он вышел бы даже против Пахаюки с медведем в придачу и дрался бы, пока его не разорвали. Но честь семьи, помощь другу — это совсем другое дело.

Гордое лицо Орла исказила гримаса боли, промелькнувшая так быстро, что даже Странник, знавший его с самого детства, не успел ее заметить. Орел понял, о чем его сейчас попросит друг.

— Да. Я знаю, — ответил он.

Похоже, Пахаюка очень ценит Ищущую Добра. — Почему так трудно было это сказать? В конце концов, она всего лишь женщина.

— Конечно, ценит. Пахаюка не дурак.

— Да, не дурак. И его бесчестие стало бы бесчестием и для меня.

— Это я тоже знаю.

— Покуришь со мной, брат?

Они оба были напряжены, словно натянутые кожаные ремни. Они были привязаны друг к другу, но обоим этот разговор был не по душе. Орел сел ссутулившись и коснулся пальцем золотой монеты с мексиканским орлом, висевшей на его худой груди на цепочке искусной работы. Других проявлений напряжения он себе никогда не позволял.

Странник вспомнил, как тот добыл эту монету. Это случилось в их первый набег за лошадьми три года назад. Они много дней ехали на юг по неровным холмам и горным грядам, ощерившимся кактусами и кустами агавы с листьями, торчащими во все стороны, словно мечи. Несмотря на жару, им пришлось надеть леггины, чтобы защититься от шипастых мескитовых кустов, доходивших коням до брюха и устилавших каменистую землю так густо, что та напоминала бизонью шкуру. Даже небо тогда светилось от жары какой-то переливчатой белизной.

Они забрались в глубь Мексики и ехали среди небольших полей пожухлой кукурузы, гибнущей от иссушающего землю жара.

Оштукатуренные белые глинобитные хижины блестели и переливались в сиянии солнца, словно присыпанные мукой караваи хлеба. Землекопы редко давали бой, но в этот раз решились. Эти люди, казалось, были жертвами с самого своего рождения. И видеть, как они бросаются в бой с лопатами, мотыгами и палками, было так же странно, как видеть кроликов, кидающихся на стаю волков.

Орел заметил монету, блестевшую на мятой белой рубахе первого человека, которого он убил. Опьяненный властью над жизнью и смертью, он позабыл об осторожности и спрыгнул с коня, чтобы забрать трофей. Не замечая бежавших к нему троих мужчин, он нагнулся, чтобы снять свободно болтавшуюся на шее покойника цепочку. В тот момент, когда он потянул за нее, и вступил в бой Странник. Он убил двоих крестьян, пригвоздив их друг к другу одной стрелой. Третьего Орел поверг ударом ножа. Оба скальпа он снял умело, хоть и делал это впервые. Да, Орел был прирожденным воином. Ловко надрезав кожу по линии волос, он уперся ногой в плечо мужчины и резко рванул. С громким хлопком волосы отошли от черепа одним куском так аккуратно, словно жертва была еще жива.

Убивать было приятно. Хорошо это или плохо, Странника интересовало не больше, чем ястреба или койота. Таков закон жизни. И такая смерть лучше, чем зачахнуть от старости и болезней, будто старый бизон, ковыляющий позади стада со шкурой, иссеченной рогами более молодых самцов. Странник желал себе быстрой смерти от стрелы или копья врага. Ему была ненавистна мысль о том, что можно доживать, как Дающий Имена, чтобы тебя всюду водили за руку.

Он не знал, что ему нравится больше — с кличем броситься в гущу боя или незаметно проникнуть в лагерь врага и украсть все, что ему нужно. Однажды они с Орлом пробрались в лагерь осейджей и дотронулись до каждого из спящих воинов, прежде чем украсть их лошадей. При этой мысли он улыбнулся. Тогда они были всего лишь мальчишками, и его отец до сих пор этим хвастал.

Он снова взглянул на друга. Монета с изображением орла была из недавно отчеканенных. Она стала священным талисманом Орла. Но тот был слишком тщеславен, чтобы прятать его среди других священных предметов в маленьком мешочке, скрытом под набедренной повязкой.

Страннику пришлось ждать ответа так долго, что он попытался представить, каково это — жить без такого друга.

— Да, та-ма. Я покурю с тобой. — Слова упали в горячий воздух, словно кусочки железа в медный котел. Они были произнесены тихо, но будто бы прозвенели в дрожащем воздухе.

Странник облегченно выдохнул. Все было решено. Орел забудет о своей глупости и оставит Ищущую Добра в покое. Дым скреплял важные соглашения между людьми, и нарушивший такой договор рисковал навлечь на себя позор и бесчестие — слишком тяжелое бремя для мужчины.

Странник встал и пошел за трубкой и огнивом, сложенными в тонкий раскрашенный мешочек. Теперь он мог расслабиться и наслаждаться здешним летом. Какой бы ни была репутация пенатека как воинов, в гостеприимстве им не было равных-К тому же он хотел посмотреть, как желтоволосая Надуа приспосабливается к новой жизни.

Синтия стояла на коленях над свежей шкурой, снимая самые большие куски жира и мяса тяжелым скребком из оленьего рога и кремня. Имя Звезды и Сова трудились рядом над своими шкурами, и вокруг негромко гудели женские голоса. За три недели она научилась улавливать многие слова, но следить за разговором пока не могла.

Эта-си Кава, Пыльная, четырехлетняя дочь Пахаюки, возилась со смешным — одни уши да лапы — щенком. Они барахтались в пыли, добродушно рыча и вырывая друг у друга кусок потертой сыромятной кожи. В полусотне футов от них, в тени высоких кустов, Дающий Имена, сидя перед типи Совы, обменивался забавными историями со своими друзьями. Сейчас свой рассказ вел Нарабе, Стареющий, сопровождая его прыжками и кудахтаньем, словно спешащая куда-то курица. Его друзья хохотали, задыхаясь от смеха и хлопая друг друга по спине. Синтия пожалела, что не понимает, о чем они говорят.

Имя Звезды весело спорила о чем-то с Совой, а Черная Птица жевала шкуру с отстраненным видом коровы, нашедшей особенно сочную жвачку. Разбирающая Дом выполняла последний этап выделки шкуры. Она приготовилась коптить высушенные шкуры антилоп, чтобы те сохранили гибкость. Такая шкура будет держать форму, даже если намокнет под дождем или при переправе через реку.

В течение двух недель Синтия наблюдала за тем, как Разбирающая Дом выскребает, чистит, зарывает в землю и топчет шкуру, и наконец-то ответ на еще одно «почему?» был получен. Почему кожаная одежда Народа выглядит намного опрятнее, чем та, что носили в ее родном доме? Кожаные штаны поселенцев от долгого пользования чернели, засаливались, становились жесткими и теряли форму. А попасть под дождь в такой одежде означало конфуз и катастрофу. Синтия вспомнила свадьбу того учителя из форта Хьюстона. Она хихикнула, склонившись ближе к шкуре и спрятав лицо, чтобы никто не подумал, будто она смеется над ними. Она начала придумывать, как описать это на языке Народа. Эта история им понравится. Она хотела отрепетировать, чтобы как-нибудь на днях неожиданно рассказать им. Но пока еще ей было слишком трудно все объяснить.

Имени учителя она не помнила, но его самого не забудет никогда. Это был самый нескладный мужчина из всех, кого она видела, — одни колени, локти да кадык. Он был шести футов ростом и очень тихим. Широко расставленные близорукие глаза придавали ему вид перепуганного страуса. Он был хорошим человеком, добрым и миролюбивым. Но на фронтире[5] выглядел не более уместно, чем ледник в аду. Он относился к жизни с невинным восторгом. К свадьбе сшил себе костюм из оленьей кожи, но угодил в нем под дождь — один из тех ливней, которыми славится Техас, — прямо накануне церемонии. Вот тогда с его кожаными штанами и случился конфуз — они превратились в слизкую массу, которая сползла по его лодыжкам, растекшись лужицами вокруг мокасин. Он взял нож и обрезал излишки. А потом сел у жаркого огня, чтобы обсушиться. Высыхая, края штанин поднимались по его длинным тощим щиколоткам все выше, остановившись наконец где-то у середины икр. Поскольку он обсыхал сидя, на коленях остались огромные округлые выступы, которые и проследовали под венец впереди хозяина.

Люди потом еще много месяцев тихо посмеивались. Да, наверное, и до сих пор смеются. От этой мысли ей стало тревожно. А смеются ли? Неужели они шутят, сплетничают и поддразнивают, как и прежде? Неужели мужчины по-прежнему бранят мексиканцев и хвастаются военными подвигами, будто в форте Паркере ничего и не произошло? Они все еще собираются возле домов по вечерам, чтобы поговорить о бегстве от Санта-Аны, о Бедовой дороге? И никто не скучает по ней? И даже по ее матери? Да и жива ли еще ее мать? Не может быть, чтобы дома жизнь текла, как прежде. То ужасное утро, мертвые и умирающие, раненые и оскверненные… Этот ужас навсегда останется в глубине ее памяти, словно нескончаемый крик. Его можно приглушить другими звуками, но нельзя заставить совсем умолкнуть. Стоило ей вспомнить, как тот день возвращался, приукрашенный силой воображения, будто повторяющийся кошмар. В тот день ее мир рухнул, и больше он никогда не станет прежним. Конечно же, они не могли забыть. Но если не забыли, то где же они? Прошел уже почти месяц. Скоро луна снова станет полной. Она вспомнила, каково это было — ехать под этой луной, вцепившись в безмолвную неподвижную фигуру перед собой. Странник был частью этого кошмара. От воспоминаний в глазах выступили слезы, и одна слезинка упала на шкуру.

— Надуа, — проворчала Разбирающая Дом, становясь на колени рядом с дочерью. Никогда прежде в ее голосе не было слышно такого упрека, как сейчас, когда она показывала на куски мяса и складки, оставленные Синтией на шкуре, пока та думала о своем.

Девочка пригнула голову и тайком утерла слезы рукой, притворившись, что вытирает с лица пот. Шкура была прибита к земле колышками, вколоченными в дырки по краям, и колени Синтии болели из-за того, что приходилось все время на них стоять.

В предполуденной жаре у нее перехватило горло от запаха запекшейся крови. Она вся была покрыта пятнами грязи и жира, которые покалывали кожу, высыхая и затвердевая. Пот струился со лба, заливая глаза. Локти, подмышки и колени чесались. Ей хотелось бросить все и пойти искупаться. Река обмелела, прогрелась и была цвета слабо заваренного чая, но они с Совой и Именем Звезды все-таки могли лежать в воде, ощущая вокруг себя ее ленивое течение.

Синтия знала, что на реку они пойдут позднее, и никто не предлагал бросить все прямо сейчас. Она мрачно принялась за работу, дочищая то, что пропустила. Это было куда утомительнее, чем казалось со стороны. Шкуру нужно было отскребать очень тщательно. Разбирающая Дом не раз говорила ей, как важно, чтобы поверхность стала ровной и гладкой. Впрочем, из этой шкуры и так ничего хорошего не сделают. Сейчас не лучший сезон для заготовки шкур. Бизоны сбрасывали зимние шубы, и мех был покрыт грязью, навозом, пылью и дохлыми насекомыми. Он отваливался клочьями грязного войлока. Снимать шерсть оказалось еще тяжелее, чем отскребать мясо. Ее было трудно выдернуть, двигая скребком по поверхности шкуры. Шерсть липла к мокрой коже Синтии, забивалась в нос и заставляла чихать. Зола с водой, которыми Разбирающая Дом натерла шкуру, чуть взрыхлили шерсть, но это не очень помогло. Быть может, Разбирающая Дом сделает из нее подошвы для повседневных мокасин, или коврик, или коробку для пеммикана. Сколько труда ради куска грубо выделанной сыромятной кожи!

Синтия возила скребком туда-сюда до боли в руках. Срезать точно нужное количество мяса было непросто. Иногда она врезалась скребком слишком глубоко, и тогда остальное приходилось соскабливать до уровня оставленного углубления. Тяжелый скребок был сделан для взрослого и с каждой минутой становился еще тяжелее. От усталости было все труднее двигать им равномерно. Грубый кожаный ремешок, удерживавший кремневое лезвие под нужным углом к роговой рукоятке, натирал руки. На ладонях начали постепенно появляться волдыри мозолей. Склонив голову, она на секунду остановилась передохнуть, и перед глазами взорвались тысячи крошечных, с булавочную головку, огоньков, а мир вокруг закружился. Разговоры доносились откуда-то издали, словно из глубокой пещеры. Она закрыла глаза и представила себе лён. Его выделка была такой же ужасной работой. Она никогда не любила мять и трепать вонючие, подгнившие стебли, чтобы разделить волокна. А здесь никто не казался таким же усталым, как она. Но нужно было закончить начатое. Она не могла расстроить Разбирающую Дом.

Разбирающая Дом обтерла руки обрывком кожи, чтобы убрать как можно больше дубильного вещества, которое она втирала в свою антилопью шкуру в пятый и последний раз. Эта дубильная смесь была жуткой штукой. Когда Синтия увидела ее впервые, ее едва не стошнило. Разбирающая Дом открыла кожаный мешок и стала горстями вычерпывать смесь в центр шкуры, над которой они трудились. Синтия наморщила нос, когда Разбирающая Дом принялась размазывать состав по шкуре, энергично втирая его в кожу. Девочка робко дотронулась одним пальцем, опасаясь испачкать руки. Наконец она глубоко вдохнула и зарылась в смесь руками. Состав был сделан из липовой коры, растолченной в мелкий порошок и смешанной с жиром, печенью и мозгами бизона. Это была отвратительная вонючая слизкая серая масса, которая от времени не становилась лучше. У нее ушел час на то, чтобы песком полностью стереть с себя эту массу. Но и после этого запах остался, хоть, возможно, только в ее воображении.

Разбирающая Дом снова встала на колени рядом с Синтией и потянулась к скребку. Однако Синтия упрямо вцепилась в него и покачала головой. Разбирающая Дом с улыбкой посмотрела, как девочка упорно продолжает трудиться. Она встала, сходила в типи Черной Птицы и вернулась с другим скребком. Они завершили работу вместе. Потом Разбирающая Дом закончила свой кусок кожи — обернула и натянула его вокруг молодого деревца, придав нужную форму, затем растерла гладким камнем, протянула несколько раз туда и обратно через кожаную петлю, добиваясь наилучшей гибкости. В конце концов она растянула шкуру на колышках, чтобы в последний раз просушить и выбелить на солнце, после чего та будет готова к копчению, но это уже совсем другой процесс.

— Хватит. — Разбирающая Дом встала и вернула скребок в жилище сестры, пока Синтия обтирала свой и убирала его в специальную коробку.

Потом Разбирающая Дом вразвалочку пошла к реке, и девочки втроем последовали за ней, словно утята. Когда они проходили через деревню, другие женщины и девочки откладывали свои инструменты и присоединялись к ним. Ищущая Добра взяла с собой тыкву, и Синтия поняла, что они будут играть в веселую игру — водяную собачку.

Проходя мимо жилищ Пахаюки в центре лагеря, Синтия и Имя Звезды задержались возле гостевого типи, где в тени кустов сидели Орел и Странник. Орел, не отрываясь от разговора с другом, чинил свой охотничий лук. Имя Звезды завела разговор с Орлом, а Странник, казалось, как обычно не обращал на них внимания. После похода за медом Имя Звезды прониклась нежностью к Орлу. Там он взял с них обещание молчать, показав жестами, будто передает им трубку. Имя Звезды была поражена тем, что он так легко шутит о серьезных вещах, но ей это понравилась. Однако несмотря на смех, девочки понимали, как важно их молчание. Синтии нравилось знать об Орле кое-что, чего не знает Странник. Каким самоуверенным выглядел этот Странник! Каким самодовольным! Он и сейчас казался таким — вел себя так, словно их не существует.

Она наблюдала за ним краем глаза, и ей почудилось, что она уловила тень улыбки, словно трепет листа на дереве в безветренную погоду. Но когда она взглянула снова, чтобы убедиться в этом, улыбки уже не было, а Странник рассматривал шестифутовую ременную петлю, натянутую между пальцами. Он наматывал ее виток за витком, пропуская средний палец под петлей с противоположной стороны и туго натягивая, а затем повторяя процесс в обратном направлении, пока ремень не оказался безнадежно запутан. К тому времени он привлек внимание не только обеих девочек, но и нескольких девушек, остановившихся посмотреть. Не сказать, чтобы этим девушкам был нужен какой-то предлог. Пустоголовые — вот как назвал бы их дядя Бен. И глаза у них, как у коров. Вечно красуются перед Странником. Как же они пошлы — хихикают, воркуют, хлопают ресницами, глядя на него… Отвратительно! Пусть забирают! Ей ничуть не нужен тот, кто способен обращаться с невинным ребенком так, как он обращался с ней.

Странник легко набросил последнюю петлю на пальцы и развел ладони, между которыми ремень оказался переплетен сложной сеткой. Тут он взглянул прямо на Синтию и улыбнулся, почти что робко. Он поманил ее легким кивком головы, и, зачарованная его пронзительным взглядом, она приблизилась к нему. Он осторожно снял натянутый ремень со своих длинных, сильных пальцев и надел на ее маленькие пальчики. Она вздрогнула от прикосновения. Он впервые дотронулся до нее после приезда из форта.

— Мое сердце радуется. — Она с трудом подобрала слова и покраснела.

— Потом возвращайся. Я научу тебя, как это делается. — Он снова улыбнулся.

Шагая вместе с Именем Звезды к реке, она размышляла над тем, как сохранить эту сплетенную сетку. Ей хотелось самой разобраться в хитрости плетения и показать ему, что она вовсе не дурочка. Это лучше, чем он будет ее чему-то учить. Если он думает, что сможет завоевать ее сердце и заставить хихикать и мычать, как те, другие, то он ошибается.

Глава 10

Ночью выпала роса, и над теплой землей поднялся густой туман. Он все еще лежал в долинах между грядами невысоких темных холмов, словно глазурь на многослойном пироге. Ярко-розовые облака, клубившиеся над головой, напоминали укрывшее мир атласное одеяло. Солнце еще только взошло, но скоро его лучи выжгут все это. Пока же Синтия сидела на краю утеса, качая длинными загорелыми ногами и наслаждаясь видом и одиночеством.

На плато позади нее паслись три сотни лошадей и мулов, и Синтия слышала равномерный громкий хруст рвущейся сладкой травы. Она специально встала затемно, чтобы встретить рассвет без посторонних, и теперь была одна впервые за месяц, проведенный среди Народа. Большая часть прошлой ночи прошла в танцах, и она знала, что деревня проспит дольше обычного. Снизу до нее доносились первые дрожащие звуки утренней песни Копья. Имя Звезды как сумела перевела ее слова, но никакого особого смысла в них не было. Для Синтии эта песня стала так же привычна, как пение птиц. И, как и птицы, Копье пел каждое утро просто ради удовольствия, радуясь началу нового дня для себя и для любого, кто уже проснулся. Каждое утро Синтия слушала эту песню, лежа в постели. От этого пения одновременно и мурашки бежали по коже, и приходил душевный покой. И не услышь она эту утреннюю песню, она бы, наверное, почувствовала себя обманутой. Песня напоминала ей о словах Рассвета, сказанных однажды утром, когда она проснулась не в духе:

— Радуйся каждому новому дню. А если не рада, загляни внутрь себя и поищи причину.

Над жилищами начал подниматься дым — это женщины разводили утренние костры. Она представила себе, как они осторожно двигаются в своих типи, стараясь не разбудить домочадцев, вороша золу и раздувая крошечные угольки, сохранявшиеся под теплым покровом всю ночь. Лагерь Пахаюки раскинулся у ее ног на другой стороне неглубокой речки, долина которой составляла всего четверть мили. Отвесный утес, на котором она сидела, вырастал прямо из речного берега.

Синтия наблюдала, как собаки, кажущиеся отсюда крошечными, отделялись от стай, в которые сбивались для сна, и потягивались, задрав вверх зады и вытянув передние лапы. После этого они отправлялись в свой ежедневный обхода вынюхивая отбросы и помечая все вокруг своим запахом, обозначая территорию. Скоро появятся мальчишки, позевывая, затягивая потуже пояса своих набедренных повязок и надевая на ходу мокасины. Они поплещутся в реке, а потом сонно побредут по тропинке к лошадям на пастбище. Накануне перед самым закатом Копье объехал деревню и объявил, что сегодня они двинутся в путь.

За месяц, проведенный среди индейцев, этот переезд для Синтии был уже шестым, и она знала, что такие перемещения проходят неспешно, а значит, торопиться ей было некуда. Но скоро мальчишки погонят лошадей вниз, на равнину возле лагеря. Обычно там лошади и пасутся. Наверху табун оставили только потому, что там имелись родник и более сочная трава. Это было не очень разумно, поскольку так Народ оказывался уязвимым в случае нападения. Хотя здесь, в глубине их собственных земель, столь многочисленный отряд редко беспокоили. В группе Пахаюки насчитывалось семьдесят или восемьдесят типи, и собрать шесть десятков воинов можно было очень быстро.

Синтия решила уйти до того, как придут мальчики. Ухаживать за табуном было их обязанностью, и им не нравилось, когда работу за них делали девочки. Нет, она их не боялась и даже научилась смотреть на них так же свирепо, как Имя Звезды. Но мальчишки были шумными и грубыми, а ей не хотелось портить себе такое прекрасное утро.

Синтия попыталась высмотреть в табуне Мрака, надеясь дать ему специально принесенный чертополох. Она понимала, что вряд ли тот окажется вместе с другими лошадьми, но все же поискала коня глазами. Проходя мимо гостевого типи Пахаюки, она отметила, что Мрака там тоже не было. Значит, Странник с Орлом куда-то уехали. Возможно, на охоту.

Зато Синтия нашла Габукима Наки, Кроличьи Уши, — кроткую маленькую лошадку Разбирающей Дом. Кроличьи Уши была такой же застенчивой, как хозяйка, и словно понимала, что выглядит тощей и некрасивой. Поджав губы, лошадка осторожно приняла чертополох, потянув колючий стебель пожелтевшими зубами, и проглотила лакомство с блаженным выражением на морде. Синтия собрала вместе трех вьючных лошадей, мула Рассвета, одну верховую лошадь и Кроличьи Уши, свободно держа их поводки в правой руке. С мулом было легче справиться, если не тащить слишком сильно, — тот словно бы соглашался сопровождать ее из вежливости. Верховая лошадь Рассвета уже была в деревне, как обычно привязанная возле его жилища. Одной из обязанностей Синтии было каждый раз собирать для лошади охапки травы, но сегодня Рассвет впервые попросил ее привести остальных животных его небольшого табуна. Раньше их всегда приводил вместе с животными своей матери Поток, брат Имени Звезды.

Свою просьбу приемный отец высказал Синтии мимоходом, когда Копье проехал по лагерю с известием о предстоящей кочевке, но она понимала, что это своего рода испытание для нее. Ничто не могло помешать ей взять одну из лошадей и поскакать навстречу восходящему солнцу, а затем отправиться на поиски своей семьи. Ничто… Только она была неважной наездницей и не запаслась провизией. Она могла справиться с покорными вьючными животными или с любимой кобылой Разбирающей Дом, но с верховой лошадью, способной уйти от погони, ей не справиться. Испанец сразу же выследил бы ее.

Да и к чему бы привел ее побег? Даже если б она сумела найти дорогу домой… Она с ужасом представила, как въезжает в форт Хьюстон или в форт Паркер, и все смотрят на нее, словно на призрак, явившийся с того света, чтобы преследовать их, молчаливо укоряя за то, что они ее бросили. А может быть, они и вовсе забыли о ней. Или вся ее семья погибла, и она осталась сиротой. Во всяком случае, здесь были люди, которые о ней заботились.

Хуже того, ее могли отдать под опеку дяди Дэниэла. Вот уж кого она ни разу за девять лет не видела улыбающимся! Наверное, когда-то улыбался и он, но Синтия не могла этого припомнить. Она знала, какое поведение он считал подобающим для юной леди: ей бы без сопровождающего и шагу не дали ступить за пределы хижины и двора. И ни за что не позволили бы кататься верхом или исследовать огромные дикие просторы. Эта мысль душила ее, словно подушка на лице.

В любом случае для них она будет ненормальной — дикой индианкой. Ведя шестерых животных по тропинке, зигзагом спускавшейся по склону утеса, она дотронулась рукой до косичек, все еще жирных после того, как Разбирающая Дом смазала их, чтобы не растрепались во время танца. Не станут ли дети дома дразнить ее и швыряться камнями, как в малыша-мулата Пусса Вебера? Она пыталась вспомнить лица матери, брата и сестры, но их образы расплывались перед глазами.

Ее внимание привлек знакомый сильный запах и островок пушистых серо-зеленых кустов. На них покачивались на ветру, подпрыгивая и маня, плоские гроздья мелких розовых цветов. Тысячелистник! Откуда он здесь? В Иллинойсе он рос в изобилии. Мать и бабушка привезли его с собой в Техас, чтобы он всегда был под рукой. Они высадили растение и тщательно его собирали, но оно все равно мгновенно разрослось по всему форту, повсюду пуская корни и давая новые ростки.

Пряный аромат цветов напомнил ей о пучках, вывешенных на просушку возле очага и наполнявших маленькую хижину удивительным запахом. Ахиллея Миллефониум, названная в честь Ахилла, пользовавшегося ею во времена Троянской войны, — кажется, так говорила бабушка Паркер. Она утверждала, что это растение способно вылечить что угодно — простуду, подагру, болезни печени и почек, раны.

Мысли о доме были отброшены. Вот что она могла дать Знахарке! Сантия никогда не видела, чтобы та пользовалась тысячелистником. Возможно, это растение здесь было редкостью, а она могла бы показать, как вымачивать тысячелистник в крутом кипятке и обрабатывать раны отваром. Она так разволновалась, что хотела тут же броситься собирать листья, но руки были заняты поводками пяти лошадей и упрямого мула. К тому же у нее не было с собой съедобных кусочков, которые можно было бы положить в ямку в качестве подношения, как учила Знахарка. Девочка запомнила место, где рос тысячелистник. Она собиралась вернуться сюда одна, потому что хотела, чтобы это осталось ее тайной, стало ее подарком.

Приплясывая на ходу, она представляла себе улыбку на лице Знахарки. Торопясь привести животных, она загнала их в мелкую речку, и те с плеском перешли ту вброд. По пути к лагерю она сочиняла речь для Знахарки, перебирая в памяти немногочисленные известные ей слова из языка команчей, с помощью которых собиралась сказать, что хотела.

Орел и Странник уже отъехали далеко от лагеря в поисках молодой поросли, из которой можно было заготовить древки для стрел, как вдруг до них донесся гул. Он походил на отдаленные раскаты грома в безоблачном небе, но индейцы сразу поняли, что происходит. Не говоря ни слова, они пустили лошадей бешеным галопом, подгоняя их кнутами и колотя пятками по бокам. Там, где их скакуны с легкостью преодолевали милю за милей, лошади, откормленные на зерне, уже давно свалились бы без сил.

Добравшись до края лагеря они еле смогли осадить коней. Странник поскакал в одну сторону, а Орел — в другую, крича на скаку. Они носились между типи, раскидывая котелки, стойки для сушки мяса, разгоняя собак и детей. Деревня внезапно ожила, словно они разворошили муравейник. Всадники посеяли настоящий хаос. Женщины криками созывали детей, собаки лаяли, лошади ржали и рвались с привязи.

Синтия пробиралась сквозь лабиринт типи, сжимая в руках бесценные цветки тысячелистника. После кочевки лагерь каждый раз устраивался немного по-другому. Типи Пахаюки всегда стояли в центре, и Рассвет селился неподалеку, но соседи обычно менялись, а их жилища по-прежнему казались ей почти неотличимыми друг от друга. Сначала она шла путем, который помнила, но в охватившей лагерь истерии бросилась бежать в сторону дома. Неверный поворот завел ее не туда. Она свернула в другой проход между типи и поняла, что заблудилась. В панике Синтия начала метаться по лагерю.

— Разбирающая Дом! Имя Звезды! Ха-ицка эйн? Где вы?

Люди вокруг быстро и сосредоточенно разбирали жилища и навьючивали их на лошадей. Лагерь сворачивался с четкостью, выверенной долгими годами. Типи вокруг падали один за другим. Покрышки весили по сто двадцать пять фунтов каждая, и складывать их женщинам приходилось вдвоем, а то и втроем. Высокие скелеты хижин медленно заваливались, когда с них стягивали шкуру. Синтия с трудом уворачивалась от падающих тяжелых шестов, и ее чуть не затоптали несущиеся лошади, пригнанные с окраины лагеря десятком кричащих мальчишек. В последний момент ей удалось убраться с дороги скачущего табуна, и лошади с топотом пронеслись мимо.

Всхлипывая, она продолжала метаться, понимая, что случилось нечто ужасное. Может быть, на них напали? А вдруг это ее семья приехала за ней? Если это так, то она должна найти их. Необходимо сказать, чтобы они не убивали Разбирающую Дом или Рассвета, Имя Звезды, Знахарку или даже задиру Потока. А еще Сову и Дающего Имена. Да и Пахаюка хорошо с ней обращался, и Ищущая Добра. Синтия должна была всех их спасти.

Она инстинктивно отскочила в сторону, снова услышав за спиной топот копыт. Сильные руки подхватили ее и закинули на спину угольно-черного коня. Странник усадил ее перед собой и понесся галопом по деревне. Типи с ярко-желтым солнцем уже не было. На его месте остались только четыре главных шеста с кроватями и пожитками, в беспорядке раскиданными вокруг. Странник спрыгнул еще до того, как Мрак остановился, и бросился помогать Черной Птице и Имени Звезды разбирать типи.

Когда Синтия слезла со спины Мрака, тот тяжело дышал и ронял пену, его глаза закатывались, а ноги дрожали от усталости. Она обхватила руками его мокрую шею и обняла, а потом побежала помогать Разбирающей Дом. Не раздумывая, она начала стаскивать и складывать тяжелые шкуры, прыгая на них, чтобы поскорее согнуть. Рассвет уже грузил вещи на вьючных лошадей и мула, которых Синтия привела раньше. Охваченная общим безумием, она и думать забыла о солдатах и спасении. Она уже пять раз переезжала с Разбирающей Дом и Рассветом, но в этот раз все было по-другому. Вещи навьючивались в беспорядке. Поэтому она просто хватала их в охапку и заталкивала в те седельные сумки или мешки, в которых еще оставалось место.

Когда Орел и Странник прискакали в лагерь, подготовка Народа к отъезду уже шла полным ходом, и люди смогли разобрать стоянку на тысячу жителей меньше чем за пятнадцать минут. Но и этого было недостаточно. Сквозь крики и грохот шестов и утвари до Синтии донесся глухой гул. Он нарастал, становясь все более грозным и зловещим. Люди вокруг задвигались быстрее, погоняя лошадей что есть мочи в сторону невысокого обрывистого берега. Широкая волна, взбитая до молочно-белой пены и состоявшая почти из равных частей песка и воды, ползла вдоль долины реки, занимая все пространство между стенами каньона и шипя, будто миллион змей.

Она уже лизала пятки тех, кто замешкался на западном краю лагеря. Футах в шестидесяти за ней двигалась масса воды высотой в четыре фута. Обильные дожди в горах далеко на западе погнали ее по узким протокам и ущельям высокогорных равнин. Она вырывалась в широкие речные долины, словно из гигантского брандспойта. Все больше и больше лошадей и мулов взбирались по склону на безопасную высоту. Плохо привязанная поклажа сваливалась, и домашняя утварь, гремя, рассыпалась по камням. Из шестов, служивших опорой для типи, были сделаны волокуши, тащившиеся за лошадьми и бешено подпрыгивавшие на ходу. За их края цеплялись, чтобы не выпасть, крошечные дети с широко раскрытыми от страха глазами.

Побросав все, что не успели собрать, команчи устремились через долину. Синтия ехала перед Разбирающей Дом на спине Кроличьих Ушей. Она видела, как со скачущего перед ними мула соскальзывает поклажа, но ничего не могла с этим поделать. Наспех завязанные ремни ослабли, и целый ворох одежды, принадлежавшей ее семье, оказался на земле. Теперь она знала, каких усилий стоило все это сделать, и с отчаяньем наблюдала за потерей вещей. Уголок шкуры, над которой трудилась Синтия, волочился по густому сырому песку, который полз у их ног, напоминая жидкую кукурузную кашу. Она сжала кулаки, умоляя ремни не развязываться до тех пор, пока они не окажутся в безопасности.

Рассвет скакал галопом перед ними, гоня остальных вьючных лошадей. Вдруг он нырнул вниз, съехав с коня так, что удерживался на нем только цепляясь одной ногой за хребет животного. Он выхватил что-то из зарослей молодых дубков. Когда он снова выпрямился, это оказался плачущий ребенок — младенец, который, видимо, в общем замешательстве незаметно выпал из волокуши.

Жители лагеря спасались бегством, поднимаясь вверх по склону, спотыкаясь, когда песок под ними осыпался и съезжал пластами. Кругом были разбросаны чайники и котелки, стойки с мясом, игрушечные луки и стрелы, платья и накидки. Орел помогал Ищущей Добра успокоить перепуганного мула, который сбросил всю поклажу, раскидав ее далеко во все стороны. Когда Синтия и Разбирающая Дом проезжали мимо, девочка заметила куклу, плавающую почти под самыми копытами Кроличьих Ушей.

— Останови, пиа!

Лошадь встала, и Синтия соскочила на землю.

Она подхватила куклу, и Разбирающая Дом снова подняла ее наверх. Это была кукла Ищущей Добра. Девочка прижимала ее к груди, пока они двигались вверх по песчаному откосу на лошади, отчаянно бившей копытами в поисках опоры.

Добравшись до верхнего края обрыва, Разбирающая Дом развернула лошадь, чтобы оглянуться. Четырехфутовая стена воды постепенно повышалась, достигая пятнадцати футов в высоту. В ней плыли бревна и обломки. Целые деревья кружились и ныряли в волну, словно тонкие прутики. Шум стоял оглушительный, как у самого большого водопада, который Синтия только могла себе представить. На гребне волны медленно кружился труп мула, его четыре ноги мелькали среди пены. Некоторые типи по-прежнему стояли там, где их бросили владельцы. Одно стояло в стороне, будто маяк посреди бурного моря. Кожаная покрышка осталась на месте, но типи выглядело покинутым.

Синтия увидела, как Странник направился к нему, ведя Мрака по колено в воде. Соскользнув на землю, он скрылся внутри, и Мрак пронзительно заржал, перекрывая шум приближающейся волны. Он сунул голову в типи, словно поторапливая друга. Странник выбежал с несколькими сумками и повесил их на луку седла, потом снова метнулся в типи и появился с большой охапкой накидок и одеял. Аккуратно уложив их перед седлом, он вскочил на коня. Поддерживая одной рукой кипу, он повел Мрака к обрыву.

Вода доходила коню уже до брюха, а огромная волна почти захлестнула лагерь. Усталый конь упорно шел вперед, изнемогая под двойной ношей, и все вокруг, казалось, замедлилось, почти застыло. Вот Мрак оступился, и его снесло футов на тридцать, прежде чем он снова нашел опору. Он рванулся к спасительному склону, потом поплыл, выпучив глаза от напряжения, и волна нависла прямо над ним.

— Давай же, Мрак! — Синтия сжала кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Она сама не замечала, что по ее щекам текут слезы и все расплывается перед глазами. — Ты сможешь. Мрак! Плыви! Пожалуйста, плыви!

Стена воды настигла и захлестнула их. Они снова показались на поверхности и, кружась, поплыли с потоком, становясь все меньше, пока наконец не затерялись среди обломков. За ними степенно проплыло пекановое дерево, спутанные корни которого торчали вверх, точно огромный изодранный парус.

«Знаешь, а он не такой и плохой», — тогда Джон сказал это об Орле, но сейчас Синтия вспомнила симпатичное насмешливое лицо Странника. Но все-таки его очарование не смогло ее обмануть. Она с самого начала была права на его счет. Он был вором. Этот «герой» вернулся, чтобы совершить немыслимое — обокрасть кого-то из своих соплеменников. Им всём грозила гибель, а он занимался грабежом! Он заслужил смерть! Синтия была довольна. Вот только зачем было забирать с собой Мрака?

Конь был ее единственным другом и утешением на всем кошмарном пути от форта. Она вспомнила, как его бархатистая морда щекотала ее ладонь, когда он ел душистую траву, которую она ему протянула. Он склонял голову, чтобы она могла почесать ему уши, и шевелил ими, словно отвечая на ее шепот. Если она прекращала чесать раньше, чем конь уставал, он тыкал мордой между ее лопаток, когда она отворачивалась. Они оба чувствовали себя виноватыми. Синтия боялась, что Странник придет в ярость, если увидит, что она пытается подружиться с его конем. Он так дорожил Мраком! А Мраку казалось, что он предает доверие Странника. Когда они оставались вдвоем, он всегда оглядывался по сторонам с какой-то странной хитринкой в ласковых карих глазах. А теперь он погиб из-за жадности Странника. Синтия прижалась лицом к шее лошади и зарыдала в грубую гриву. Это было отмщение, но как же горек был его вкус!

Разбирающая Дом потрепала ее по плечу, пытаясь утешить. Потом, чтобы догнать остальных, она натянула уздечку, наброшенную петлей на нижнюю челюсть лошади, и ударила пятками по ее округлым бокам.

Отряд широким веером растекся по холмам, следуя за Пахаюкой и гороподобной Хах-ки, Заслоняющей Солнце, — его первой женой. Синтия откинулась назад, вжавшись в теплое округлое тело приемной матери. Она почувствовала, как Разбирающая Дом обняла ее своими короткими руками и направила Кроличьи Уши в облако пыли, поднятое спасающимися жителями деревни.

К тому времени, когда они нашли новое место для стоянки, было уже слишком темно, чтобы ставить типи. Обычно на то, чтобы натянуть шкуру на шесты и начать варить бизонье мясо, много времени не требовалось. Но на этот раз пожитки были набиты в мешки в полнейшем беспорядке или разбросаны По многим милям диких земель, а у некоторых и вовсе не оказалось вещей, необходимых для установки типи. Предстояло меняться, одалживать, делиться и помогать друг другу, пока не удастся все заменить.

Здесь земля была ровнее, и на ней густо росли агавы и опунции, изредка встречались мескитовые кусты. На горизонте виднелись утесы со срезанными вершинами. Они возвышались задумчивыми черными громадами на фоне сереющего неба. На первый взгляд место казалось мрачным и негостеприимным, но вдоль края лагеря тянулся овраг. Он весь зарос диким виноградом и сливовыми кустами, а по дну бежал холодный ручей. Повсюду виднелись следы присутствия бизонов, и некоторые мужчины уже готовились с утра отправиться на охоту. Пахаюка говорил, что на такой огромной территории всегда можно найти подходящее место для лагеря. О том, чтобы остаться у берегов вздувшейся реки, не могло быть и речи. Вода, слишком грязная и мутная для питья, билась о новые берега, словно дикий зверь о прутья клетки.

Под черным небом трепетали огни костров, возле которых собирались семьи, чтобы перекусить тем, что удалось откопать среди собранных в панике пожиток. Синтия дрожала на ночном ветру, перебирая седельные сумки в поисках накидки из кроличьего меха. Она посмотрела на Потока — его лицо было освещено костром. Обычно неугомонный, он неподвижно сидел, выпятив нижнюю губу, и пялился в одну точку. Скупые слезы оставили дорожки на грязном лице. Рассвет просто смотрел в пламя, а Разбирающая Дом и Черная Птица тихо разговаривали между собой. Наверняка они говорили о гибели Странника, но Синтия и слышать об этом не хотела. Она не собиралась его оплакивать, словно в нем было что-то особенное… Но события дня кружились в ее голове, как в калейдоскопе, и в центре его было тонкое высокомерное лицо Странника. Неужели из-за того, что она желала ему смерти, теперь он станет преследовать ее?

Всеобщее уныние нарушило появление Имени Звезды, которая тихо возникла из темноты и села у костра. Она обходила грязный лагерь, справляясь о многочисленных друзьях, и не досчиталась двоих.

— Ха-ицка Нокона? Где Странник? — спросила Имя Звезды.

— Знахарка болела. Он пытался ее спасти. Мы не знаем, живы они или нет. — Разбирающая Дом склонила голову и уставилась в костер. По ее щекам катились слезы. Синтия, шарившая рукой в седельной сумке, застыла. Она поняла большую часть сказанного Разбирающей Дом.

— Знахарка была в своем типи, когда зашел Странник?

— Да. — Разбирающая Дом едва могла говорить, и ее тихий голос дрожал. — У нее была трясучая. Странник сказал Паха-юке, что привезет ее. Теперь их обоих нет.

Синтию вдруг охватил озноб, и дело было не только в ночной прохладе. Странник и Знахарка погибли! И он не был вором…

— Нет… — прошептала она по-английски. — Прости, Странник. Я не знала…

От стыда слезы становились еще горше. Она вспомнила застенчивую улыбку, с которой он отдал ей плетенку, сделанную из ремня. «Знаешь, а он не такой и плохой…» И она вспомнила Знахарку в тот день, когда они вместе отправились собирать травы. Они бродили по холмам и оврагам вокруг лагеря, увлеченные поиском. Знахарка, казалось, совсем не думала о времени. Оно для нее просто остановилось. Во всем мире оставались только они вдвоем, а поиск трав был единственным важным делом. Она вспомнила, как присела на корточках над крошечным, нежным растением, ощупывая его листья, пока Знахарка пыталась объяснить, какими свойствами оно обладает и как его использовать. Потом они долго сидели, рассматривая черного жука, переливавшегося всеми цветами радуги. Он, погруженный в свое занятие, терпеливо катил перед собой шарик навоза.

— Навозный жук может показать, в какой стороне стадо бизонов.

— Но как, каку, бабушка?

Знахарка слегка щелкнула ногтем по рогам жука.

— Его рога показывают направление.

— Почему?

— Некоторые говорят, что он владеет сильным волшебством. Но я думаю, что он, наверное, просто ближе к земле и раньше нас слышит топот бизонов. А ты как думаешь? — Она озорно улыбнулась Синтии, отчего морщинки на ее лице стали еще заметнее.

Теперь, куда бы Синтия ни шла, она внимательно изучала все вокруг.

— Наблюдай за животными. Смотри, что они едят, — учила ее Знахарка. — Они знают, что лечит.

Синтии казалось, что раньше она ничего в мире и не видела, и чем больше узнавала от Знахарки и Разбирающей Дом, тем чудеснее становился мир вокруг. И вот теперь в ее жизни возникла пустота. Синтию знобило. Она вытащила из сумки кроличью накидку и завернулась в нее. Потом нашла куклу Ищущей Добра и прижала ее к себе, одной рукой продолжая удерживать накидку.

— Пойдем, Имя Звезды. Надо найти Ищущую Добра. — Ей нужно было двигаться, что-то делать, лишь бы не сидеть в печали и не думать о том, как несправедлива она была к Страннику.

Вдвоем они отправились бродить среди людей, собравшихся у костров. Девочки то и дело спотыкались о сваленные вокруг вещи и веревки. В лагере Пахаюки редко бывал беспорядок, но сегодня все казались слишком подавленными, чтобы обращать на это внимание. Они оплакивали Знахарку и Странника, но пока тихо, не зная об их гибели наверняка. Они понимали, что если кому и было по силам справиться с волной, так это Мраку. Поэтому люди выжидали, прежде чем полностью предаться скорби.

Ищущая Добра, я нашла твою куклу. — Синтия протянула девушке промокшую игрушку.

— Мое сердце радо ей, малышка. Положи ее туда, к моему седлу.

Ищущая Добра сидела вместе с Заслоняющей Солнце и Тоса-Амой, Серебряной Капелью, — другими женами Пахаюки. Для троих младших детей Пахаюки Ищущая Добра жарила на огне пасту из толченых ягод, смешанных с жиром. Она протянула палочку Пыльной, которая пальцами собрала с нее пасту и попробовала. Она застенчиво улыбнулась — и это была единственная улыбка на всех. Коренастый семилетний сын Пахаюки Хайста Амавау, Яблочко, и дочь Кесуа, Неуживчивая, свои порции уже съели, и их рты блестели от жира. Жареные ягоды были не хуже любых сладостей, и девочки смотрели голодными глазами, как Ищущая Добра снова набирает пасту на палочку.

— Следующая порция будет ваша, сестренки.

— Ищущая Добра, а Знахарка и Странник вернутся?

Синтия была почти уверена, что если задавать этот вопрос достаточно часто, то кто-нибудь ответит «да» и так оно и будет.

— Не знаю, малышка. Странника и Знахарку оберегают очень сильные духи. А Мрак — лучший конь, которого я когда-либо видела. Доверимся их силе.

Ищущей Добра было больно видеть скорбь в глазах девочек, и она похлопала ладонью по покрывалу рядом с собой.

— Садитесь сюда. Я расскажу вам, откуда у Ахтаму, кузнечика, такое прекрасное зеленое одеяние. Он ведь когда-то был серым.

Кроме Синтии, эту историю знали все, но это не имело значения. Сидевшие у костра придвинулись поближе, чтобы послушать, — даже Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель.

Лагерь, освещенный кострами, был на удивление тих. Редко случались такие ночи, чтобы не стучали барабаны и не звучали песни или чтобы мужчины не хвастали своими подвигами и не кричали за игрой в кости.

Иногда какой-нибудь юноша игрой на флейте, под аккомпанемент тоскливого собачьего воя, признавался в любви девушке. Но сегодня было слышно только Стареющего, который лежал на спине посреди прерии, распевая попеременно то высоким, то низким голосом свои шаманские заклинания.

На одном из плоских утесов, словно отвечая ему, подхватил песню койот. Его силуэт резко выделялся на фоне полной луны.

Устраиваясь на ночлег, девочки легли рядом, завернувшись в одну накидку. Они втянули головы, словно черепахи, спасаясь от жужжащих комаров. Звон насекомых смешивался в памяти Синтии с грохотом воды и отчаянным ржанием Мрака. Снова завыл койот, и она про себя спросила у него, что случилось с ее друзьями. Уж койот-то должен знать. Рассвет говорил, что койоты умеют предсказывать будущее. Но она так и не поняла, что он ответил…

В конце концов поднявшийся ветер разогнал комаров, и Синтия высвободила голову из-под накидки. Она перевернулась на другой бок и обняла рукой тонкую гладкую талию подруги. Прижавшись щекой к лопатке Имени Звезды, она позволила ровному дыханию девочки убаюкать себя.

Она еще спала, когда с первыми лучами солнца проснулся Орел. Он оседлал своего пегого жеребца, собрал припасы и двух вьючных лошадей и отправился навстречу восходу. Он уехал на поиски своего друга, полный мрачной решимости найти его живым или привезти его кости в мешке из оленьей кожи, который взял с собой.

Глава 11

Синтия закашлялась, задыхаясь от клубов пыли, летевшей в лицо. Пыль оседала повсюду — ее облако неотступно следовало за всадниками. Хорошо еще, что они ехали впереди остальных. А каково тем, кто тащится позади? Колонна, петлявшая среди холмов, растянулась больше чем на милю. Глаза и нос горели, иссушенные горячим ветром. Губы словно были покрыты мелкими опилками, а кожа на руках и ногах растрескалась и, став похожей на шкуру аллигатора, шелушилась и осыпалась сухими хлопьями. Зонтик! Она бы все отдала за зонтик, чтобы укрыться от солнца. Синтия, как обычно, ехала верхом на старом муле, стирая голые бедра о его облезлую спину.

Начиналась поездка весело — ни дать ни взять парад или цыганский табор в цирке. Поток и его приятели с дикими криками носились вдоль колонны. Они вспугивали мелкую живность, засевшую в кустах, — птиц, кроликов и мышей — и стреляли по ним из игрушечных луков. Мальчишки постарше устраивали скачки, имитируя атаку на спящих врагов. Шесты волокуш, нагруженных одеждой, скарбом и сплетенными из ивовых прутьев корзинами для маленьких детей, громыхали по каменистой земле. Собаки постоянно грызлись между собой, и ехавшие рядом с азартом делали ставки на исход этих стычек.

Женщины, передвигавшиеся на лошадях по три-четыре в ряд, обменивались сплетнями. Их младенцы лежали в длинных, отделанных бахромой люльках, подвешенных к лукам седел. Две дощечки, образовывавшие треугольное основание люльки, выступали дальше головы младенца и были заострены на концах. Даже если бы люлька упала, эти концы, воткнувшись в землю, могли защитить голову ребенка.

Синтия завидовала четырех-пятилетним — они беззаботно сидели на невысоких, упитанных и спокойных лошадках, выставив свои короткие, пухлые ножки. Во главе колонны женщин ехала Заслоняющая Солнце — первая жена Пахаюки. Она всегда занимала завидное место впереди, где было не так пыльно. Кроме того, такое положение давало возможность выбрать лучшее место на новой стоянке. Оспаривать у нее это место не решился бы никто, даже не будь она любимой женой Пахаюки, — в ней было три сотни фунтов веса, и в дружеских объятиях она легко могла переломать ребра даже мужчине. Нести ее было не по силам ни одной лошади, и она путешествовала на специально изготовленной волокуше. Вот и сейчас Заслоняющая Солнце ехала спиной вперед, размахивая руками и задавая тон беседе. Сегодня она выглядела мрачной, но обычно ее глаза лучились весельем, если, конечно, удавалось их разглядеть в складках лица.

Пахаюка, бывало, жаловался, что за новыми платьями для первой жены приходится обращаться к Разбирающей Дом, которая лучше всех в племени шила покрышки для типи. Но именно Заслоняющая Солнце прислуживала его гостям и возила при переездах его щит и копье. И она всегда ставила типи для гостей рядом со своим собственным.

Воины ехали раздельно — кто сзади, кто по бокам, кто впереди, — и их луки и копья всегда были наготове для защиты семей. Мужчины никогда не возили ничего, что могло помешать им пользоваться оружием. Повсюду непрерывно раздавался перезвон и стук колокольчиков, котелков и металлических украшений на поводьях. Перья и ленты развевались на ветру, а длинная бахрома на одежде и сбруе колыхалась в такт бегу лошадей. Для Народа не было большего счастья, чем ехать верхом, и вся их одежда и снаряжение были сделаны так, чтобы лучше всего смотреться в движении. Спины некоторых боевых коней были покрыты ярко раскрашенными бизоньими шкурами — варварским подражанием попонам испанских конкистадоров. Это придавало процессии почти придворную пышность. Но Синтия уже так привыкла к этому, что задумывалась больше о неудобствах, чем о романтической красоте происходящего.

— Почему Народ так часто переезжает?

Разбирающая Дом озадаченно посмотрела на девочку:

— Мы должны переезжать.

— Но тоси-тиво, белые, не переезжают раз в несколько дней, как мы.

Синтия выпалила это, не подумав, но для Разбирающей Дом, похоже, между голубоглазой дочерью и белыми людьми не было ничего общею.

— Белые люди не знают, как нужно жить. Рассвет рассказывал, что они колют Мать-Землю острыми железными палками и убивают ее. Они срубают все деревья, не только те, что нужны им для жилья. И они позволяют своим лошадям съесть всю траву, а потом выращивают для них новую и кормят их только семенами. Поэтому лошади не могут быстро бегать. Народ никогда не смог бы так жить.

— Но Народу и не надо было бы разрывать грудь Матери-Земли. Почему мы не можем жить и охотиться на одном месте?

— Нет причины оставаться на одном месте.

— Мне нравилось там, где мы остановились в прошлый раз. Я хотела бы оставаться там подольше. Там было красиво.

— Надуа, но и в следующем месте тоже будет красиво. Пахаюка всегда выбирает красивые места. Их здесь много, и мы можем полюбоваться каждым из них, а позже вернуться и любоваться ими снова. Да и животные не остаются на одном месте, особенно если на них охотятся. Приходится переезжать, когда они уходят. К тому же, если бы ты хоть раз с приходом весны почуяла запах большого зимнего лагеря, ты бы не стала спрашивать, зачем мы переезжаем. Такое множество людей и животных оставляет целые горы нечистот. И врагам будет легче найти нас, если мы будем оставаться на одном месте.

Была и другая, невысказанная причина, почему Синтия хотела задержаться на старом месте. Она все еще лелеяла слабую надежду, что семья сумеет найти ее и освободить или выкупить. Но теперь она хотела этого скорее из чувства долга, чем из желания покинуть приемную семью.

Она подумала о брате Джоне — где он?

— А мы встретим когда-нибудь другие племена Народа? — Неужели она осмелится упомянуть о Джоне? — Я хотела бы повидаться с братом.

— Твой брат в племени Старого Филина. Мы с ними увидимся. Мы будем вместе зимовать.

Зимовать? Но ведь еще только июнь. Интересно, как поладят между собой Джон и Поток? Они во многом похожи. Может быть, эти двое и она с Именем Звезды могли бы убежать вместе. Она попыталась представить себе, какой прием ожидает их в форте Паркер. Потом отбросила эту мысль и начала потихоньку клевать носом, засыпая верхом на муле. Позади каравана, в самом конце вереницы всадников, ехал Бизонья Моча, отмечая камнями их путь.

Синтия сидела в тени тополя и выстругивала изогнутую клюшку для шинни, очень похожую на ту, которой она пыталась отмахиваться от Разбирающей Дом, Имени Звезды и Знахарки в то первое утро в их типи. Теперь она знала, что это такое, и делала клюшку для себя. Она срезала длинные завитки стружки и полировала дерево, время от времени разглядывая, не нужно ли подправить ее еще где-нибудь. Рядом с обиженным видом сидела Имя Звезды — ей не позволяли играть в шинни с девочками и женщинами постарше. Но долго дуться было не в ее характере.

— Ищущая Добра, осторожно! — Она вскочила и принялась размахивать руками.

Но Ищущая Добра уже сделала шаг в сторону, уклоняясь от удара, который мог бы ее искалечить, если бы пришелся по коленям. Большинство обитателей лагеря выстроились по краям поля длиной ярдов в сто. Они подбадривали любимые команды и охотно делали ставки. Стоял оглушительный шум — два десятка игроков кричали друг на друга, размахивая клюшками в лучах солнца.

Каждая из команд пыталась перебросить приплюснутый мяч из оленьей кожи поближе к воротам соперника. Набитый волосом мяч цвета окружающей пыли был размером с небольшое ядро. Синтия не могла усидеть на месте и кричала, стоя вместе с Именем Звезды.

— Посмотри на Разбирающую Дом! Беги, пиа, беги! Бей! — Она прикрыла глаза руками. — Не могу на это смотреть, Имя Звезды. Там точно кого-нибудь убьют.

— Еще никого из нашего племени не убили во время игры в шинни, — буднично отметила Имя Звезды, не отрывая взгляда от происходящего. — Но в прошлом году одна женщина погибла. Наша команда тогда играла против племени Старого Филина. Я сама видела.

— Погляди, как бегает Разбирающая Дом, Имя Звезды! Никогда не думала, что она умеет так быстро бегать.

— Она хороша. Но моя мама лучше.

Вообще-то, обе женщины были почти равны, но стоило Черной Птице выйти на поле, как от ее обычной застенчивости не осталось и следа. Она бегала, кричала и, казалось, была готова убить любого, кто окажется между ней и этим куском оленьей кожи. Позади девочек, отчаянно пытаясь выкусать кишащих блох и тяжело дыша в скудной тени, сидела новая шелудивая подружка Синтии. Собака учуяла добрую душу и теперь не отходила от девочки ни на шаг.

— Как мы ее назовем? — Синтия знала, что имя имеет большое значение, но не была уверена, что это распространяется и на собак.

— Не знаю. Почему бы не назвать ее просто Собакой? — Похоже, Имя Звезды не считала это решение таким уж важным.

— Собакой?

— Конечно. Так каждый будет знать, как ее зовут, даже если ему этого не говорить. А когда придумаем имя получше, тогда и назовем ее по-другому.

Что ж, пусть будет Собака.

Разбирающая Дом оказалась права: Пахаюка нашел для лагеря еще одно прекрасное место. Семь десятков типи его племени рассыпались по гостеприимной тополиной роще вдоль чистого глубокого ручья. Он бежал по долине шириной мили в полторы, среди высоких зубцов холмов, возвышавшихся по обе стороны. Неутоптанная трава доходила до пояса, и довольные лошади паслись, выбирая самые сочные листья. Игровое поле занимало значительную часть ровного дна долины, которое не было занято лагерем и пастбищем.

На мгновение Синтия отвлеклась от происходящего и заметила какое-то движение в дальнем конце долины. Неужели рейнджеры? Сердце отчаянно заколотилось. Наконец-то за ней пришли! Что делать? Закричать? Пробраться к ним, чтобы попросить не нападать на ее друзей? Она попятилась в сторону от Имени Звезды, вглядываясь в дрожащий воздух и пытаясь разглядеть происходящее. Четыре лошади свернули на извилистую тропу и медленно пошли по дну долины. Когда они подошли ближе, девочка узнала гордого вороного коня с трепещущим длинным хвостом.

— Имя Звезды, набоне, гляди! — Голос Синтии перекрыл шум игры.

Игра тут же прекратилась и превратилась в забег — участники побросали клюшки и бросились навстречу всадникам.

Первым с уверенным и важным видом спокойно ехал Орел. За ним шли вьючные лошади с наскоро сделанной волокушей и носилками. На носилках лежала Знахарка. Взгляд ее был пуст, а лицо словно натерто золой от утреннего костра. Замыкал процессию Странник. Пахаюка пустился галопом им навстречу на своем огромном гнедом, некогда бывшем гордостью мексиканского ранчеро. Подскакав к Страннику, не слезая с лошади, он сграбастал его своими медвежьими лапами.

Странник, задыхаясь, рассмеялся:

— Ара, дядюшка, довольно благодарности! Ты же меня убьешь!

— Странник, сынок! Мы так боялись, что вы с моей сестрой погибли!

— Я же сказал, что привезу ее. Не стоило так беспокоиться.

Знахарку затрясло — начался новый приступ лихорадки.

Малярия ослабила ее, и женщина оказалась беспомощной, когда начался потоп. Страннику удалось спасти только самое ценное. У его седла висела сумка со снадобьями, ради которых к ней съезжались люди из всех уголков Земли команчей. Серебряная Капель и Ищущая Добра отвели ее коня к деревне. Они отвезли ее не к шумным, людным типи Пахаюки, а к ее сыну. Так Знахарка стала жить с Рассветом и Разбирающей Дом, а Синтия снова стала ее внучкой.

Кровь в висках Синтии стучала в такт барабану, стук которого не прекращался уже много часов, как и ее головная боль. В типи было не продохнуть от жары, вони и дыма. Но хуже всего был голос… как там его? Как его зовут? Синтия всегда старалась его избегать. В доброе расположение духа этого раздражительного старикашку была способна привести разве что сладкая лесть Имени Звезды. Только ей было под силу вызвать беззубую улыбку, от которой его лицо становилось похожим на маску живого мертвеца с ввалившимися щеками и мелкими складками кожи вокруг глаз.

Сейчас он был по обыкновению гол, если не считать грязной, засаленной набедренной повязки, которая каким-то чудом держалась на его тощем теле. Повязка мешком болталась на его тощей заднице, открывая жилистые бедра и выставляя напоказ мешочек для амулетов, который он хранил в безволосой промежности. Набедренная повязка держалась на честном слове, и Синтия беспокоилась, как бы она не свалилась от таких прыжков. Если бы повязка свалилась, она ни за что не удержалась бы от смеха. И тогда все разозлились бы на нее.

Его голос скрипел, словно шлифовальный камень, и с каждым часом становился все более грубым. Пение его было примечательно разве что монотонностью и напоминало звук какого-то механизма, отчаянно нуждавшегося в смазке. Бедная Знахарка! Разве это ей поможет?

Стареющий — вот как его зовут! Она вспомнила, как Имя Звезды изображала его, втянув щеки и треща, будто сойка. Похоже, Стареющий был в лагере кем-то вроде шамана, и теперь он терзал Знахарку. Почему она не могла сама исцелить себя, если владела такой сильной магией, как считали все вокруг? Может быть, ее магия работала только на других? Или только тогда, когда она сама была полна сил? Напряжение и тревога, царившие в лагере, только усиливали беспокойство Синтии за Знахарку. Она склонила голову и зашептала молитву, прося Господа пощадить добрую женщину.

Разбирающая Дом внесла охапку зеленых можжевеловых веток и бросила их в огонь. Иглы, разбрасывая снопы искр, затрещали, словно множество крошечных хлопушек. Клубы ароматного дыма устремились к верхней части типи. Стареющий дул на Знахарку, обмахивая ее веером из пяти орлиных перьев. Его помощник, угрюмый мальчишка, продолжал колотить в барабан, и казалось, что этому стуку и заунывному пению старика не будет конца. Синтия могла бы выйти из типи, но боялась, что в ее отсутствие произойдет что-нибудь ужасное.

Через шесть часов лихорадка прекратилась, и на спокойном морщинистом лице больной заблестели капли пота. Старик собрал свои вещички, кивнул барабанщику, выскочил из типи, торжествующе размахивая руками перед собравшимися, будто циркач, под аплодисменты покидающий манеж. Рассвет вышел следом за ним, чтобы расплатиться за лечение и получить указания — кое в чем лекари разных народов мало отличались друг от друга.

Разбирающая Дом занялась приготовлением ужина, и в типи воцарилось благословенное спокойствие. Синтия подползла к ложу Знахарки, встала на колени и уставилась в неподвижное лицо. Когда старуха открыла глаза, в них замерцали золотые искры, словно крошки пирита — «золота дураков». Девочка утерла пот с мягкой кожи, натянутой на высоких скулах, словно пергамент, и убрала с высокого лба бабушки намокшие пряди волос. Знахарка улыбнулась и протянула тонкую, все еще дрожащую ладонь. Синтия взяла ее в одну руку и накрыла другой, ощущая, как быстро бьется пульс на тонком запястье.

— Хи, каку, ней матаойол? Как ты, внучка, моя малышка? — Это были первые слова, которые Знахарка произнесла с того утра, как ее, дрожащую, словно верхушки деревьев на ветру, уложили в постель.

— Ней чат, каку. Хорошо, бабушка, — Синтия… нет, Надуа уловила ритм речи Народа.

А с течением дней она уловила и ритм его жизни.

Глава 12

День выдался серым, точно потемневший от времени ружейный ствол, и необыкновенно холодным для начала июля. Надуа сидела рядом с Именем Звезды, укрывшись накидкой из кроличьих шкурок. Девочки завороженно наблюдали за изысканным танцем языков пламени небольшого костра. Редкие капли дождя, случайно попадавшие в отверстие для дыма, с шипением испарялись, падая на землю.

Снаружи стихия взяла жилище в осаду. Стук дождя, налетавшего с порывами ветра на стены, напоминал грохот тысячи кулаков, от которого содрогался воздух внутри типи. Градины размером с яйцо дрозда отбивали на туго натянутой шкуре барабанную дробь, заглушаемую пушечными залпами громовых раскатов, гулко разносившимися над холмами. Неистовый ветер разгонял косые струи дождя и швырял о землю с такой силой, что они тут же расплескивались множеством мелких капель. Густой травяной ковер в долине не давал земле впитать всю воду, и она широкой рекой разливалась вокруг типи, которые, казалось, плыли по безбрежному морю.

Узкая канава, вырытая вокруг типи, уже давным-давно переполнилась. Постели и пожитки оттащили подальше от стен, чтобы спасти от тонких струек воды, настойчиво пробивавшихся из-под кожаного полога, натянутого вдоль стен и привязанного к шестам типи на высоте около шести футов. Он укрывал пол и отводил наружу воду, попадавшую в дымовое отверстие. На полу в центре типи было сухо, и дети сидели на коврах из бизоньих шкур, подшитых толстой ворсистой шерстяной тканью.

Когда усиливающийся ветер пригнал клубящиеся серые тучи, Надуа вышла наружу вместе с Совой, чтобы закрыть дымовое отверстие. Ревущий порыв ветра резко взметнул концы ее набедренной повязки, и первые огромные ледяные капли обожгли непокрытую голову и плечи. Надуа еле сладила с одним из двух восемнадцатифутовых шестов, прикрепленных к напоминавшим крылья клапанам в верхней части типи. Вместе с Совой они закрыли клапаны — так старик поднимает воротник куртки к подбородку, чтобы укрыться от ветра. Шест извивался и качался в руках девочки, пока она не поставила его на место. Она потрясла его, чтобы убедиться, что тот прочно стоит на своем месте. Сова управилась со своим шестом быстрее, но сообразила, что предлагать помощь не стоит. Для ребенка, девять лет своей жизни растратившего впустую среди белых, Надуа нагоняла сверстников очень быстро, и это вызывало у Совы искреннее восхищение.

Они отодвинули тяжелую шкуру, закрывавшую вход, и шагнули через низкий порог в теплое типи. Грузы в нижней части шкуры не давали входу открыться даже на ветру. Внутри было сумрачно и сухо. Мать Совы, Смеющаяся, протянула Надуа ломоть жареной тыквы. Во время последней поездки она выменяла ее (заодно с кукурузой и табаком, которые служили основной целью торговли) у тухканай или уичита, живших милях в трехстах к северо-востоку. Горячая мякоть тыквы была сладкой и нежной. Надуа обглодала корку дочиста, кинула ее в огонь и вытерла руки о набедренную повязку. Теперь она была готова слушать Дающего Имена. Не отрываясь от изготовления боевой стрелы для Странника, Дающий Имена вел рассказ о том, как когда-то давным-давно Нерменух, Народ, отделился от своих братьев — шошонов.

В типи стоял полумрак, но деду Совы было все равно. Катаракта медленно ухудшала его зрение, с каждым годом все больше разрастаясь, пока не затянула зрачки плотной молочно-белой пленкой, закрыв их полностью, как облака закрывают луну. Он говорил, что чувствует себя так, словно уже находится в мире духов, окруженный смутными очертаниями и бесплотными голосами. Лицо его временами бывало таким спокойным и задумчивым, словно он и в самом деле общался с невидимыми духами.

Дети любили играть с ним в «Угадай, кто?», потому что ему не надо было завязывать глаза. Они садились в ряд, вытянув ноги перед собой, а Дающий Имена по очереди ощупывал их. Выбрав одного из детей, он поднимал его, перекидывал через плечо так, что голова свешивалась вниз, и начинал расхаживать по кругу, пока другие задавали его пленнику вопросы: «У тебя есть седло? У тебя есть конь? У тебя есть кукла?»

Когда Дающий Имена узнавал жертву по голосу, остальные бросались на него и угрожали съесть. Они безжалостно щекотали его до тех пор, пока все не валились на землю от смеха. Надуа попыталась научить других играть в жмурки, но эта игра таким успехом не пользовалась. Наверное, из-за того, что никого не надо было щекотать.

Сейчас же Дающий Имена изготавливал длинную и тонкую смерть, поющую в поисках жертвы. С помощью Совы он по-прежнему лучше всех в племени умел делать стрелы, вырезая их на ощупь огромными крепкими руками. Иногда Надуа помогала Сове натянуть шнур, вращавший похожий на лук станок, которым старик правил древки стрел. Но только Сове дозволялось счищать с них неровности старым куском пемзы, хранившимся в семье долгие годы и уже почти совсем истертым. Связки зеленых кизиловых веток на разных стадиях подготовки лежали грудами вокруг типи или были развешаны на концах шестов, служивших ему опорой, и дым, проходивший сквозь ветки, высушивал их и убивал сидевших в них насекомых.

Закончив древко, Дающий Имена смазывал жиром почти незаметные неровности и протаскивал его через два куска камня с бороздками, скрепленные между собой так, чтобы они образовывали цилиндрическую форму. Убедившись, что древко получилось настолько ровным, насколько это возможно, и заострив его должным образом, старик кончиками пальцев вставлял его в круглое отверстие костяного диска и протягивал сквозь него. Острый шип, торчавший из края отверстия, прорезал канавку вдоль стрелы.

На каждом древке Дающий Имена делал четыре такие канавки. Две получались прямыми, а две другие он изгибал, поворачивая запястье, когда протягивал древко через диск. Потом Сова раскрашивала эти канавки: прямые — в черный цвет, а спиральные — в красный. Канавки не давали стреле изгибаться и изображали путь, которым она должна лететь со скоростью молнии. По ним же стекала кровь, ослабляя жертву.

Затем древко натиралось до блеска, но и тогда работа была еще далека от завершения. Не хватало перьев и острия. Наконечники для стрел индейцы с огромным трудом вырезали из железных обручей от бочек и из прочего металла, добытого у белых. Их заостряли с помощью напильников, выменянных у торговцев-команчеро, а потом закаляли, нагревая в огне и бросая в холодную воду. Времени на изготовление таких наконечников уходило больше, чем на старые кремневые, но они были прочнее и острее, а если повезет, то можно было купить у торговцев и связку готовых. За дюжину таких наконечников, обходившихся торговцу в шесть центов, он получал от индейцев бизонью шкуру.

На стрелах, сделанных для Странника, Дающий Имена наносил три красных полоски у основания древка. Это был своего рода герб — знак, отличавший его стрелы от других. У каждого воина имелся свой знак. Наконечники боевых стрел располагались перпендикулярно к углублению на конце древка, которым стрела накладывалась на тетиву. На охотничьих стрелах — параллельно углублению, чтобы проходить меж ребер бизона. Дающий Имена делал боевые стрелы с неплотно насаженными зазубренными наконечниками. Попав в тело, такой наконечник отделялся от древка и застревал в ране так, что его было трудно вытащить, не разорвав плоть.

Воин обычно имел при себе сотню таких стрел и старался стрелять со скачущей лошади с такой скоростью, чтобы хотя бы одна из них была в воздухе. Хорошая охотничья стрела, пущенная опытным лучником, могла пробить бизона насквозь с расстояния десяти — пятнадцати ярдов.

Стрелы Дающего Имена отличались тщательностью изготовления и узкими канавками, окрашенными в красный и черный. Его стрелы всегда вонзались в цель перьями вверх — это означало, что они идеально уравновешены. Дающий Имена мог приносить пользу до тех пор, пока его силы не иссякнут, а руки, изъеденные артритом и напоминающие ветви старого мескитового дерева, не начнут дрожать. Или пока Сова не выйдет замуж и не покинет его — тогда некому будет собирать кизиловые ветки и крутить станок.

Молодежи до таких умений не было дела. Они и думать не могли ни о чем, кроме неуклюжих, уродливых элла-кона — огненных палок белых людей, хоть из них и нельзя было стрелять так же далеко, точно или быстро, как из лука. Один выстрел — и вся дичь на многие мили вокруг разбежалась в испуге. К тому же они постоянно заедали, взрывались и обращались против своих владельцев. У Тощего Урода из-за древнего мушкета не хватало кончиков на двух пальцах. Если же порох намок, то из ружья и вовсе не выстрелишь. Да и сколько бы их ни крали индейские воины, все равно у белых ружей оставалось больше.

К тому же индейцам неоткуда было взять достаточно пороха, чтобы практиковаться в стрельбе, поэтому их ружья били далеко не так точно, как надежные луки и стрелы. Даже просто переправить порох на другой берег реки было непростой задачей. Стрелы воин мог выпустить на другой берег, а потом, переправившись, собрать. Когда-нибудь молодежь поймет, как глупо стремиться завладеть оружием, которое для них бесполезно. Дающий Имена знал, что потребность в его ремесле сохранится, когда все белые будут перебиты и их дурное влияние исчезнет, как пыль с покрышки типи под струями дождя.

Надуа, словно довольный жизнью котенок, сидела перед огнем, вслушиваясь в шум бури и наслаждаясь уютом и теплом жилища. Ее прежнее имя затерялось где-то среди полутора месяцев игр и прогулок с Именем Звезды. Теперь она сама называла себя Надуа — Греющаяся с Нами. Она была подругой и сестрой Имени Звезды, внучкой Знахарки и дочерью Разбирающей Дом. Она вслушивалась в неспешный, полный отступлений рассказ Дающего Имена.

— Радуга — это дыхание Великой Ящерицы, — рассказывал он, взмахом руки вычерчивая в воздухе дугу. — Великая Ящерица успокаивает Громовую Птицу.

И тут же его лицо превращается в страшную маску, нависающую над детьми, — грозную Громовую Птицу, охватывающую распростертыми крыльями весь мир до самого горизонта.

— Тень Громовой Птицы — огромная туча на небе, а из глаз ее сверкают молнии. Гром — это хлопки ее гигантских крыльев, а дождь выплескивается из озера на ее спине. — Рассказывая об этом, Дающий Имена понизил голос до хриплого шепота, время от времени поглядывая наверх.

Надуа задержала дыхание и наклонилась вперед, чтобы лучше слышать и понимать. Ее голубые глаза широко распахнулись от страха. Она вместе с Дающим Имена поглядывала наверх, словно ожидая увидеть в дымовом отверстии смотрящий на нее злобный, налитый кровью глаз Громовой Птицы. По спине забегали мурашки. Неудивительно, что Народ редко выходил из типи в дождливую погоду, если в этом не было необходимости.

— Заслоняющая Солнце прислала меня, чтобы навести порядок. Она говорит, мужчины повсюду разводят грязь. Мы думали, вы оба в гостях.

Ищущая Добра стояла у самого входа, оглядываясь, словно перепуганная лань, готовая обратиться в бегство. Кусок шкуры, которым она накрывала голову, валялся в лужице за ее спиной. Платье из тонкой замши намокло и обтягивало тело еще сильнее, чем обычно. Платье было простое, если не считать густой бахромы по подолу и на плечах, но Ищущей Добра украшения и не требовались. Ее густые черные волосы были заплетены в косы, обернутые ремешками. Дождь был таким сильным, что они намокли даже под кожаной накидкой.

— Странник ушел к Бизоньей Моче и Большому Луку, — ответил Орел. — Наверное, он сегодня не вернется. А я не захотел проводить день за рассказыванием глупых историй, когда на душе такое, о чем я и вовсе не могу говорить.

Орел поворошил огонь палкой, и вверх взметнулись искры и языки пламени.

— Тогда я оставлю тебя наедине со своими мыслями. Похоже, теперь ты предпочитаешь их общество.

Неподалеку снова раздался раскат грома. Ищущая Добра, вздрогнув, обернулась, чтобы подобрать накидку.

— Не выходи туда. Заслоняющая Солнце не должна была посылать тебя в такую бурю.

Он понимал, почему ее послали. Жены обычно хорошо уживались между собой, но такая юная красавица, как Ищущая Добра, не могла не пострадать от зависти и ревности другой. Возможно, Заслоняющая Солнце и сама не понимала, что несправедлива к девушке, но иных причин заставить ее выйти в такой дождь не было.

Что же до ее отношений с Пахаюкой, то Орел не мог думать об этом без ревности и гнева, сдавливающих его сердце. Огромный толстый простак Пахаюка и стройная Ищущая Добра… Она была дочерью вождя и женой вождя. Они и распоряжались ее жизнью. Как часто ей приходилось чувствовать рывки веревки, протянутой от ложа ее мужа к ее собственной постели? Что она чувствовала, оборачивая одеяло вокруг нагого тела и отправляясь к нему босиком и с распущенными волосами? Лицо Орла вспыхнуло от ярости и стыда, и он опустил голову, чтобы это скрыть.

Она наклонилась, подняла кусок шкуры и стряхнула с него капли.

— Я лучше пойду под дождь, чем останусь здесь с тем, кто меня ненавидит.

— Я не ненавижу тебя, — буркнул он, не поднимая взгляда, чтобы не смотреть ей в глаза.

Он знал — стоит это сделать, и он снова утонет в них… И тогда обещание, данное брату, Страннику, обратится в прах, ускользающий сквозь пальцы и рассеивающийся по ветру.

Некоторые вещи в жизни мужчины случаются только раз. Только раз он испытывает трепет, убив своего первого бизона, увидев, как стрела вонзается под нужным углом в крошечную точку за коротким ребром и проникает прямо в сердце, повергая наземь огромную тушу. Только раз он впервые погружает нож в тело другого человека и видит, как в предчувствии смерти стекленеют глаза обмякшего, бессильного врага.

Только раз мужчине дано впервые войти в женщину. Он не мог вспомнить, как ее звали, но хорошо помнил тот вулкан наслаждения, извержение которого оставило его опустошенным, изумленным и восхищенным перспективой заниматься этим еще долгие годы.

Он знал, что в его жизни будет только одна Ищущая Добра и что она никогда не будет принадлежать ему. Сложив руки на коленях, он сжал кулаки, чтобы удержаться и не коснуться ее. Так они и сидели молча, а снаружи стучали холодные капли дождя. Ищущая Добра дрожала от сырости.

— Иди сюда, обсушись, — сказал наконец Орел. — Никто не ждет, что ты вернешься, пока не закончится дождь. Я уже давно хочу с тобой поговорить.

Ему казалось, что он, преодолевая сильный встречный ветер, идет по узкой горной тропинке с крутыми обрывами по обе стороны. Это собственной жизнью он мог рисковать играючи. Совсем другое дело — нарушить обещание, данное брату. Надо было уйти, но ноги отказывались подчиняться.

Глядя в огонь, он скорее почувствовал, чем услышал, как Ищущая Добра молча пересекла типи и села рядом. Ее запах — запах дыма, мокрой кожи и тонкий аромат полыни — пьянил. Но Орел продолжал смотреть на огонь, несмотря на напрягшиеся мышцы и медленно нарастающую боль в паху. На мгновение он разозлился на девушку, которая заставила его это почувствовать. Потом подумал о ее ласковом лице, на котором не было и малейшего намека на высокомерие или коварство, и злость рассеялась.

— Я не ненавижу тебя. И ты это знаешь.

— Да, я знаю. — Она тоже смотрела в огонь.

— Я обещал Страннику, что не предам Пахаюку. Поэтому и избегал тебя. Видеть тебя и не иметь возможности быть с тобой — словно получить рану, которая никогда не заживет.

Он подбросил в костер еще одно полено и сделал это так, что одним концом оно оказалось в огне, — положить полено поперек костра считалось плохой приметой.

— Я должен уехать и вернуться на Столбовую равнину, к квахади.

— Нет! — Она вздрогнула и, чтобы скрыть это, подняла руку, словно собираясь распустить косы.

Она провела пальцами по волосам, распутывая их, и тряхнула головой. Длинные и влажные волосы окружили ее прекрасное лицо густым черным нимбом с золотыми отблесками от огня.

— Пожалуйста, не уезжай!

Когда Орел наконец взглянул на нее, он увидел огромные черные глаза, в которых блестели слезы. Он протянул руку, положил ладонь ей на щеку и большим пальцем вытер слезу, выступившую в уголке глаза.

— Если ты уедешь, я все равно буду любить тебя, — сказала она. — И если я не смогу быть с тобой, я буду любить тебя. А если ты женишься на другой, я все равно всегда буду твоей. Даже когда огонь погашен и засыпан пеплом, в глубине он продолжает жить и тлеет до тех пор, пока кто-нибудь не раздует пламя.

Он медленно провел ладонью по ее лицу и коснулся изгиба между шеей и плечом. Чуть задержавшись, он повел ладонь дальше, касаясь ее груди и ребер. Когда рука дошла до талии, он запустил ладонь под край накидки и повел ее уже вверх, касаясь теплой шелковистой кожи. Накрыв ладонью небольшую грудь, он принялся большим пальцем поглаживать упругий сосок и почувствовал, как колотится ее сердце и содрогается все ее тело. Последняя трезвая мысль, посетившая его, прежде чем он нежно уложил ее на одеяло, была печальна: нет у мужчины более грозного врага, чем женщина, и в поединке с ней нет для него ни защиты, ни победы, ни чести.

Глава 13

Рэчел Пламмер больше не могла это терпеть. Ей уже было все равно, что с ней сделают. Она понимала, что если повезет, то ее убьют, положив конец страданиям. Схватив толстое полено из охапки, которую только что притащила на собственной спине, она размахнулась изо всех сил. Удар, пришедшийся по толстому плечу, застал Авуминот, Чуть Меньшую, врасплох, и она мешком осела на землю. Кнут, которым она била Рэчел, вылетел из ее ладони и, несколько раз перевернувшись в воздухе, шлепнулся на землю. С разинутым от изумления ртом индианка завалилась на спину, прямо в горы мусора, окружавшего потрепанное, много раз залатанное типи.

Рэчел продолжала бить, пока старуха пыталась отползти, отталкиваясь руками и ногами, будто перевернутая черепаха. Полено отскакивало от головы и плеч. Лоб индианки был разбит. Кровь заливала глаза. «Двум смертям не бывать», — с горечью подумала Рэчел. Нанося удар за ударом, она ждала, что вот-вот ей проткнут спину копьем или раскроят череп топором. Интересно, каково это, когда череп раскалывают топором? Почувствует ли она хоть что-то? Во всяком случае, смерть будет быстрой.

Вокруг толпились соседи. Они смеялись и кричали, словно делали ставки в собачьих боях. Среди них стоял со своими друзьями мальчишка с каменным лицом и взъерошенными волосами. «Задай ей, Рэчел!» Кулаки Джона Паркера были плотно сжаты, и он разрывался между желанием помочь своей кузине и отречься от нее. Он почувствовал, как краска заливает лицо, и, обернувшись, к друзьям, буркнул:

— Меа-дро, идем. Что толку смотреть, как дерутся женщины?

Пятеро мальчишек гордо, словно мелкие петушки, прошествовали сквозь толпу. Миниатюрные луки и колчаны со стрелами были лихо заброшены за спину, а на поясах набедренных повязок висели веревки и мешочки с едой. Джон не оборачивался и не смотрел по сторонам. Он смотрел прямо перед собой, стараясь скрьтть боль и чувство вины и отказываясь признать, что когда-то знал белую рабыню Ужасного Снега.

За спиной Рэчел раздался смешок, и Ужасный Снег выкрутил дубинку из ее рук, вывихнув запястье. Она обернулась и, растопырив тонкие согнутые пальцы, словно когти, попыталась вцепиться в его выпученные жабьи глаза. Взгляд у нее был дикий, а изо рта вырывалось шипение. В уголках разбитых губ собирались комочки пены. Ужасный Снег выронил палку и вцепился в запястья женщины железной хваткой. Он подержал ее немного, пока она извивалась от боли, пронзившей руки, а потом оттолкнул. Споткнувшись о сломанное седло, Рэчел растянулась на земле. Когда Чуть Меньшая поняла, что ее не забьют до смерти, она издала протяжный вой, и Рэчел закричала в ответ, приподнявшись в грязи на локтях:

— Грязные дикари! Вшивые, глупые, вонючие дикари! Чтоб вам сгнить в аду!

Чуть Меньшая сложением напоминала бочонок на ножках и теперь лежала на спине, размахивая руками, не в силах подняться. Ужасный Снег поставил мать на ноги и пинком в бок заставил подняться Рэчел. Когда Чуть Меньшая решила продолжить избиение и взяла палку, Он обезоружил ее и втолкнул в типи, откуда еще долго доносились ее ворчание и угрозы, пока она, прижав к окровавленной голове грязную тряпку, в ярости гремела котелком, мешалкой и ножами. Спектакль был окончен, и соседи вернулись к вечерней трапезе.

Ужасный Снег стянул мокрые вонючие мокасины и швырнул их в лицо Рэчел. Впрочем, в сравнении с многочасовым дублением шкур или бегом босиком по колючим кустам в погоне за лошадьми, починка мокасин казалась отдыхом. Подняв обувь, она отправилась разыскивать материалы для шитья в давно не видавшем уборки типи. Внутри она осторожно двигалась вдоль самых стен, чтобы не оказаться случайно на расстоянии вытянутой руки от Чуть Меньшей.

Похоже, она переживет этот день. Ее пока еще не убили и даже не наказали. И Ужасный Снег развеселился, каким бы отвратительным ни был его смех. Невольно потянувшись к свежему ожогу на носу, она ухватилась за запястье. Ожог отдавался пульсирующей болью — это была пытка, придуманная для развлечения Чуть Меньшей и ее беспутной дочерью Тояби, Горой. Это должно прекратиться. Рэчел решила, что с нее хватит. Она согласна быть рабыней. Она согласна питаться объедками, отбросами со скудного стола семейства. Она согласна терпеть вонючее дыхание Ужасного Снега и его огромный живот, когда по ночам его толстый, уродливый, бугристый пенис вонзается в нее, разрывая сухую, нежную плоть. Но больше никаких избиений, порезов или ожогов.

Рэчел всегда была худой. Теперь же она совсем отощала. Вокруг впавших глаз багровели синяки — не только от побоев, но и от усталости и недоедания. Она ходила настоящим пугалом в одежде из лоскутов, выкроенных из семейных обносков и ненужных кусков оленьей кожи. Небрежно сшитые, они все время шлепали ее по тонким ногам. Дети преследовали ее и швырялись комьями грязи и навоза. Ее руки и ноги вечно были покрыты синяками, ссадинами и порезами, а ладони стали грязными и грубыми. Рэчел едва исполнилось шестнадцать, но выглядела она столетней старухой. Живот же ее становился все больше в ожидании второго ребенка.

Густые каштановые волосы, ее гордость, превратились в совиное гнездо. Они засалились и перепутались так, что не справилась бы никакая расческа, даже если бы она и оказалась под рукой. Мыться она отвыкла, но всю глубину своего падения она осознала в тот момент, когда поймала себя на том, что сунула в рот вошь точно так же, как это делала Чуть Меньшая. Она специально запускала себя, стараясь выглядеть как можно уродливее. После двух месяцев насилия она все еще надеялась, что однажды Ужасный Снег сочтет ее слишком отвратительной и не станет насиловать. Но это казалось недостижимым.

По крайней мере, хоть кого-то из его дружков это могло оттолкнуть. Ужасный Снег распоряжался своей рабыней очень щедро — износу ей от такого использования не было, а желающих попробовать всегда хватало. По ночам она лежала, склонив голову набок, напрягшись всем телом и плотно закрыв глаза. Она старалась дышать как можно тише, пока Ужасный Снег не закончит. И думала о Лютере, своем муже, о его костлявом теле и бледном пятнышке на затылке, где волосы уже начали редеть.

Она исполнила свой долг перед ним — родила сына и теперь была беременна вторым ребенком. А он ее бросил. Неделя проходила за неделей, но никто не пытался ее выкупить, и она все больше ожесточалась, деля вину за свои злоключения между теми, кто терзал ее, и теми, кто позволял им это делать. Она должна показать им всем. Она должна дожить до того дня, когда индейцам кто-нибудь встретится — торговец или, может быть, охотник.

Такие люди бывали в прериях. Она видела их в Индепенденсе, когда проезжала через него с семьей. Их там были сотни, и все готовились отправиться в глубь прерий. Никогда еще ей не доводилось видеть столько людей в одном месте. Они уезжали длинными караванами, группами или парами. Время от времени какой-нибудь человек со странным, диким взглядом уезжал в прерии в одиночку, ведя за собой вереницу тяжело нагруженных вьючных мулов. Прерии принимали их всех, пока последний звук не затихал в их бескрайней пустоте. Поначалу удаляющиеся всадники, казалось, увеличивались в размерах, и их очертания искажались в мерцающем мареве, поднимавшемся над землей, а потом исчезали, подобно каплям воды на раскаленной жаровне. Но они были где-то там. Их присутствие было заметно по лентам, по бусинам, по новой хлопковой рубашке Старого Филина. Они были где-то рядом. И она должна дождаться того дня, когда они найдут ее.

Ужасного Снега и его семью преследовали неудачи. Именно его лошади чаще всего погибали от болезней или оказывались угнанными ворами-осейджами. Именно его типи вспыхнуло два года назад и выгорело дотла, после чего семье пришлось с огромным трудом искать замену своему скудному имуществу. Они жили подачками и подарками других. Ужасному Снегу постоянно приходилось одалживать для охоты лошадей, и ему доставались худшие из них. Никогда ему не удавалось принести домой столько же мяса, сколько приносили другие воины. Ему так и не удалось собрать нужное количество лошадей, чтобы купить себе жену, а супружеская неверность сестры была ему постоянным укором. Он вечно бранил судьбу, ругал какого-то злого колдуна, наложившего на него проклятие. Но в глубине души он понимал, что винить в неудачах он должен только самого себя. Хотя с ним обращались так же, как и с другими, он чувствовал, что его окружает ореол позора — еле ощутимый, точно запах мяса, которое вот-вот протухнет.

Ужасный Снег с матерью, сестрой и белой рабыней жил на краю лагеря, вдали от жилищ более успешных воинов, теснившихся вокруг типи вождя племени — Старого Филина и военного вождя Санта-Аны. Ужасный Снег все время важничал, бахвалился и срывал злость на Рэчел. Только такую жизнь она и видела, находясь среди Народа. Такую жизнь и жестокость детей, безошибочно находивших слабейшего в стаде и загонявших жертву, словно волки больного оленя. Даже Джон притворялся, что незнаком с ней. Что уж тут говорить о верности других сородичей?

Тем же вечером, после драки с Чуть Меньшей, Рэчел отправилась через лагерь за лошадями. Она двигалась украдкой, чтобы никто ее не заметил и не принялся мучить. Она понимала, что всегда будет здесь чужой. Будет мерзнуть, пока остальные греются у костров. Будет одинокой, пока остальные болтают и смеются в вечерних сумерках. Будет подвергаться оскорблениям, пока другие заботятся друг о друге. Ей даже в голову не приходило ни у кого здесь просить убежища. Все они были одинаковые. Никто из них ей не поможет. Она прошла через центр лагеря и направилась к пастбищу на другой стороне. Путь ей освещал свет костров, пробивавшийся сквозь стены типи. На пастбище костров не будет, их заменит слабый лунный свет. И там не будет Ужасного Снега. Может быть, к ее возвращению он уже уснет?

Она ударилась босой ногой о камень и несколько шагов прошла вприпрыжку, разминая ступню. Сейчас, к счастью, тепло. А что она станет делать, когда наступит зима? Об этом лучше не думать. Лучше представлять, что к этому времени она уже окажется в безопасности, в доме мужа. Проходя мимо типи, в котором обыкновенно курил Старый Филин, она услышала доносившиеся оттуда мужские голоса. Послав в их адрес проклятия, Рэчел скрылась в темноте.

Смех и голоса, доносившиеся из освещенного мягким светом типи, напоминали гогот устраивающейся на ночлег гусиной стаи. Внутри, вокруг костра, сидели восемь стариков. Старый Филин был среди них самым невзрачным. Он имел вид человека, для которого внезапно настали трудные времена. Седые волосы до плеч были нечесаны, редки и всклокочены. На маленьком подбородке торчало несколько волосков, напоминавших одинокие колосья, случайно пропущенные при жатве. Он был небольшого роста, даже по меркам команчей, и ходил всегда вразвалку, — ноги у него были кривые, словно они все время охватывали бока невидимого коня. На тоненькой пряди волос болталось одинокое орлиное перо, походившее на потрепанный флаг, повидавший на своем веку немало бурь. Хитрые близорукие глаза над монументальным носом имели сходство с совиными. К счастью, его дочь Ищущая Добра не унаследовала внешность отца, но глаза ее так же светились умом.

Набедренная повязка Старого Филина была рваная и грязная, а жесткая, помятая белая хлопковая рубаха казалась слишком большой, — словно во время стирки сел сам старик, а не его одежда. Рубаха уже была грязной, хотя на ней еще были заметны складки, оставшиеся с тех пор, когда она была сложена среди прочих товаров. Он купил ее у торговцев, уехавших всего неделю назад. Старый Филин считал, что им очень повезло, что Набисоа, Бьющий Себя, приехал раньше и предупредил племя, благодаря чему они успели отправить новых белых пленников на охоту. Мальчишка был рад пуститься в любую экспедицию и, наверное, спрятался бы от торговцев, а вот с женщиной возникли бы неприятности. Да и не только с ней. Старому Филину пришлось выдержать долгую и суровую беседу, чтобы убедить Ужасного Снега пропустить визит торговцев. Старый Филин всегда старался избегать неприятностей и не хотел, чтобы белые забрали мальчика. Женщина наверняка рассказала бы торговцам, что он здесь, и тогда за ним приехала бы его семья.

Вечерние посиделки в типи походили на собрание старейшин, чем по сути и были. И среди собравшихся Старый Филин походил на старейшину больше всех. Добродушный старик — словно какой-нибудь пастор, портной, или бухгалтер. Он был вождем, дипломатом и убийцей, но в то же время добрым человеком. Он никогда не убивал без необходимости. Во всяком случае, без того, что он считал необходимостью. Да и вообще, он теперь мало убивал, а уж людей — и подавно. В пятьдесят четыре года он на это уже не годился: артрит давал себя знать при долгих переходах и ночевках на холодной и сырой земле. Теперь он едва ли годился на что-то большее, чем давать советы. Но зато это он умел делать очень хорошо.

Сидя на почетном месте напротив входа, он увидел, как снаружи, в сгущающихся сумерках мелькнуло бледное лицо чертенка с копной золотистых кудряшек, похожих на сосновую стружку. Он нахмурился и легким взмахом руки прогнал мальчишку. Не хватало еще, чтобы сегодня вечером он опять загнал к нему в жни лошадь. Это нарушит покой, и ему придется начинать церемонию заново. Джон, или, как его теперь звали, Вила. Медвежонок, однажды уже выкинул такую шутку и, как и любой мальчишка, никак не мог взять в толк, что и одного раза более чем достаточно для любой шутки.

Но Медвежонок скрылся в ночи, и Старый Филин молча наблюдал, как в типи входят его приятели. Они тихо рассаживались, пока Старый Филин, высоко подняв видавшую виды зеленовато-серую трубку из мыльного камня, пел молитву Солнцу. Он положил на землю подношение, состоявшее из щепотки чистого табака без примеси листьев сумаха, а потом дотронулся до гладко отполированной чаши трубки, проведя рукой по ее изгибам. Это была не та священная трубка, которую он использовал во время важных советов, но он все равно ее очень любил.

Его волшебная трубка была особенная. Она проделала долгий путь от залежей красного трубочного камня на водораздельном хребте между рекой Святого Петра и Миссури, в девяти сотнях миль к северу. Когда-то эта земля была местом мира, куда Отец, Живущий над Солнцем, созвал все индейские народы, чтобы они без страха могли добывать красный камень. Потом явились белые и осквернили это место, похитив священный камень, чтобы изготавливать из него чашки и прочую ерунду. Они приказали дакотам охранять это месторождение и никого к нему не подпускать. Теперь Народу приходится воевать, чтобы добыть трубки мира. И в этом виноваты белые.

Старый Филин глубоко затянулся зеленой трубкой. Щеки его втянулись, и горячий дым обжег горло, а в голове появилась приятная легкость. Выдыхая, он почувствовал, как Вместе с дымом уходят мелкие неприятности и тревоги прошедшего дня. Первое облачко дыма он направил к верхушке типи — для Отца; следующее — вниз, к полу, для Матери-Земли. Во время этого священнодействия стояла полная тишина, если не считать слабого хрипа Со-Набекаку, Видевшего Много Битв, на который его товарищи совершенно не обращали внимания.

Сорок пять лет тому назад стрела попала Видевшему Много Битв в шею и пробила горло. Санако тогда был всего лишь погонщиком, но он сумел вынуть стрелу из горла Видевшего Много Битв, который, задыхаясь, корчился в траве и пытался выдернуть ее сам. Прижав рукой плечо старшего товарища, Санако раздвинул окровавленные края раны. Воткнув указательный палец в пузырящееся кровью отверстие, он подцепил им пробитую розовато-серую трубку, из которой со свистом вырывался воздух. Кактусовой колючкой он плотно соединил края отверстия, пока Видевший Много Битв, спокойно, словно его товарищ всего лишь искал вшей, рассматривал облака высоко над головой. Мимо них проносились лошади, обдавая их комьями грязи и вырванной травы. Воздух был наполнен боевыми кличами. Видевший Много Битв никогда не забывал о том дне и делал все, чтобы своим авторитетом поддержать Санако в его борьбе за власть.

Вот уже сорок пять лет голос Видевшего Много Битв звучал так, словно кто-то водил напильником по металлическому наконечнику стрелы. Поэтому он предпочитал общаться на языке жестов, хотя среди Народа им пользовались не так часто, как в других племенах. В нем просто не было необходимости: как и испанский, их собственный язык был языком общения для всех народов южной части Великих равнин. Теперь время и судьбы поставили Санако и Видевшего Много Битв в равное положение, и они сидели у костра бок о бок.

Старый Филин наблюдал за своими друзьями, пока они передавали трубку из рук в руки — каждый раз соседу по правую руку. Войны, набеги и любовь — нет лучших путей провести юность. Старый Филин и помыслить не мог о том, что бывает как-то иначе. Если же кому-то выпало несчастье дожить до преклонных лет, оставался только один способ проводить время — в кругу друзей, где не было нужды постоянно бороться, хвастать или доказывать свое мужество. Достаточно было следить за круговоротом вещей: видеть, как молодые совершают те же ошибки, что совершали их родители, и как они открывают для себя радости жизни; знать, что за самой суровой зимой последует весна и что солнце непременно взойдет; понимать, что бизоны возвращаются к Народу каждый год, а Мать-Земля одарит своих детей плодами.

Трубка перешла к Квасинабо, Змею. Должно быть, день у него не задался. Брови его были насуплены, а уголки тонкого рта опущены, словно концы старого лука. Так всегда бывало, когда Змей злился или пребывал в задумчивости. А думал он нечасто.

— Как твоя женщина, Белый Конь? — Змей все не мог простить Тоса-Поку, Белому Коню, что тот украл ее у него тридцать лет назад.

Он всегда вспоминал об этом, когда был не в духе, хотя похититель и отдал ему в качестве компенсации десяток отличных лошадей и вместе со своей новой женой покинул племя на пять лет, пока страсти не улеглись. Змею было шестьдесят два. Трех жен ему было более чем достаточно, но обида глодала его по-прежнему.

— Змей, брат мой, я проклинаю тот день, когда позволил уговорить себя жениться на ней. Она трещит, точно стая соек, и заполняет мои жилища своей родней. Ее семейка съедает больше, чем стая голодных волков, а их ворчание, вопли и жалобы не дают мне покоя даже по ночам.

Белый Конь редко улыбался. У него было бесстрастное лицо, а профиль неплохо смотрелся бы на монетах. И новичкам требовалось время, чтобы понять, что они имеют дело с мастером розыгрышей.

— Хочешь, верну ее тебе? — Он посмотрел на Змея с неподдельной искренностью. — За двенадцать лошадей прибавлю еще ее сестриц, матушку и трех теток. Но дочку, Оленью Кожу, я оставлю себе: в пеммикане, который она готовит, гораздо больше мяса, чем фруктов. Думаю, столько женщин сумеют скрасить твою старость, а твой член от бесконечных упражнений станет самым крепким в племени.

Змей никак не мог понять, издеваются над ним или нет, но подозревал, что все-таки издеваются, и голос его прозвучал воинственно:

— Нет. У тебя ей самое место. Она слишком ленива, чтобы правильно выделывать шкуры, поэтому они воняют. Рубашки она шьет грубые, как кора, а мокасины разваливаются в первый же день. Да и не нужна была она мне — от нее одно беспокойство.

— Сегодня возле типи Ужасного Снега была калгатня. — Санако был простым, практичным человеком, умевшим сгладить острые углы в разговоре, пока никто о них не поранился.

Видевший Много Битв утверждал, что он поладил бы даже с Совой-Людоедом. Если бы та как-нибудь ночью забрела к Санако, чтобы украсть его душу, он сумел бы отвлечь ее игрой в кости или долгой бессвязной беседой о лошадях. И накормил бы гостью до отвала так, что та не смогла бы летать. И пришлось бы Сове-Людоеду, икая, идти домой пешком, позабыв в гостеприимном тепле о душах и смерти.

— Белоглазая женщина сегодня сбила с ног Чуть Меньшую. Шум стоял такой, будто половина собак в лагере передралась.

Среди собравшихся прокатился смешок. Каждому из них хоть раз хотелось как следует ударить Чуть Меньшую.

Следующим заговорил Санта-Ана:

— Они обе друг друга стоят. Белоглазая рабыня — словно животное. Приятель моего племянника рассказывал, что она расцарапала его, когда Ужасный Снег предложил ее ему. Он сказал, это все равно что спать на связке мескитовых веток с шипами.

Санта-Ана был неуклюжим человеком с мягким приветливым лицом и целой горой трупов за плечами.

— Белоглазые женщины бесполезны в постели, — высказался наконец Старый Филин. — Они годятся только в рабыни. Разница такая же, как между лошадью и мулом. Если мула как следует бить, от него можно добиться повиновения, но не дружбы. Они слишком упрямы и слишком цепляются за свои обьгчаи.

— Невелика цена этим белоглазым женщинам. Даже их мужчины оставляют их без защиты. В этом они едва ли не хуже мексиканцев.

Сибепапаи, Бритоголовый, заговорил впервые. Длинный шрам, тянувшийся От уха к затылку, скрывался под волосами и был виден только между косами. Давным-давно, когда он получил рану, его жена выбрила ту сторону головы, и с тех пор имя приклеилось навсегда.

— Мексиканцы хотя бы умеют ездить верхом. Белоглазые в седле смотрятся мешками.

— Но у них такие красивые большие лошади!

— Больно уж эти лошади медлительны. Пока развернешь такую — глядь, а все бизоны уже пасутся в земле ютов.

— Белые, должно быть, почти так же умны, как и Народ. Из их детей, если украсть их в достаточно раннем возрасте, получаются хорошие воины и жены.

Очень уж полюбился Старому Филину Медвежонок — пленный белый мальчишка. Он жил в семье племянника Старого Филина и в первые две недели жизни в лагере поколачивал в среднем двоих детей за день. Теперь даже мальчишки постарше от него отстали. А верхом ездил так, будто и родился среди Народа. Старый Филин дал ему лук, колчан стрел и собственного пятнистого конька.

— Помнишь Те хана, кайова из племени Сатанка? Вот это настоящий войн! — В разговор вклинился скрипучий голос Видевшего Много Битв.

— Ты о том, с волосами цвета раскаленных углей и рыжими пятнами по всей коже, словно у саламандры?

— Да. Хорошо, когда в бою рядом с тобой такой воин. Значит, наверное, белоглазые не получают нужного обучения в детстве. Иначе зачем им ставить свои жилища отдельно друг от друга, чтобы никто не помогал им защищаться? Должно быть, они безумны.

— Еще они разрывают Мать-Землю и вырывают ее волосы, траву. А когда умирают, она не принимает их кости к себе, как наши.

— С лошадями они так беспечны, что скоро их и вовсе не останется. Мы их всех украдем.

— Тогда снова придется ездить до самой Мексики.

— Белые люди невежественны. Им здесь не выжить. Мы должны забрать у них все, что сможем, пока они не сдались и не вернулись туда, откуда пришли.

— А откуда они пришли?

— Оттуда, где встает солнце. Говорят, у них там есть большие деревни и множество всяких странных вещей. Но я думаю, что большая часть этих рассказов — вранье.

— Только пусть они не уезжают, пока я не украду себе одно из их новых ружей. Видели, какое себе добыл Большой Лук?

Так тянулся их разговор, пока звезды, заглядывавшие в дымовое отверстие, не напомнили, что они уже на полпути от полуночи до рассвета. Старый Филин не стал снова разжигать погасшую трубку, и его друзья, хрустя коленями, начали подниматься, чтобы разойтись по домам.

— Постойте. — Старый Филин вытащил из костра горящую головню и взял палку.

Медвежонок явно что-то задумал — больно знаком был ему этот взгляд. Надо бы научить мальчика втирать сок ягод в лицо, пока оно не потемнеет на солнце, или дать ему для маскировки черную краску. Слишком уж он был светлым, чтобы его проделки оставались незамеченными в темноте.

Старый Филин поднял головню повыше, чтобы оглядеться, и потыкал палкой перед выходом из типи. Так и есть! Под тонким слоем пыли скрывалась кучка свежего собачьего дерьма. Он указал на нее другим старикам, и те захихикали. Медвежонок был горазд на выдумки и быстро учился.

Старый Филин отбросил вонючую кучку в сторону, чтобы его друзья могли пройти, и они ушли, позевывая и потягиваясь в предутренней прохладе. Они разошлись по двое или по трое к своим темным типи. Путь им освещало небо, полное звезд, мерцавших и переливавшихся, словно рассыпанные по черному полю крупицы янтаря.

Глава 14

Образ Ищущей Добра с изуродованным багровым шрамом кончиком носа и надрезанными нежными, строптиво вздувающимися ноздрями никак не оставлял Странника. Он помнил старуху, побиравшуюся на краю лагеря, когда он был ребенком. Она жила подачками от чужих семей и платила за это тем, что сносила их презрение. Цена неверности для женщины могла быть очень высока.

Он не хотел думать о том, что Орел не сдержал слово, но в последнее время тот вел себя странно. Если бы Странник был женщиной, у него не возникло бы ни капли сомнения: женщина чует любовь и ее тайны, точно запах дождя еще до начала бури. Он же лишь понимал, что привычное поведение друга, которое было ему знакомо не хуже собственного, вдруг изменилось.

Орел стал реже смеяться. Но, может быть, он наконец-то начал взрослеть и серьезнее относиться к жизни? А еще он чаще уезжал куда-то в одиночестве. Вероятно, готовился к очередной поездке на поиски видения, которое даст ему новую магическую защиту. Такие вещи оставались строго между воином и духами и не обсуждались даже с другом или братом. Самым же тревожным было то, что вчера Орел так погрузился в свои мысли, что не заметил, как четырехлетняя Пыльная подошла к нему сзади, когда он ел. Пара пойманных орлов всегда ест спина к спине, чтобы никто не мог пройти между ними. Человек под защитой магии орла строго соблюдал этот запрет.

Странник видел однажды, как Орел в приступе слепой ярости едва не ударил человека, нарушившего это табу. Он помнил, как обеспокоен был обычно беззаботный Орел после такого святотатства. Тогда он собрал вещи и уехал на две сотни миль, к Холмам Духов, чтобы помириться с оберегающим его духом орла. А нарушитель табу предпочел уйти в другое племя, чтобы не оставаться рядом с Орлом.

Теперь Орел снова куда-то исчез. Там, где заканчивалась тень от чахлых кустов, под которыми сидел Странник, нещадно палило солнце. Под его лучами земля спекалась в твердую глиняную корку, напоминавшую тонкие хрупкие мексиканские лепешки, слишком долго пролежавшие на плоском камне возле огня. Он не раз видел их — они становились потрескавшимися и почерневшими после того, как воины отгоняли мексиканок от очага, чтобы изнасиловать и убить или взять в плен. «Интересно, жара от сегодняшнего солнца хватит, чтобы испечь такую тортилью? — лениво подумал Странник. — Наверное, да».

Неужели Орел стал его избегать? Сердце друга всегда было домом, открытым для него в любое время дня и ночи. Но теперь вход был не просто закрыт — забит наглухо. В чем бы ни было дело, пришло время ненадолго уехать. Может быть, на охоте удастся выяснить, что же гложет его брата.

— Испанец, поедешь на охоту с Орлом и со мной? Что-то здесь стало слишком шумно и слишком спокойно.

Испанец посмотрел на него с улыбкой:

— Можно.

Он вернулся к тщетным попыткам с помощью пары мелких ракушек выдернуть занозу из ладони. Жесточайший ослабил набедренную повязку и вытащил мешочек с амулетами. Порывшись в нем, он достал металлические щипцы и бросил их Испанцу, буркнувшему в ответ благодарность. Жесточайшего никто никогда не называл испанцем или мексиканцем. Если, конечно, не собирал коллекцию опасных и непримиримых врагов, в которой не хватало лучшего экземпляра.

Жесточайший не был рожден среди Народа, и если Народ об этом позабыл, то Жесточайший не забывал никогда. Мо-чо-рук, Жесточайший из Всех. Орел звал его Квасинабо Наби-ту — Змеиный Глаз. Иногда его глаза и правда не совсем походили на человеческие. В походе он был надежным воином, но на обычную охоту Странник предпочел бы отправиться без него. Впрочем, Жесточайший, наверное, все равно не поехал бы. Он редко оставался на одном месте. Только недавно он вернулся из поездки и скоро снова отправится в другое племя. Даже среди кочевого племени он был кочевником, постоянно искавшим что-то, чего не мог найти в собственной душе.

Пахаюка рассказывал Страннику, как нашел Жесточайшего много лет назад во время набега на мексиканскую деревню.

Мужчин не было — они, как и ожидалось, копались на своих полях. Но женщины дали бой.

Когда отряд подъезжал к тихой деревушке, из кустов выскочила женщина, принявшаяся кричать на бегу, чтобы предупредить остальных. Один из воинов со смехом поскакал за ней. Поравнявшись, он спрыгнул с коня. Под его весом женщина повалилась на землю, разорвав белоснежную кофту. Но все же она сумела запустить руку под юбку и вытащить нож с узким лезвием, который был спрятан в привязанных к бедру ножнах. Она вонзила нож в грудь воина по самую рукоятку, и они пару мгновений удивленно смотрели друг на друга, пока индеец не рухнул прямо на нее. Она столкнула тело с себя, зацепив рукояткой ножа разорванный край кофты, и вскочила на ноги.

Женщина была молода и красива, но друг убитого воина занес над ней топорик и со свистом опустил его. Лезвие, похожее на уменьшенный испанский плотничий топор, раскроило ее череп до плеч, и его половинки распались, расплескивая кровь. Но вскоре друг убитого пожалел о своей горячности и решил впредь быть осторожнее и сохранять голову в целости, чтобы не портить скальп. Другие воины, проезжая мимо, старались коснуться тела женщины, в знак признания ее храбрости.

Остальные тоже не сдались без боя. Когда воины, точно стая акул, опьяненных запахом крови, набросились на них, они отбивались всем, что попадалось под руку. В отчаянии одна из них швырнула во врага собственного младенца, прежде чем пасть под ударом копья. Они визжали, будто дикие кошки, царапались, плевались и колотили кулачками, пока все до последней не полегли, заливая все вокруг кровью, которую жадно впитывала пересохшая земля. Рядом с мертвыми женщинами, словно опавшие по осени плоды, лежали их дети. В деревне не осталось ни единой живой души. Тишину нарушало только редкое ржание лошадей, перезвон уздечек да тяжелое дыхание воинов.

Тут из белого глинобитного дома, напоминавшего жилище ос-землероев, донесся еле слышный плач. Высоко, на грубо оструганной балке из мескитового дерева, среди связок сушащегося красного и зеленого чили, бордовых кукурузных початков и грубых железных терок, был подвешен сверток из одеял и тряпок. Лицо завернутого младенца было морщинистое и красное, словно подбитое ватой одеяло. Он кричал и лягался, а вокруг головы его во все стороны торчали жесткие черные волосы.

Пахаюка бережно взял младенца на руки, и тот крепко схватился за его палец, а его крошечное лицо вдруг расцвело. На его щеках еще блестели слезы, пока он огромными бесстрашными глазами разглядывал раскрашенную гору, возвышавшуюся над ним.

Пахаюка привез его домой, и Заслоняющая Солнце воспитала мальчика, но Жесточайший так и не стал ничьим сыном.

«Будь он покрупнее, — подумал Странник. — Или если бы ему не сказали, что он мексиканец…» Но росту в нем было едва ли пять футов, и он знал, что не такой, как все. Всю свою жизнь он неустанно старался быть лучше и хуже, чем все остальные. Жесточайший никогда не брал пленных. В набегах он убивал всех, до кого мог дотянуться. Он никогда не улыбался, если только не был в гуще боя и по бороздке на древке его копья на его жилистую руку не стекала кровь. Быть может, он был братом ненепи — карликов-демонов ростом всего в фут, убивающих неосторожного человека крошечными луками и стрелами.

Звук рвущейся бумаги не прекращался — Жесточайший методично вырывал страницы из большой черной книги и, скомкав, швырял в лежавшую рядом груду. Вырвав последнюю страницу из книги пресвитера Джона, он ослабил шнуровку между двумя дисками плотной бизоньей кожи и принялся запихивать туда скомканную бумагу. Это было хорошее средство для того, чтобы набивать щиты. Бумага была легче бизоньего волоса и смягчала удары лучше сушеного испанского мха. Налетчики всегда старались раздобыть книги. Судя по тому, как изучали их белые, в них должна была быть и какая-то волшебная сила, что придавало им дополнительную ценность.

Такого основательного арсенала, как у Жесточайшего, не было больше ни у кого в племени, даже у Бизоньей Мочи. Не многие тратили время на изготовление двойных щитов, хоть щит и почитался почти таким же священным предметом, как мешочек для амулетов. Жесточайший никого не допускал даже до свежевания и выделки шкуры. Он терпеливо прогрел кожу с плеча старого бизона и дополнительно обдал ее паром несколько раз, чтобы она как можно сильнее сжалась и стала толще. Потом он вырезал из шкуры два круга, долго натирал и колотил гладким камнем, чтобы сделать их ровными и гибкими. Он натянул их по обе стороны деревянного обруча и скреплял сыромятными ремешками, пропущенными через пробитые в шкуре отверстия. Закончив набивку щита и зашив оставшееся отверстие, он нарисовал на лицевой стороне свое священное животное и украсил щит орлиными перьями. В непокрашенном круге уже были пробиты отверстия для широкого ремня, крепившего щит на руке. Покончив с работой, он сделал круглый чехол для хранения щита.

Вся жизнь Жесточайшего была подчинена войне даже больше, чем у обычного воина Народа. Странник в задумчивости наблюдал за ним. Каким стариком он станет? Наверное, таким же вздорным и жестоким, как Сатанк, вождь кайова. Сатанк предпочел бы умереть в бою, даже если бы для этого пришлось встать со смертного ложа и отправиться на поиски жертвы. Глядя в непроницаемое лицо Жесточайшего, он задавался вопросом, мог ли тот вообще полюбить женщину. И жалел ту, которая однажды выйдет за него.

Потом мысли Странника опять вернулись к Орлу. Раз он не может быть с Ищущей Добра, в поисках утешения он, наверное, опять завел интрижку с замужней женщиной…

Возможность уединиться в лагере Народа была большей редкостью, чем белый бизон, но ценилась далеко не так высоко. В ней не было нужды, если не считать запретных свиданий. Однако Орел и Ищущая Добра нашли крошечную укромную лощину неподалеку от лагеря. По известняковым склонам лощины струились десятки быстрых ручейков. Здесь, среди камней и кустов, благодаря мелким брызгам водопадов и тени деревьев было прохладно. Если бы деревня расположилась на открытой равнине, найти такое место было бы намного сложнее. Но и здесь их встречам придавала особое ощущение опасность попасться на глаза.

Орел уткнулся носом в тонкую шею Ищущей Добра и начал тихонько дуть на ее горло и волосы, а потом резко дунул в ухо. Она захихикала и перевернулась, закинув на него загорелую ногу. Так они лежали несколько мгновений, опьяненные ощущением соприкосновения нагой кожи. Их ноги были почти одной длины, и она, опершись на локти и глядя на него сверху вниз, щекотала его стопы пальцами. Ее волосы упали на его лицо, словно отделив их от внешнего мира плотным занавесом.

— Что ты делаешь?

Он посмотрел на нее невинными глазами и, сдув прядь ее волос с губ, ответил:

— Ты сказала тогда, что твоя любовь — словно огонь, похороненный под слоем пепла и ждущий, пока его раздуют снова. Вот я и решил подуть на угли.

Она со смехом повалилась на него, и он ощутил восхитительное тепло ее тела. Хорошо быть с женщиной! Но с любимой женщиной — ты словно в раю! Он провел руками по плавному изгибу спины и гладкой округлости ягодиц. Обхватив руками гибкий стан, он прижал ее к себе, точно одурманенный счастьем.

Она заговорила, прижавшись лицом к его плечу, и он кожей почувствовал, как двигаются ее губы:

— Голубок мой, любимый, парящий орел… Что с нами будет?

Смех вдруг сменился тихими слезами — он ощутил влагу на коже.

— Ищущая Добра, только смерть сможет нас разлучить. Обещаю, я сделаю так, чтобы мы могли быть вместе. — Он принялся успокаивать ее, поглаживая по волосам. — Не плачь.

С нами все будет хорошо. Клянусь! Ты веришь мне?

— Да, Орел, я тебе верю.

Надуа склонилась, зажав ладони между коленями, и, еле сдерживая волнение, попыталась заглянуть через плечо Знахарки, которая вот уже несколько недель усердно над чем-то трудилась, но всегда откладывала работу, стоило Надуа войти в типи. Теперь же она с загадочной улыбкой рылась в одной из коробок, сшитых из сыромятной кожи и натянутых на каркас из ивовых ветвей.

Из-под платья Разбирающей Дом она вытянула какую-то вещь кремового цвета и, встряхнув ее, подняла под перезвон крошечных колокольчиков. Это было превосходное платье, искусно сшитое из тонко выделанной оленьей кожи. Разбирающая Дом с любовью смотрела, как Знахарка приложила платье к Надуа. Даже Рассвет отложил в сторону работу и улыбнулся.

— Каку, бабушка, оно такое красивое!

— Примерь.

Надуа натянула платье через голову. Густая бахрома свисала по вороту и плечам, щекотала ноги у подола, доходившего почти до икр. На боковых швах и кокетке гроздьями были нашиты десятки маленьких металлических колокольчиков, сопровождавших каждое движение нежным перезвоном. Оленью кожу дубили и пережевывали часами, а потом коптили, пока она не стала нежной, как полотно, мягкой, как бархат, и бледно-желтой, как густые сливки. Благодаря копчению такое платье сохраняло форму, даже намокнув. И Надуа оно было впору.

Но на этом сюрпризы не закончились. Знахарка вынула пару небольших, доходивших до бедра леггинов, выкрашенных в небесно-голубой цвет и так же расшитых бахромой, колокольчиками и бусами. Подвязки, удерживавшие их чуть ниже колена, были красные, расшитые белым и синим бисером. Потом она протянула Надуа пару маленьких мягких высоких мокасин с бахромой у икр, спускающейся вдоль единственного черного шва. Когда она надела их и подвязала верх леггинов к набедренной повязке, они словно крепко обняли ее ноги и ступни. Она провела рукой по платью, разглаживая воображаемые складки.

Надуа понимала, сколько времени ушло на изготовление новой одежды для нее. Но и это было еще не все. Знахарка сняла с шеи кроличью лапку на ремешке и надела ее через голову внучки. У основания лапка была расшита затейливым бисерным узором. Знахарка подтянула ремешок так, чтобы теплая и пушистая лапка висела у ямочки на горле Надуа.

— Бабушка, только не твой амулет! Он нужен тебе самой! — Она с трудом подбирала слова, злясь на себя, что даже спустя два месяца все еще не могла многое объяснить.

— Нет, внученька. Я уже старая. У меня много амулетов. Храни его, и он будет защищать тебя, пока не вырастешь.

Надуа встала на цыпочки, обвила руками шею Знахарки, пригнула ее голову и поцеловала в щеку.

— Что ты делаешь, малышка? Хочешь съесть меня? Думаешь, как нерматека, что можешь впитать мою магию вместе с моим телом?

— Это называется поцелуй, каку. Белые люди так делают, когда любят кого-то.

— У нас это слово значит «ждать».

— В языке Народа — да, но не… — Надуа едва не сказала «в моем».

Несмотря на светлые волосы и голубые глаза, несмотря на то что она провела с ними всего два месяца, она понимала, что они полюбили ее как родную. Она предпочла сменить тему:

— Но как у тебя получилось сшить все точно по мерке, бабушка? Ты же даже не давала мне ничего примерить.

Знахарка сияла с колышка свой мешочек для амулетов. Этот мешочек был больше, чем у других индейцев, и был сделан из цельной шкурки кролика, лапка которого висела у Надуа на шее. Он был расшит лентами из красной фланели, а горловину его плотно стягивал шнур. Надуа никогда не видела, что там внутри, и боялась даже заглядывать — слишком уж большое значение все придавали своим амулетам.

Когда Знахарка развязала шнурок, из мешочка, словно заточенный в нем джинн, вырвался аромат диких трав. Она положила мешочек на Ладонь горловиной к свету костра и заглянула внутрь. Порывшись в нем другой рукой, она извлекла грязную, покрытую узелками веревку, которая раскачивалась и плясала в ее пальцах, точно живая змея. Надуа узнала тот самый ремешок, которым бабушка обмеряла ее в первое утро. Ремешок хранил все ее размеры. Во всяком случае, на ближайшие пару месяцев — она быстро росла.

Тут зашевелился Рассвет, сидевший, как обычно, скрестив ноги, на толстых бизоньих шкурах, служивших ему постелью. Он порылся в груде коробок и мешков и протянул девочке сверток из темно-синей ткани. Это было новенькое одеяло, выменянное у торговцев, которое он берег для особого случая. Потом он протянул ей маленький лук и дюжину стрел.

— Это тебе, дочка. Чуть не забыл.

— Лук и стрелы?

— Да. Я научу тебя стрелять. А для стрел я сделаю колчан. Скоро ты будешь стрелять лучше мальчишек. — Заметив удивленное выражение на ее лице, он продолжил: — Ты должна научиться всему, чему сможешь, и во всем должна добиться успеха. Мы будем гордиться такой дочерью, а ты будешь гордиться собой, что еще важнее. Нет причин не научиться добывать себе пищу и защищаться. И делать это хорошо.

Для Рассвета это была необыкновенно длинная речь. Иногда Надуа казалось, что он и вовсе ее не замечает. В конце концов, она была всего лишь маленькой девочкой. Но теперь она знала, что это не так. Следующей тихо и застенчиво заговорила Разбирающая Дом:

— Дочка, у меня для тебя тоже есть небольшой подарок.

Разбирающая Дом считала себя невзрачной, но это было не так. И уж точно она не казалась невзрачной тем, кто ее знал. У нее была особая манера говорить, прикрыв рот ладонью, словно она хотела остаться незамеченной. Свой подарок она предлагала так, будто ожидала, что от него откажутся. Надуа приняла его и крепко обняла Разбирающую Дом, обхватив пухлое тело матери насколько позволяли ее детские руки.

Подарком Разбирающей Дом оказалась прекрасно расшитая бисером сумочка из оленьей кожи с наплечным ремнем. Длинный, сужающийся к концу клапан плотно закрывался плоской латунной застежкой на шнурке. Шнурок уходил внутрь сумки и проходил через ее дно, где был плотно закреплен узлом.

Девочка развязала узел, открыла застежку и заглянула внутрь. Там она нашла сумочки поменьше с разноцветными порошками, две или три кисточки в футлярах из полого тростника, расческу из хвоста дикобраза, ремешки и ленты для кос и щипчики из ракушек. Теперь у нее было даже собственное зеркальце! Разбирающая Дом дала ей еще кое-что — куклу, сшитую из оленьей кожи, как у Ищущей Добра, но в платье, точь-в-точь походившем на новое платье Надуа, и с волосами, срезанными с головы Разбирающей Дом.

Надуа прижала к себе подарки и покрутилась на месте так, что бахрома на ее платье взметнулась вверх. Знахарка старательно пришивала в несколько слоев бахрому, которая теперь кружилась вокруг девочки, словно игривый щенок. Надуа нравилось, как бахрома щекочет руки и ноги и как звенят колокольчики.

— Пойду, покажусь Имени Звезды, Черной Птице, Ищущей Добра и Сове!

— Когда вернешься, дам тебе коробку для новой одежды.

Так Разбирающая Дом мягко напомнила девочке, что новое платье и леггины предназначены для особых случаев. Она не могла запретить Надуа носить их каждый день. Она только сказала, как следует поступить и чего требует здравый смысл, и предоставила Надуа самой принимать решение.

Надуа постояла мгновение у входа, вслушиваясь в звуки барабанов и смеха, доносившиеся с другого края деревни. По дороге к жилищу Имени Звезды она оглядывалась на типи, сквозь кремовые стены которых пробивался мягкий свет от костров. Смотрела на знакомые рамы для дубления с натянутыми на них шкурами, на сбившихся в кучи спящих собак, подергивавших лапами и поскуливавших во сне. Ее собственная собака шла следом. Девочка видела щиты, несущие караул, чтобы она и ее близкие могли чувствовать себя в безопасности.

Надуа ощутила невероятный прилив любви ко всему этому. Как она могла раньше испытывать здесь страх и одиночество? Лагерь показался ей одним большим домом, в котором каждое типи было комнатой. Стоя на тихой пыльной улице, она чувствовала себя в знакомом коридоре в окружении семьи. Она остановилась, чтобы дать боевому коню Рассвета обнюхать себя. Он пощекотал ее протянутую руку бархатными губами в поисках нежной травы, которую она обычно ему приносила. Она погладила его шею, ласково шепча ему что-то. Надуа аккуратно распутала и разделила густые пряди его гривы, вычищая репьи. Потом она встала перед конем, поднялась на цыпочках и, протянув руки вверх, стала чесать его за ушами, пока он стоял с блаженным выражением на морде.

— Тебе нравится мое платье? Мои леггины и мокасины? — Она чуть отступила, чтобы он мог получше разглядеть ее в тусклом свете звезд.

Конь всхрапнул в ответ.

— Ты прав, старый боевой конь. Они прекрасны!

Она покружилась на месте и вприпрыжку побежала к типи Имени Звезды, пританцовывая в такт перезвону колокольчиков на платье и отрабатывая шаг с пятки на носок, как в тех танцах, что она разучивала. Ей вдруг очень захотелось появиться во всем великолепии перед Странником. Показать ему, что она уже не ребенок, что она ничуть не хуже тех девушек, которые вечно глядели ему вслед большими глупыми коровьими глазами. А когда-нибудь, когда она наберется храбрости, она скажет ему, что считала его вором, и извинится за это. Когда-нибудь. Когда станет намного храбрее.

Глава 15

Решение поехать на охоту оказалось ошибкой. Когда Странник предложил это, Орел подумал, что идея хорошая. Это была возможность уехать из лагеря и рассеять подозрения, которые подобно грозовым тучам собирались над типи Пахаюки. Теперь же Орел жалел, что согласился. Он смотрел на друга, сидевшего у костра в сгущающихся сумерках. Странник надрезал концы стержней индюшиных перьев, обмакивал концы в клей и приматывал их жилами к древкам охотничьих стрел. Молчание пожирало их дружбу, словно Сова-Людоед, но Орел никак не мог его нарушить. Он не решался дать Страннику возможность утвердиться в своих подозрениях. Кого-то из двоих людей, кого он любил больше всех на свете, Орлу придется предать.

Он притворился, будто все его внимание обращено на корни водяной лилии и дикий лук, которые пеклись в золе на краю костра. Орел поворошил их палкой, переворачивая, чтобы они пропекались равномерно. Терпкий аромат лука смешивался с запахом поднимавшегося к небу дыма. Потом Орел сходил к Испанцу, свежевавшему добычу — молодого бизона. Тот обычно успевал наесться еще до того, как заканчивал разделку. Он с удовольствием съедал сердце, печень и прочие внутренности, если только кто-нибудь не напоминал, что надо поделиться. Больше всего ему нравилось срезать вымя только что убитой лани и пить теплую смесь крови и молока. Но Испанец хотя бы сам вызывался делать грязную работу мясника. И делился с другими, если ему об этом напоминали.

Будь Испанец лентяем, он бы уже давно разжирел. Но он оставался крепким, как красное дерево, с точеными руками и ногами. Густые черные волосы, казалось, потрескивали от электрических разрядов, и отдельные пряди постоянно выбивались из толстых кос, сколько бы он ни натирал их бизоньим навозом. Но если не считать волос, Испанец был похож на истинного сына Народа: у него были гладкие тонкие брови, черные глаза, крючковатый длинный нос и полные чувственные губы. Сказывалась кровь ацтекских предков.

Испанец передал Орлу остатки головного мозга бизона, перемешанного на куске шкуры с костным, и ребро, которым эту смесь полагалось есть. Орел принял кожаное блюдо вместе с кусочками мяса, которые мексиканец выложил на засохшие бизоньи лепешки, чтобы они впитали кровь. Он вернулся к костру и предложил Страннику разделить с ним трапезу. Странник молча принял блюдо, а Орел принялся хлопотать вокруг, собирая и заостряя палочки для запекания мяса. К концу вечера каждый из них съест примерно по пять фунтов.

Той ночью Орел еще долго лежал без сна. Укрывшись шкурой, он слушал тяжелое дыхание Странника и обычные ночные стоны и зубовный скрежет Испанца. Неровная луна просвечивала сквозь полупрозрачные облака, словно через слюдяное оконце. Орел лениво разглядывал ее в поисках живущего там старого мастера, делающего щиты. Здесь, на территории племени пенатека, Орел чувствовал себя неуютно. Они ушли далеко на юго-восток Столбовой равнины, огромного плато, на котором квахади кочевали вдали от белых людей и тех разрушений, которые они несли с собой. Здесь слишком часто встречались холмы и густые заросли кустарников. Они словно душили всю местность. Он скучал по бескрайним просторам родного дома, по возможности видеть горизонт.

Мысли гудели в голове, словно рой слепней. Он определенно ошибся, согласившись на эту поездку. Здесь Страннику было слишком легко его раскусить. Он решил, что за это время сможет все обдумать и спланировать. В деревне ему было неловко из-за постоянной необходимости видеться с Пахаюкой и говорить с ним. За себя он не боялся. Пахаюка мог разве что убить его, и у него это не вышло бы без боя, а к дракам Орел был привычен. Но его беспокоила судьба Ищущей Добра. Если их раскроют, пострадает именно она. Это ее изуродуют и будут презирать всю оставшуюся жизнь. Он понимал, что если так случится, ему придется убить Пахаюку и оказаться в изгнании до конца своих дней, если его не убьет кто-то из родичей. Возможно, даже сам Странник.

Сможет ли он прожить без Ищущей Добра? Просто уехать на северо-запад и больше не вернуться? Нет! Всего за три дня без нее боль охватила все его тело. Это напоминало ему февральский голод, когда ветер гонит по земле поземку, запасы пеммикана истощаются и дети начинают плакать, требуя еды. Он мог сбросить напряжение — на это сгодились бы собственные руки или другие женщины. Но это было бы не лучше, чем есть кору, чтобы наполнить пустой желудок. У него было много женщин, но ни одна не могла сравниться с ней.

Они могли бы сбежать вместе — такое иногда случалось. Но этот случай был особый. Пахаюку знали и уважали по всей земле Народа, даже на севере. Его жена с любовником не нашли бы приюта нигде. Они могли бы отправиться к кайова, пожить у Большого Лука. Уж если кто и знал толк в кражах чужих жен, так это он. Большой Лук и сам так делал не раз. Но это означало пожизненное изгнание и стало бы суровым испытанием для их любви. Он пообещал, что с ними все будет хорошо, а она сказала, что верит ему. Хотел бы он и сам в это верить!

Целый день охоты под безжалостно палящим солнцем отнял у всех троих немало сил. Лежа на берегу холодного ручья, струившегося по дну неглубокого оврага, Странник почувствовал, как пробежал холодок по рукам и спине. Он вскочил на ноги и огляделся. Наверху, на краю оврага, стояла дюжина тонкава с натянутыми луками. Еще двое уже съезжали по склону, чтобы захватить трех коней, на которых было все охотничье и боевое оружие.

— Нерматека! Людоеды! — выдохнул Орел. — Что они делают так далеко на севере, вдали от своих болот и вонючей рыбы?

Тонкава плохо ездили верхом, и лошадей у них было мало. Но троих воинов они сумели застать врасплох.

— Сейчас мы пойдем с ними, — пробормотал Странник. — Это глупый народ, и мы легко удерем.

Вождь, высокий костлявый воин с обманчиво мирным именем Пласидо, высокомерно махнул им рукой. Странник первым начал подниматься по склону, за ним последовали Орел и Испанец. Несмотря на летнюю жару, некоторые из тонкава были одеты в раскрашенные кожаные куртки без рукавов с подшитыми снизу дополнительными изогнутыми пластинами, закрывающими пах. Их одежда напоминала кожаные доспехи испанских конкистадоров. У большинства воинов на лбу и подбородке были нанесены краской или вытатуированы вертикальные полосы. На шеях у них болтались ожерелья из ракушек, стук которых, видимо, и встревожил Странника, пусть и запоздало.

Пока их везли со связанными за спиной руками и ногами, стянутыми ремнями под животами лошадей, Странник жестами подавал сигналы товарищам, ехавшим сзади. Он знал, что людоеды — скверные наездники, не чета ему и его друзьям. Если бы людоеды гнали толк в лошадях, то посадили бы пленников на собственных медлительных вьючных лошадок. Три боевых коня команчей — все равно что три невидимых воина.

Странник тихо щелкнул языком над ухом Мрака и надавил правым коленом на бок скакуна. Мрак выскочил из колонны и понесся прочь. Тонкава рефлекторно бросились за ним, и краем глаза Странник заметил, как Орел и Испанец поскакали в противоположных направлениях. Даже со связанными руками они ездили лучше, чем их преследователи. Он знал, что они легко сумеют убежать.

— Людоеды! Вы воняете тиной и рыбьим дерьмом! Жабьи отродья! Вы слабее комариных личинок! — донесся сквозь крики и топот копыт голос Орла.

Странник живо представил себе, как гордо он сидит на своем коне. Конечно же, он и не думал следовать указаниям. Вместо бегства он пытался отвлечь тонкава от кровного брата. Странник пригнулся и плотнее сжал колени. Двигаясь всем телом в такт длинным скачкам Мрака и не обращая внимания на хлещущие по ногам мескитовые колючки, он крепко прижался к шее коня, словно приклеившись к гриве.

Он слышал, как затихают позади звуки погони, и негромко рассмеялся. Вдруг он почувствовал удар в плечо, словно гигантская рука толкнула его вперед. Стрела пронзила его насквозь и воткнулась в шею Мрака. Конь споткнулся, но удержался на ногах и продолжил бег. Странник рванулся назад, но наконечник не отделился от древка, и мужчина оказался пригвожденным к собственному коню. Он разразился проклятиями в адрес людоедов, ранивших его стрелой с охотничьим наконечником, точно оленя. Кровь Странника, смешиваясь с кровью Мрака, брызнула прямо в лицо, едва не ослепив его. Он чувствовал, как немеют плечо и рука, и услышал нарастающий топот копыт за спиной. В ярости он попытался растянуть ремень, стягивавший запястья. Ремень впился в кожу, но не поддался.

Пласидо, вождь тонкава, нагнал Странника первым, и вскоре его окружили. Чтобы стащить с коня Странника — даже раненого и со связанными руками, — понадобилось четыре воина.

Мрак встал на дыбы, шагнул назад и ударил копытами, когда один из воинов попытался его оседлать. Повернув голову, он вонзил зубы ему в плечо возле самого основания шеи. Три других воина принялись колотить коня по голове и губам, чтобы заставить его отпустить их товарища. Морда коня была залита кровью. Задрав губу, он обнажил покрасневшие зубы и громко заржал. И это ржанье было похоже на смех.

Пострадавший воин отступил, бешено оглядываясь в поисках оружия. Из его ран хлестала кровь. Несколько человек набросили петли на голову и задние ноги коня и потянули, чтобы не дать ему удержать равновесие. Укушенный воин ударил Мрака луком прямо по нежной морде. Уши коня были прижаты к голове. Он запрокинул голову и закатил глаза. Грудь его вздымалась от яростного ржания. Странник попытался освободиться, чтобы помочь ему, но что-то твердое и тяжелое ударило его сзади чуть повыше шеи. Последнее, что увидел Странник перед тем, как провалиться в темноту, — вспыхнувшие перед глазами многочисленные искры, разлетевшиеся во все стороны, подобно кометам.

Когда он очнулся, то обнаружил себя привязанным поперек спины мула, точно мешок с крупой. Гул в голове только усиливался от притока крови. Каждое движение животного отдавалось приступом боли в глазах. Онемение в плече постепенно проходило, уступая место ломоте. Кто-то небрежно заткнул рану травой, чтобы замедлить кровотечение, и теперь ее острые края резали израненную плоть. Кровь по-прежнему стекала ручейками по руке, капая с кончиков пальцев, покачивавшихся в такт шагам мула. Ремни перекрыли ток крови, и пальцы на ногах Странника свело судорогой.

Но хуже всего было то, что Орел никак не унимался. Что это на него нашло?! Неужели он пытается заставить их убить его побыстрее, чтобы избежать предстоящих пыток? Он крыл тон-кава отборной бранью, словно размазывал свежий навоз по их лицам. Не понять его было невозможно, и время от времени они били Орла луками и прикладами мушкетов. Казалось, они получали какое-то извращенное удовольствие от того, что обменивались с ним оскорблениями на ломаном испанском и на языке команчей. Орел тоже был привязан к старому, унылому мулу. Он сидел прямой, как стрела, и дразнил врагов всю дорогу к их небольшому охотничьему лагерю. Но хотя бы Испанцу удалось уйти. На то, что он успеет привести отряд, чтобы спасти их, надежды было мало, но зато они будут отомщены, а кости их захоронят как положено.

Ветхие шалаши, сложенные из веток, сливались с росшими повсюду чахлыми кустами можжевельника, но отыскать лагерь было нетрудно по запаху. В небе виднелись пятнышки паривших в вышине воронов и сарычей — обычных спутников охотничьего лагеря. Вонь от разлагающихся туш разносилась на сотню ярдов вокруг. Несколько убитых бизонов гнили на солнце, возвышаясь над травой бурыми валунами. У них были отрезаны только языки, предназначавшиеся для вечернего пиршества. Мухи, роившиеся плотной тучей над бизонами, привлеченные запахом свежей крови, облепили раны Странника и Мрака.

Тонкава оказались еще глупее, чем думал Странник. Они слишком долго оставались на одном месте на территории врага. Возможно, удача им изменит и на них наткнется отряд Народа. Если только из-за Орла их обоих не убьют к закату, что более вероятно.

Их бросили связанными по рукам и ногам возле двух мески-товых кустов неподалеку от костра. Кусты эти были выбраны с умыслом, чтобы пленникам побольше досаждали коварные колючки, впивающиеся в спины и плечи. Тонкава медленно начали победный танец, с силой опуская ноги, чтобы топот был как можно громче. Их пение, тихое поначалу, становилось все более уверенным. Подпрыгивая и кружась, они пронзали воздух ножами. Один из них взмахнул ножом так близко к голове Странника, что срезал самый кончик его уха. Кровь защекотала Страннику шею. Орла повалили ударом приклада, но кто-то снова усадил его. Пока они танцевали и избивали его, он не переставал насмехаться над врагами. Страннику даже показалось, что его друг сошел с ума.

От кружка танцующих отделился коренастый длиннорукий воин с близко посаженными глазами. Другой опустил длинный наконечник своего копья в огонь. Первый из воинов присел на корточки перед Орлом и сказал что-то на своем языке. Орел плюнул в него, и слюна потекла по щеке истязателя. Тонкава отвесил Орлу оплеуху, от которой у того из носа показалась красная струйка. Потом он ударил еще раз, уже кулаком, и сломал прекрасный ястребиный нос, свернув его набок. Но Орел все продолжал смеяться и язвить.

Воин вытащил из-за пояса длинный нож, сверкнувший в свете костра, и ткнул им в сторону глаз Орла. Но и это не остановило потока насмешек. Опустив нож, воин начал отпиливать кусок мяса с бедра Орла. Странник знал — то, что ему с детства рассказывали о людоедах, было правдой.

— Да чтоб у тебя кишки колом встали! — как ни в чем не бывало продолжал Орел. — Чтоб твое дерьмо текло ручьем до самого конца твоих недолгих дней!

Второй воин прижег рану раскаленным наконечником копья, но Орел, казалось, настолько отрешился от боли, что их истязания не достигали цели.

— Это правда, что вы жрете собственных детей? И что вы откармливаете своих женщин как скот, чтобы мясо было понежнее? Если я приеду к вам в гости, угостите похлебкой из младенцев?

— Та-ма, брат, она так сильно тебе нужна? Ты готов скорее умереть, чем жить без нее? — Странник наконец-то все понял.

— Брат, сегодня один из нас должен умереть. Мы оба это знаем. Лучше уж это буду я.

Он попытался пнуть воина, который возвращался к костру, покачивая куском мяса на острие ножа. Опуская ногу, Орел незаметно для тонкава отбросил поближе к другу камень с зазубренными краями, еле заметный на фоне темной земли. Странник чуть сдвинулся и накрыл камень ногой, чувствуя, как он вдавливается в кожу. Он сказал Орлу:

— Завидую тебе, брат. После сегодняшнего тебе не придется ехать на небо самому. Ты воспаришь с братьями-орлами.

— Хорошо бы. — Орел улыбнулся Страннику только губами. Его лицо и глаза уже затянула пелена боли и отчужденности. Но друзья продолжали разговаривать спокойно, словно обсуждали лошадей.

Тонкава перестали танцевать и расселись, кто на земле, кто на корточках, вокруг костра. В свете его пламени их глаза, словно у волков, поблескивали желтым. Настал черед главного вечернего развлечения.

Глава 16

Когда Испанец спрыгнул с коня перед типи Пахаюки, ноги его жеребца тут же подкосились, и тот рухнул. Сначала со стуком ударилась о землю голова, за ней последовали передние ноги, грудь, а затем — круп. Он опрокинулся набок, и еще несколько раз гулко ударило его сердце. Дрожь охватила его тело. Даже в агонии ноги его были поджаты, словно и после тридцати шести часов скачки он не собирался останавливаться. Наконец конь застыл неподвижно, его глаза были широко раскрыты, а от пота над горячими боками поднимались струйки пара. Из уголка рта показался ручеек крови.

Надуа в ужасе глядела на него, не замечая воинов, бросившихся к типи. Не было нужды посылать Копье с новостью, что Испанец вернулся один. Весть разлетелась, будто пыльца на ветру. Люди сбегались со всех сторон, чтобы узнать, что случилось с двумя другими охотниками. Они сбивались в кучки, переговариваясь вполголоса или обмениваясь громкими выкриками. Надуа хотелось, чтобы они все затихли и она могла услышать, о чем говорят внутри типи. Имя Звезды тихо заплакала. Надуа, крепко взяв сестру за руку, почувствовала, что и у нее на глаза наворачиваются слезы.

— Может быть, с ними все в порядке, Имя Звезды.

— Нет. Испанец не стал бы так въезжать в лагерь. Обычно так не делают. Вестник всегда остается на краю лагеря и подает сигналы. Случилось что-то страшное…

Разговоры замолкли, когда у выхода из типи появился Бизонья Моча. Казалось, он был едва ли старше тех мальчишек, которых подозвал жестом, но они тут же откликнулись на его зов. Протиснувшись сквозь толпу, они выслушали отданные шепотом указания. После этого мальчишки бросились к лугу у реки, где паслись кони. Где-то крикнул младенец, которого утихомирили раньше, чем он успел перевести дух для нового крика. Воины выходили из типи один за другим, отправляясь быстрым шагом за своим боевым снаряжением. Каким бы сильным ни было любопытство, никто не пытался останавливать их и задавать вопросы.

Пахаюка, пригнувшись, вышел из типи и зажмурился от яркого солнца. Словно возвещая о его появлении, в отдаленной части деревни забил барабан. К нему присоединились другие, перекликаясь, будто койоты на соседних холмах. Пахаюка ладонью прикрыл глаза от солнца и посмотрел поверх толпы, точно выглядывая на горизонте юношей, которых все так любили. Когда он заговорил, в его громоподобном голосе не было и следа от обычного шутливого тона рассказчика:

— Людоеды захватили наших воинов врасплох и, возможно, пленили Странника и Орла. Их было двенадцать, и Испанец не возвращался, чтобы посмотреть, удалось ли уйти нашим братьям.

По толпе легкой зыбью прокатился ропот, который Пахаюка остановил взмахом руки.

— Если их поймали, он не смог бы им помочь. Если они сбежали, в его помощи не было нужды. Он приведет нас к ним. Испанец может выследить бабочку среди поля цветов. Мы найдем их.

Испанец тоже вышел из типи и стоял, частично заслоненный гигантом Пахаюкой. Когда он молча двинулся сквозь толпу, люди расступились перед ним. Никто не сказал ему ни слова, а он глядел в землю в нескольких дюймах перед собой, будто бы уже высматривая следы друзей.

Орел умирал долго. Об этом позаботились и он сам, и тонкава. Небо уже почернело, как это бывает обыкновенно за несколько часов до рассвета, когда Орел низким, чистым, уверенным голосом завел песнь смерти:

Он идеально рассчитал время своей песни… или своей смерти. Era душа отлетела, едва затихли последние слова. Страннику даже показалось на мгновение, что он видит ее — облачко, сорвавшееся с серых губ Орла и взмывшее вверх птицей, подхваченной потоком воздуха. Тонкава встали, покряхтывая и потягиваясь после многочасового сидения, и разошлись к своим шкурам и одеялам. Самый высокий и худой, Пласидо, остановился с поднятым копьем перед неподвижным изувеченным телом Орла. По его сосредоточенному взгляду было видно, что он тоже вознес молитву о храбром воине. Потом он развернулся и пошел за остальными, оставив Странника один на один с холодной чернотой, которая подступала все ближе к затухавшему костру.

Времени было мало, но Странник заставил себя лежать неподвижно, пока не убедился, что все в лагере уснули. Согнувшись, он потянулся онемевшими руками к зазубренному камню. Тот постоянно выскальзывал из непослушных пальцев, и каждая попытка отдавалась резкой болью в раненом плече и в руке. Но Странник не оставлял усилий, пока не смог крепко схватить камень, и начал пилить им ремень, стягивавший запястья. Прошел час, прежде чем кожа поддалась, когда он рванул ремень. Нагнувшись вперед, он развязал путы на щиколотках, вытянул ноги и принялся растирать их, чтобы кровь снова побежала по жилам.

Странник осторожно прокрался туда, где было привязано тело Орла. Его руки и ноги были ободраны до костей, и связки торчали, будто веревочки сломанной марионетки. Кончиками пальцев Странник осторожно закрыл глаза друга и снял с его шеи золотую цепочку с монетой. Положив ладонь на холодную узкую грудь, он сказал про себя: «Отдохни, когда будешь в раю, брат. Может быть, однажды ты встретишь там девушку, похожую на Ищущую Добра. Не беспокойся о своих костях. Я вернусь за ними. Ты будешь отомщен. Для этой клятвы мне не нужна трубка».

Тихо, словно порхающая в сумерках летучая мышь, он побежал, пригнувшись, туда, где стояли привязанные лошади. Мрак насторожил уши и дернул ими, приветствуя друга, но не издал ни звука. Он ласково терся теплой мордой о щеку Странника, пока тот перерезал привязь все тем же острым камнем. Вместе они неслышно пустились в путь среди можжевельников и мескитовых кустов. Конь высоко поднимал ноги и осторожно опускал их в полной темноте.

Надуа внезапно проснулась и села в своей постели. Пронзительный горестный вой прорезал ночь, вознося душу Ищущей Добра ввысь на крыльях скорби. К ее плачу присоединялись другие, но ни в одном крике больше не было такой боли сердца, лишившегося всякого смысла к существованию. Надуа не понимала, что происходит.

Жуткие рыдания были едва похожи на человеческие и уж тем более не походили на голос Ищущей Добра. Надуа в темноте пыталась нащупать набедренную повязку, сброшенную возле кровати шестью часами ранее, и чувствовала, как от этого плача по ее спине бегут мурашки.

Черные фигуры сбегались в ночи к типи Пахаюки. Там снова раздували костры. Женщины, плача на ходу, спешили помочь скорбящим. Верхняя часть левого указательного пальца Ищущей Добра валялась в пыли в лужице крови, а три женщины держали ее за руки, чтобы не дать ей вскрыть себе горло. Пламя костра, горевшего в типи, пробивалось сквозь полупрозрачные стены, очерчивая неясные силуэты борющихся внутри. Надуа протиснулась через толпу у входа в типи и бросилась к Ищущей Добра.

— Нет, сестра! Не надо! — Ее крик заглушил скорбный вой подруги.

Но Ищущая Добра никого не слышала. Заслоняющая Солнце, плача, крепко обхватила руки молодой женщины и повалила ее на постель. Женщины вчетвером держали ее за руки и за ноги, а она все билась и выкрикивала раз за разом: «Орел!» Другие женщины тоже рыдали и резали себе руки, рвали на себе платья, чтобы искромсать грудь. Пол типи был усыпан уже прядями волос, а рядом с отрезанным пальцем Ищущей Добра валялась еще пара фаланг. Надуа в ужасе попятилась к выходу из типи. Ей все эти дикие крики и пляшущие языки пламени казались каким-то мороком.

Орел погиб. А Странник? Где Странник? Он тоже погиб? Она развернулась, чтобы поискать его глазами, и едва не уткнулась носом в запыленного, покрытого засохшей кровью коня — такого грязного и изможденного, что она его еле узнала. Надуа вскинула руки и обхватила шею Мрака. И тут воздух вокруг вдруг наполнился тревожными вскриками — будто сверчки застрекотали в сумерках. Все прекрасно знали норов Мрака и испугались, что девочка пострадает. Но Мрак лишь едва заметно вздрогнул, когда ее рука коснулась раны на шее. Он качнул головой и слегка толкнул Надуа, чтобы она не задевала рану.

— Бедный Мрак! Что случилось? Не бойся! — шептала она ему на ухо. — Я о тебе позабочусь. Знахарка вылечит тебя.

Она уткнулась лицом в мокрый бок, покрытый налипшим песком, и зашептала так, чтобы никто не услышал:

— Где Странник, Мрак?

— Надуа, ты позаботишься о моем Мраке?

Девочка обернулась и вздрогнула, увидев возникший у нее за спиной призрак с отсутствующим взглядом.

Левая коса Странника была отрезана в знак траура, его волосы топорщились во все стороны. На шее у него висела золотая монета Орла, поблескивающая в лучах света, пробивавшихся через открытый вход типи. Не в силах заговорить с этим духом, этим слабым подобием красавца Странника, она молча кивнула, положив руку на шею его боевого коня.

— Хорошо. — Он кивнул. — Только тебе он и позволяет прикасаться к нему. Если не знаешь, что делать, спроси у Рассвета. Я навещу его завтра. Сегодня я должен говорить с Пахаюкой, Бизоньей Мочой и советом.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но остановился и, взглянув На Надуа, добавил:

— Мой брат погиб.

В шуме, доносившемся из типи, его голос был еле слышен, и ее поразило, что этот безжалостный войн, кумир всех мальчишек и вдеал всех женщин, плакал.

Мужчины не плачут. Во Всяком случае, те из белых, кого она знала. Но вот у входа в свое типи сидел скрючившись Дающий Имена. Его голова и лицо были накрыты потертой накидкой из бизоньей шкуры, под которой все его тело содрогалось от рыданий. Траур распространялся по мере того, как известие о гибели Орла расползалось по ночной деревне. И громче всего звучали крики скорби Ищущей Добра.

Безрассудный, сумасбродный Орел! Все любили его. Надуа вспомнила, как сверкала его хитрая белозубая улыбка, когда он обыгрывал ее и Имя Звезды. Она вспомнила ту ночь на охоте за медом, когда они вчетвером долгими часами играли и пели при свете звезд.

Бедная Ищущая Добра! Бедный Странник! Они с Орлом на самом деле не были братьями. Но они были даже ближе, чем родные братья. Они были темной и светлой сторонами одной личности. Что теперь будет делать Странник, потеряв часть себя? Ошеломленная Надуа ухватилась за гриву Мрака и повела его прочь, не обращая внимания на брошенные на спину коня поводья. Сегодня ей нужно было касаться чего-нибудь, принадлежащего Страннику, чтобы убедиться, что он действительно вернулся. Вместе с Мраком они шли сквозь разлившееся и бушующее вокруг них море скорби. В большинстве типи сквозь стены просвечивали костры, а у попадавшихся навстречу людей были заплаканные лица. Охваченная их общей болью, она тоже плакала, вытирая рукой нос.

Но Странник вернулся! Она соскучилась по нему. Соскучилась по его низкому, сильному голосу, приветливо звучавшему, когда он заходил в типи, чтобы поговорить с Рассветом. Хотя ей по-прежнему было неловко в его присутствии, она привыкла наблюдать за ним, когда он об этом и не подозревал. Нередко она смущенно стояла в сторонке, а Имя Звезды со смехом поддразнивала его, пока улыбка не освещала прекрасное лицо Странника, как луч солнца освещает глубокий омут. Теперь он оставил на ее попечение своего любимого коня и друга. И говорил с ней, как со взрослой. Она чуть выше подняла голову, ведя Мрака домой.

Из-за набитого лекарственным корнем рта пение Знахарки больше напоминало гудение. Это был тот же высокий дрожащий голос, каким она часто убаюкивала Надуа по ночам, но с другими интонациями. При этом она, казалось, еще и слушала. Это немного напоминало разговор между двумя взрослыми, заключающими важную сделку. Не переставая жевать и напевать, она вынимала засохшую траву из раны на плече Странника. Он спокойно выдержал всю процедуру, лежа с закрытыми глазами. Надуа не могла без содрогания смотреть, как Знахарка выдергивает травинки, застрявшие в засохшей лимфе и крови. Она аккуратно соскребла коросту, которая уже начала образовываться, и жестом велела Надуа принести тряпицу, смоченную теплой водой.

Стерев остатки грязи по краям безобразной дыры, окаймленной багровой плотью, она выплюнула в рану сок лекарственного корня и добавила туда немного отвара тысячелистника, принесенного Надуа. Разрезав овальный лист опунции, она приложила его срезом к ране, примотала полосками мягкой кожи и поднялась. Она стояла, покачиваясь на пятках, и любовалась своей работой.

— Надо бы тебе отдохнуть несколько дней, мальчик мой. Но ты ведь не станешь.

— Ты хорошо меня знаешь, бабушка. — Он открыл глаза и повернулся, чтобы посмотреть на нее. Лицо его было бледным, несмотря на насыщенный каштановый цвет кожи.

— Когда вы уезжаете?

— Как только соберется достаточно воинов. Многие разъехались искать меня и моего погибшего брата, но они должны скоро вернуться. Испанец знает следы Мрака и поймет, что я сбежал.

Надуа была в отчаянии. В протестах не было смысла. Он послушался бы ее не больше, чем любого другого ребенка, и все равно уехал бы искать смерти. Возможно, уже из следующего набега товарищи привезут кости Странника.

Стареющий, владевший магией орла, разбудил Странника и его отряд еще до зари и отправил купаться в реке. Теперь они все сидели кружком в священном типи Стареющего. Они были одеты лишь в набедренные повязки, а волосы их были распущены и свободно спадали на плечи. Каждый натер волосы полынью и вставил в них орлиные перья. Пустив трубку по кругу, Стареющий напевал песнь орла, время от времени прерываясь, чтобы подсказать другим, как нужно соблюдать церемонию.

Мысли Странника, слушавшего его монотонное пение, свернули на дорожку, по которой они редко хаживали прежде. Он подумал, что Большой Лук, может быть, и прав. Кайова посмеивались над шаманами. Воин должен обладать собственной силой, а не выпрашивать ее у других. И вообще, все шаманы — корыстные жулики. Странник точно знал, что некоторые из них такими и были. Одного, например, поймали на том, что он специально колотил молотком по копытам прекрасного коня, на которого наложил проклятие. И делал это до тех пор, пока владелец коня не начал думать, что проклятие сработало и стало причиной воспаления ног у его скакуна.

Но нет никакого вреда в том, чтобы использовать любой доступный источник силы. Как узнать, что сработает, а что — нет, если не попробовать? Да и боевой дух от этого только укреплялся. Церемония выделяла воинов среди остального племени, делала их особенными. Она давала им уверенность и силу, позволяющие сделать все необходимое для защиты своих семей.

Странник подумывал, не позвать ли на церемонию пленную девочку. Желтоволосая бы справилась. Он бы велел Глубокой Воде попросить Знахарку объяснить ей все, чтобы она не перепугалась. Глубокая Вода, брат Совы, следовал за Странником неотступно. Вот и сейчас, желая оказать хоть какую-то услугу старшим, он ждал снаружи, перед типи, словно молодой волк у входа в логово. А семнадцатилетний Странник, вождь первого собственного боевого отряда, в глазах Глубокой Воды теперь был одним из старших.

Странник оглядел воинов, сидевших кругом и погруженных в свои мысли. Все они были крепко сложенные и мускулистые. Он выбирал тщательно. Жаль, что с ними не было его брата, но он знал — выбранные им воины в бою не подведут. Если, конечно, вообще удастся покончить когда-нибудь с этой церемонией и отправиться в поход.

Здесь, в душном типи, он чувствовал себя связанным и беспомощным. Ему хотелось нестись по равнине во главе отряда, спеша отомстить за брата. Страннику не терпелось почувствовать, как ветер развевает волосы и толкает щит, ощутить жар солнца на коже и давление колчана и лука на голой груди. Почувствовать под собой стремительного Мрака. Найти врага и броситься в бой с кличем, заглушающим стук лошадиных копыт. Испытать пьянящее возбуждение и сбросить напряжение.

Но больше всего он жаждал мести. Он хотел найти кости брата и взять за них ужасную плату. Ему стоило огромных усилий заставить себя сидеть тихо и слушать Стареющего, не постукивая нетерпеливыми пальцами по коленям.

Надуа в новом платье из кожи кремового цвета, с распущенными длинными золотыми волосами сидела лицом на восток рядом со Странником. Она была высокой для своего возраста, но все равно казалась маленькой по сравнению с ним. Мерно били барабаны, и шесть певцов гипнотизировали всех своей песней. Воины боевого отряда кружились, встряхивая тыквенными погремушками в такт танцу и тяжело топая ногами по пыльной земле. Пыль поднималась облачками и улетала с западным ветром.

У каждого танцора был веер из орлиного крыла, и воины то пригибались, то выпрямлялись, изображая молодых орлов, покидающих гнездо. Крича по-орлиному, они медленно кружились, паря в воображаемых потоках воздуха. После часового танца они повалились на колени, чтобы отдохнуть, и барабаны умолкли. Предполуденное солнце уже начинало припекать, и Надуа почувствовала, как пот струится по спине. Платье давило на ее плечи тяжелым грузом.

Она уже успела перепугаться, хоть Знахарка и предупредила ее, что все будет понарошку. Странник и его воины, окружившие типи Рассвета, были раскрашены по-боевому и со свирепым видом требовали выдать ее. Хоть Надуа и понимала, что это всего лишь часть церемонии, их грозный вид всколыхнул страшные воспоминания, начавшие уже было погружаться в бездонные глубины ее памяти.

Рассвет притворился, будто защищает ее копьем, но они прорвались мимо него и понесли ее к центру деревни. Надуа попыталась сопротивляться. Она была напугана и ошарашена и боялась, что может как-нибудь осрамить Странника у всех на глазах. Теперь же, несмотря на жару и пыль, она наслаждалась всеобщим вниманием. Во всяком случае, пока не поднялся Желтый Волк, чтобы рассказать историю, пока танцоры отдыхают.

Желтый Волк ей совсем не нравился. Ей не нравилось, как он смотрел на всех, выставив свой толстый нос, начинавшийся прямо от выпуклых бровей. Его глаза походили на глаза животного, выглядывающего из темной пещеры. Да и историю для рассказа он выбрал такую, что пот, струящийся по спине девочки, стал ледяным. Он изображал встречу Орла с малышом Джоном в тот день, когда их с Надуа захватили в плен. Видимо, Желтый Волк был тогда среди воинов, что их окружили. Когда он закончил повествование, раздались смешки, выкрики, дикий перестук барабанов, грохот и топот ног.

Надуа не поднимала взгляда, пока он не встал на колени с прочими танцорами и шум не утих. Вдруг позади толпы послышалась возня. Сквозь нее прорвались Рассвет, Разбирающая Дом и Знахарка. Они кричали и размахивали ножами, угрожая отобрать девочку и спасти ее. Взамен они разложили перед ней дары — мешочек звонких металлических колокольчиков, ярд синей ткани, пару простых мокасин и мяч для шинни. Тут вперед вышел Пахаюка, держа в левой руке повод. На поводу он вел упирающуюся молодую гнедую кобылу. Встревоженная шумом и суматохой, она гарцевала на длинных ногах в высоких черных «чулках». Пахаюка передал повод Надуа, показывая, что дарит ей лошадь, а затем вывел ее из круга.

О подарках Знахарка ее не предупреждала, и Надуа сидела, словно громом пораженная. Танец возобновился и продолжался весь день, пока воины не попадали один за другим, тяжело дыша и обливаясь потом. Все это время Странник сидел прямо и безмолвно, будто статуя. Вокруг его глаз были нанесены черные круги, придававшие ему сходство с его братом — волком. Теперь он медленно поднялся и вышел в центр круга.

Он поднял свой веер, словно скипетр. Тот был сделан из целого орла, и рукояткой ему служили изогнутая голова и клюв. Тело птицы было обернуто крашеной сыромятной кожей, а перья на хвосте развернуты веером. Вытянувшись во весь рост, в полном одиночестве, Странник поднял лицо к небу и начал молиться о помощи, выводя громким чистым голосом:

Он стоял неподвижно, воздев руки к небу, шевелились только его губы. Но Странник словно вырос, вытянулся вверх в поисках силы, которая принесет удачу в набеге. Надуа решила, что это из-за головокружения от нестерпимой жары ей показалось, что его фигура словно затрепетала, излучая энергию, а голос загремел громовыми раскатами, заставляя слова разноситься эхом, затухавшим в холмах за деревней.

Когда он умолк, воцарилась долгая тишина. Он повернулся, отдал свой веер Надуа и ушел не оглядываясь. Каждый танцор по очереди отдавал свой веер и погремушку из сыромятной кожи выбранной женщине, а затем уходил в сторону реки.

Разбирающая Дом принесла большой мешок, в который сложила священные предметы воинов. Народ стал расходиться, чтобы подготовиться к вечернему пиршеству. Разбирающая Дом, Знахарка и Имя Звезды помогли Надуа встать. От долгого сидения в одной позе у нее затекли ноги, но она гордилась тем, что выбор пал именно на нее. И все же только две мысли сейчас занимали ее больше всего: о том, что Странник может не вернуться из похода, и о том, что теперь у нее есть своя лошадь.

Глава 17

— Как ее назовем? — Надуа вместе с Именем Звезды ловила рогатую ящерицу, но говорила она о своей новой лошадке, которая паслась неподалеку.

Надуа подкралась к пузатой ящерке, которая попыталась скрыться, лихорадочно закапываясь в песок. Та напоминала крошечного чешуйчатого динозавра, который попал под скалку. Девочка схватила ящерицу и увидела, как в уголках ее глаз показались две крошечные капельки крови.

— Гляди! — Она показала их Имени Звезды.

— Да, я слышала, что они так умеют, но сама никогда этого не видела. Спросим у Знахарки, что это означает.

— Думаешь, это значит, что со Странником что-то случилось?

— Не знаю, сестра.

Надуа держала ящерицу в руках, пока та не перестала вырываться и не успокоилась в теплых ладонях. Девочка уколола палец, едва дотронувшись до шипастого гребня на голове ящерицы. Она повторила вопрос:

— Как назовем лошадь?

— Имя придет к тебе. Потерпи.

— Но надо же ее как-то назвать! Не могу же я объезжать ее без имени!

— Тогда дай ей пока какое-нибудь новое имя, а потом, когда придет настоящее, изменишь его.

— Это слишком сложно.

— Мы всегда так поступаем. Ты была Цинития, а теперь — Надуа, Греющаяся с Нами. Мужчины часто меняют имена.

— Зачем они это делают?

— Потому что ищут более сильное колдовство, или слышат о новом духе, или совершают что-то особенное, или просто для разнообразия. Иногда другие дают им имя, которое им самим не нравится, но избавиться от него не получается никак. Как у Пахаюки. Думаешь, ему нравится быть Вступившим в Связь с Теткой?

— А почему его так зовут?

— Не знаю. И у него спрашивать не буду.

— А откуда у Бизоньей Мочи такое имя?

Имя Звезды рассмеялась задорным переливающимся смехом, который Надуа так полюбила.

— Во время первой охоты на бизонов его лошадь упала, и его обмочил пробегавший бизон. А у бизона это настоящий водопад. Бизонья Моча так разозлился, что снова вскочил на лошадь и одной стрелой убил того бизона и еще одного. Сразу обоих пробил. Все поняли, какой силой обладает бизонья моча, вот поэтому с тех пор его так и зовут.

— А дочь Пахаюки Кесуа! Это ведь значит Неуживчивая.

— Кесуа такая добрая, что мы назвали ее так, чтобы поддразнить.

— А почему это племя называется Осы?

— А ты не догадываешься?

Надуа покачала головой, и Имя Звезды объяснила:

— Наши воины жалят больно и исчезают раньше, чем враг понимает, что произошло.

— А почему женщины не меняют имена так же часто, как мужчины?

Имя Звезды уже привыкла к постоянным расспросам Надуа о привычных для нее вещах и отвечала на них терпеливо. Но она воспринимала Надуа как одну из Народа, и иногда пробелы в образовании подруги заставали ее врасплох.

Конечно, женщины меняли имена не так часто, как мужчины. Но почему? Она задумалась, сидя со скрещенными ногами на густой траве и сжимая загорелыми руками другую ящерицу, которую успела поймать.

— Потому что мужчинам нужна магия, чтобы делать то, что они делают. Чтобы быть сильными в бою, чтобы находить животных, чтобы догонять их и убивать. Имена — часть их магии. Для выделки шкур и установки типи такая сила не нужна.

Имя Звезды поднялась и встала в горделивую позу. Протянув ящерицу к солнцу, словно подношение, она принялась напевать в нос, как это делал Стареющий:

— О Великий Швейный Дух! Пусть нить моя будет прочна, пусть пальцы мои будут ловкими, а стежки — ровными, чтобы я могла сшить мужу хорошую рубашку…

Девочки захихикали.

Но Рассвет учит меня пользоваться луком и стрелами. Он говорит, я должна уметь все, — сказала Надуа.

— Он прав. Меня он тоже обещал научить. Но от тебя ждут не этого. Женщины содержат лагерь, а мужчины обеспечивают его жизнь. Они должны быть всегда готовы защитить нас. Поэтому, когда мы кочуем, мужчины никогда сами не везут вещи.

Имя Звезды начертила на земле мокасином круг, девочки встали на колени у его края и наклонились, чтобы выпустить своих ящериц.

— Если победит моя ящерица, сестра, ты принесешь за меня охапку дров. А если победит твоя, я принесу ее за тебя, — предложила Надуа.

— Токет, хорошо.

Не поднимаясь и накрыв свою ящерицу ладонями, Имя Звезды хитро поглядела на Надуа.

— А если моя выиграет в следующий раз, я первой пойду встречать Странника, когда он вернется.

Надуа посмотрела подруге в глаза — так же не похожие на ее собственные, как обсидиан на сапфир. Нет, так просто той из нее признания о Страннике не выудить. Она делилась с Именем Звезды всем, но только не своими чувствами к нему.

— Думаешь, они вернутся? — сменила тему Надуа. — С ними отправился Глубокая Вода, брат Совы, и всей семье придется туго, если с ним что-то случится. Их нет уже очень долго.

— Не так и долго. Меньше двух лун. Иногда боевые отряды уходят на годы.

«Яа годы? Не может быть!»

— Возможно, им пришлось выслеживать людоедов до самой Большой Воды. Странник приведет своих воинов домой. Тревожиться не о чем.

— Ты думаешь?

— Конечно! Когда-нибудь он станет великим вождем!

— Откуда ты знаешь?

Она была рада слышать похвалу в его адрес. Наверное, из-за того, что он взял ее в плен, у нее возникло это собственническое чувство.

— Все просто. Он лучше всех, кто с ним одного возраста, и лучше многих, кто старше его. Он рассказывал тебе, как однажды осуществил дерзкий замысел против всего военного совета шайенов?

— Нет, — ответила Надуа. — А когда он тебе об этом рассказал?

— Мне он не рассказывал. Я слышала это от Пахаюки. Он говорил об этом на празднике в тот вечер, когда ты получила имя. Но ты, наверное, тогда еще не могла его понять.

— Он совершил это против военного совета? То есть они даже не были в бою?

— Нет, они были в своем лагере. Готовились к бою. Это было два года назад. Эту мысль подсказал Страннику его брат.

— И брат пошел вместе с ним? — Надуа знала, что называть Орла по имени не следует — это было знаком неуважения к его памяти.

— Нет. Там и одному-то едва под силу было справиться. А вдвоем — так и вовсе самоубийство.

— Все равно похоже на самоубийство. В одиночку! Сумасшедший! — Надуа похолодела от одной мысли.

— Не сумасшедший — храбрый! Послушай! Он обошел всех воинов в своем отряде и взял у них одежду шайенов. Воины часто забирают одежду врагов, особенно храбрых воинов. Они носят ее, чтобы призвать вражеских духов помогать и им самим, а чужие мокасины используют, чтобы запутать следы.

Надуа понимающе кивнула, хотя и впервые об этом слышала.

— Было темно, и он проехал прямо через их лагерь. Он накрыл голову накидкой и спрятал лицо. Это был временный лагерь, и костер совета развели не в типи. Он стоял вместе с воинами, собравшимися вокруг вождей шайенов, и сумел дотронуться кнутом до каждого из их вождей, а потом ушел. Он снова сел на Мрака и ускакал. Сувате, вот и все. Ты никогда раньше не слышала?

Надуа покачала головой.

— Это была одна из любимых историй брата Странника.

— Я скучаю по брату Странника. Он всегда рассказывал столько веселого… Но об этом я никогда не слышала.

— Думаю, мы все вместе не скучаем по нему так, как Странник и Ищущая Добра.

Они на минутку замолчали, вспомнив поход за медом.

Тут ящерицы забеспокоились и, исследуя свои темницы, защекотали ладони девочек.

— Сем-а, ва-ха-ду, би-хи-ду\ Раз, два, три!

Девочки выпустили ящериц и принялись подпрыгивать и кричать, подгоняя их к финишной черте. Гонка быстро закончилась, и подруги затоптали круг, пытаясь снова поймать ящериц.

Имя Звезды, с трудом переводя дыхание, вернулась к теме разговора;

— Можешь попросить дедушку Совы назвать для тебя лошадь.

— Того, который делает стрелы?

— Ага. Его имя как раз и означает — Дающий Имена.

— То есть он и в самом деле дает имена?

— Конечно! Он и тебе дал имя, помнишь? — Даже у Имени Звезды может когда-то закончиться терпение. — Ты должна поднести ему подарок, но он будет рад чему угодно. Это не обязательно должно быть что-то большое. Ты ему нравишься. Поговорим с ним, когда вернемся.

Имя Звезды с легкой грустью посмотрела на гнедую лошадку:

— Вот бы и мне такую лошадь…

Она почти никогда не бывала грустной, и Надуа было больно видеть ее такой.

— Ты сможешь кататься на моей в любое время. Рассвет сказал, она скоро достаточно подрастет. Просто наберись терпения. Он говорит, когда тебе что-то нужно, оно придет само.

Возле деревьев, росших вдоль реки, выросло облако пыли и устремилось к ним.

— Поса бихиа! Вредные мальчишки! — Бранных слов в языке Народа не было, но Имя Звезды произнесла это так, будто выругалась.

Позади Потока, несшегося галопом, веером рассыпалась шайка его приятелей.

— А вот и лошадь, которая должна была стать моей!

Имя Звезды никак не могла смириться с тем, что Потоку, хоть он и был младше ее, уже дали лошадь. Конечно, если бы у него не было своей, он бы у кого-нибудь ее «позаимствовал», и ему уже пора было начинать обучение. Но негодованию Имени Звезды все равно не было предела.

— Гляди, сестра! Гляди! Это я убил! — закричал Поток, хотя и был еще слишком далеко, чтобы его слова можно было легко разобрать. Приближаясь к ним, он повторял это снова и снова.

— Нет, это я убил! — возразил Сараи Напе, Собачья Лапа.

— Я первый дотронулся!

— Но убил-то я!

Когда они осадили лошадей, обдав девочек облаком пыли и дождем мелких камушков, стало ясно, что отличились сразу несколько мальчиков. Поперек крупа маленького пегого конька Потока висела антилопа. Молодой конь только недавно был обучен возить убитую добычу и все еще нервничал. Поток, не обращая внимания на его прыжки и биение копытами, показал себе за спину. Утыканная сотней маленьких стрел, покачивающихся в такт движениям коня, антилопа напоминала огромного дикобраза.

— Вижу, брат. Не знала, что у тебя так много стрел!

— Другие тоже стреляли, но убил ее я!

— Нет, я! — не уступал Собачья Лапа.

Остальные разделились: одни утверждали, что на самом деле честь принадлежит им, другие поддерживали одного из претендентов. Так, не прекращая споров, они двинулись дальше.

Имя Звезды обернулась к Надуа:

— Теперь все мясо пропахнет железом. Да и гонялись они за ней так долго, что она, наверное, будет горчить.

Оставив в покое разбежавшихся ящериц, они взяли поводья лошади, отвязали ее и пошли вслед за мальчишками.

Увидев лежащее в траве несчастное маленькое существо, Надуа позабыла о жесткой потертой шкуре, на которую должна была складывать куски засохшего бизоньего навоза, чтобы оттащить его Разбирающей Дом. Присев на корточках, чтобы лучше рассмотреть находку, Надуа вспомнила набухшее вымя антилопы, которую Поток с друзьями убил накануне. Как мальчишки могли этого не заметить?! Охотнички… Наверное, слишком разволновались из-за первой своей крупной добычи.

Детеныш антилопы, слишком ослабевший, чтобы бежать, смотрел на нее снизу вверх. Стрела попала ему в ногу, видимо, случайно, когда он прятался в высокой траве, но бороздка на древке сделало свое дело, и кровь свободно вытекала из раны. Теперь детеныш был слишком обескровлен, чтобы ходить, не то что бегать.

— А ты припозднился, да? Тебе не больше месяца, — ласково заговорила Надуа, присев на корточки и раздвигая траву руками. — А где твой братик? Ты один?

У вилорогих антилоп редко рождалось по одному детенышу, если только это не были первые роды. Надуа осторожна обошла все вокруг в поисках второго детеныша. Она тыкала в траву палкой, которую всегда брала с собой, отправляясь за дровами. Она научилась никогда не совать руку в траву или кусты, если не могла видеть, что там, и переворачивать бревна и валежник только палкой. Слишком уж часто такие места служили прибежищем для разных жалящих и кусачих тварей.

Между тем она задумалась — что же делать? Домашних питомцев в лагере не было, кроме молодых орлов, выкраденных из гнезда еще птенцами. Но владелец держал их на привязи только ради перьев. Время от времени ребенок мог подружиться со щенком, но эта дружба обычно продолжалась только до тех пор, пока щенок не подрастал. Любимица Надуа Собака сидела рядом с ней, склонив голову и озадаченно поглядывая то на девочку, то на маленькую антилопу.

— Нет, мы не будем за ней гоняться, Собака.

От собак в лагере тоже была польза. Они таскали маленькие волокуши и предупреждали о появлении врагов. Они очищали лагерь от отбросов, а их свары были важным развлечением. К тому же они приходились братьями койотам и волкам, а те, в свою очередь, были братьями Народа. И собак никогда не употребляли в пищу. В отличие от антилоп.

Она вернулась туда, где, тяжело дыша, лежал детеныш. Надуа стала нежно гладить его шелковистую шубку цвета корицы. Стараясь его успокоить, она не переставала тихо разговаривать с Ним, хоть детеныш и был слишком слаб, чтобы сопротивляться. Он смотрел на Надуа огромными печальными карими глазами в обрамлении длинных черных ресниц и потряхивал большими ушами с узором из тонких жилок. Маленькая антилопа пленила сердце девочки.

Надуа со вздохом наклонилась и подняла животное, стараясь не задевать маленькую стрелу. Вытаскивать ее было нельзя, чтобы снова не пошла кровь. Антилопа весила фунтов десять, а до лагеря было далеко. Она оставила шкуру, наполовину загруженную сухим навозом, и пустилась в путь. Сначала она хотела тащить детеныша на шкуре, но побоялась, что от тряски по неровной земле антилопа пострадает еще сильнее, чем от переноски. Поэтому девочка с трудом понесла на руках детеныша, свесившего тонкие ножки в черных «чулочках» и доверчиво положившего голову на плечо Надуа.

Когда она, пошатываясь, подошла к группе женщин, шивших в тени возле типи Разбирающей Дом, смех и разговоры сразу умолкли. Светлые волосы девочки, мокрые от пота, прилипли ко лбу. Мышцы на руках были натянуты, как струны. Она стояла, чуть отклонившись назад, чтобы компенсировать вес маленькой антилопы, и едва могла что-нибудь разглядеть из-за ее головы.

Разбирающая Дом ласково посмотрела на нее и сказала:

— Пета, детка, положи ее вон на ту шкуру. Откуда ты ее принесла? И где шкура, с которой ты отправилась за навозом?

— Я нашла ее у излучины реки, возле оврага, где живут земляные совы. Я оставила шкуру там, но сейчас вернусь за ней и принесу вдвое больше навоза.

— Из нее получится отличная похлебка. — Смеющаяся была матерью Совы и дочерью Дающего Имена. Она была вдовой, и у ее мужа не было братьев, которые могли бы жениться на ней, а больше никто не хотел брать на себя заботу о ее родне. Пятнадцатилетний Глубокая Вода, ее сын, остался единственным охотником в семье, хотя и Сова время от времени приносила какую-нибудь мелкую добычу. Они чаще других оставались без мяса, а если и получали его, то из милости — например, часть бизона, убийцу которого так и не удалось определить в суматохе охоты.

Надуа обняла покрепче шею маленькой антилопы, положившей голову ей на колени. Губы девочки вытянулись в упрямую паркеровскую линию, а голубые глаза блеснули.

— Никто ее не съест. Она будет мне другом. — Слова «любимец» она не знала и подозревала, что его и вовсе нет в языке Народа.

— Скоро больше зверей будет бегать за Надуа, чем вокруг лагеря.

Надуа подумала, что Смеющейся пора бы уже сменить имя — не так часто она и смеялась в последнее время. Но девочка знала, что Смеющаяся одинока, и понимала, почему та время от времени отпускает колкости. Она предпочла не обращать внимания на эти слова.

— Где бабушка? Я думала, она поможет мне вылечить детеныша.

— Найия, Горка, рожает. Твоя бабушка ей помогает. Она скоро вернется. — Разбирающая Дом улыбнулась своей обычной застенчивой улыбкой. Как хорошо, что у нее снова есть ребенок! Дети всегда преподносят сюрпризы. Особенно эта девочка.

— Кстати о родах… — подхватила оборвавшуюся было нить разговора Экареро, Краснеющая. От частого смеха глаза и рот сестры Дающего Имена были опутаны тончайшей паутинкой морщин, хотя порой она выглядела очень усталой. Да уж, в семье со слепым братом, двумя детьми и всего двумя женщинами работать приходилось до седьмого пота.

Надуа не обращала внимания на их беседу. Еще недавно ей было интересно, о чем говорят женщины, целыми днями занятые работой. Но когда она это узнала, интерес пропал: такие разговоры ее не привлекали. Ей не было нужды беспокоиться о мужчинах, подкрадывающихся по ночам к ее ложу, или о родовых муках. Вот когда они говорили о чем-нибудь полезном, например как лучше вырезать покрышку для типи, или где искать самые сочные ягоды, или как объезжать лошадь, она слушала. А сейчас, в ожидании Знахарки, девочка просто вполголоса напевала маленькой антилопе и гладила ее по голове.

— Ищущая Добра…

Надуа слегка вздрогнула при упоминании имени подруги.

— И тот, что недавно погиб… — Женщины заговорили тише и придвинулись друг к другу, склонив головы, точно курицы, нацелившиеся на одного и того же беззащитного жука.

Надуа пришлось напрячь слух.

— Серебряная Капель уверена, что они были любовниками. Она сама мне сказала. А теперь Ищущая Добра носит дитя. Как думаете, чье?

Лдекег, Олениха, внешне больше смахивала не на олениху, а на бизониху. В деревне она считалась первейшей сплетницей. Надуа ее избегала, но не потому что женщина ей не нравилась, а потому что та не осознавала собственной силы: она могла играючи шлепнуть ребенка по спине, и тот кубарем летел прямо в пыль.

— Думаю, ребенок не от Пахаюки. Она все еще по ночам ходит оплакивать погибшего, остригла волосы и почти ни с кем не разговаривает. — Краснеющая поддержала сплетню, умудрившись при этом сохранить такой вид, будто она выше подобных вещей.

— Как думаете, что будет делать Пахаюка? — тихо спросила Разбирающая Дом.

— Он так ее любит, что почти ничего не замечает. Он и так-то на ходу в собственных ногах путается.

Олениха принялась ощупывать свои необъятные бедра в поисках затерявшейся иголки. Вечная проблема с этими тонкими стальными иглами, которые привозят торговцы! Больно уж легко их потерять!

— Да Пахаюка из-за своего пуза уже давным-давно ног не видит! — пробормотала Смеющаяся, не выпуская кончик жилы, который размягчала во рту.

Подушечками пальцев она покрутила один конец жилы, чтобы заострить его, после чего дала ему высохнуть. Потом, удерживая жилу ртом, она стала продевать ее в отверстия, чтобы пришить верх к подошве мокасина. Остальная часть желтоватой нити лежала рядом с ней, свободно сложенная в несколько слоев, наподобие ниток для вышивания, которые использовала Люси Паркер.

— Мне ее жаль. — Черная Птица жалела любого, кто попадал в беду.

— А мне нет. — А вот Олениха не жалела никого. — Она замужем за вождем и может получить все что пожелает. Благодарить его должна, а не бегать за другими мужчинами, словно бесстыжая уичита.

Давно уже не находилось мужчин, которым хотелось бы, чтобы за ними побегала Олениха.

— А правда, что у уичита женщины ничего не носят выше пояса?

— Так говорят.

— Неудивительно, что мужчины постоянно ездят торговать с ними табаком. Священные ритуалы… Вот, значит, как! — Смеющаяся едва не подавилась жилой, и остальные женщины рассмеялись вместе с ней.

Они весело хохотали, покачиваясь вперед-назад, а потом, уже вернувшись к шитью, долго еще не могли удержаться от смешков. Так и тянулся их разговор.

Надуа сидела молча. Лицо ее горело, а внутри все клокотало от гнева. Злые женщины! Да что они знали об Ищущей Добра, об Орле и о любви?! Она вспомнила тот вечер в походе за медом, когда они вчетвером сидели под звездами вокруг костра, разговаривали и смеялись над нелепыми выдумками Орла. Орел изображал многих знакомых, и они едва не надорвали животы, покатываясь со смеху. Олениху он изобразил идеально. Даже повторил ее тягучий говор.

В тот вечер Ищущая Добра была прекрасна. Ее лицо светилось от счастья. Теперь свет в ее глазах погас, и Надуа отчаялась когда-нибудь увидеть его снова. Надуа было больно оттого, что ее подруга словно одеревенела и теперь лишь молча работает, никогда не улыбаясь. Может быть, Разбирающая Дом подскажет, что можно подарить Ищущей Добра? И она попросит подругу научить ее играть в шинни. Это поможет ей взбодриться. А еще у нее будет ребенок, и Надуа станет вместе с ней ухаживать за ним.

Когда Знахарка поможет ей с антилопой, она отправится проведать свою новую лошадь. А еще надо найти Имя Звезды и показать ей антилопу. И поговорить с Дающим Имена об имени для лошади. И приготовить для него подарок. Об этом нужно будет спросить у Рассвета. Потом еще надо притащить двойной груз навоза и собрать и растолочь виноград. Скоро предстоит кочевка со всей суматохой, обычно ее сопровождающей. Детенышу антилопы нужно достаточно окрепнуть, чтобы перенести путешествие, а ей нужно придумать, как этого детеныша увезти.

Еще нужно доделать сумку для Рассвета и дошить куклу — сюрприз для Имени Звезды. В ее обязанности входило собирать травы со Знахаркой, а Разбирающая Дом обещала разрешить ей помочь с новой покрышкой для типи, которую той заказали. Рассвет хотел научить ее стрелять из лука и объезжать лошадь. Еще была игра в мяч с Совой и другими подружками. И лошади требовали ухода… Ее день был полон всяческих обязанностей и запутанных отношений. Она начала думать на языке Народа, и на воспоминания о прошлом уже почти не оставалось времени.

Сквозь шум лагеря, разговоры и голоса играющих детей, лай, ржание и монотонную песнь Стареющего, словно крик целой стаи индеек донесся голос Копья. Глашатай медленно ехал по лагерю, высоко держа брошенную Надуа бизонью шкуру. Копье всегда казался полусонным. У него было унылое вытянутое лицо, придававшее ему очень простодушный вид. Но память у него была отменная — поэтому совет племени и решил, что он должен стать глашатаем лагеря, самым молодым на памяти старожилов.

Надуа робко подошла к нему за шкурой и протянула кусок ягодной конфеты, которую ей дала Разбирающая Дом. Он посмотрел на нее сверху вниз с обычным важным видом:

— Мальчики нашли ее возле оврага. Поток сказал, что она похожа на ту, что была у Разбирающей Дом.

— Да, Копье. Мне пришлось ее там оставить, но я собиралась вернуться за ней.

Он кивнул и поехал прочь, как обычно погруженный в собственные мысли, рассеянно покусывая конфету.

Как вовремя она успела спасти антилопу! Если бы мальчишки нашли ее первыми, она пошла бы кому-нибудь на ужин. Она придерживала головку детеныша, пока Знахарка вынимала охотничью стрелу. Задние грани наконечника были закруглены, чтобы ее было легче выдергивать.

Глядя в большие доверчивые глаза антилопы, Надуа ощутила связь, которая возникает между человеком и беспомощным животным. Сколько бы антилопьего мяса ей ни пришлось съесть, эта антилопа всегда будет особенной — личностью и другом.

Глава 18

Холмы вокруг лагеря переливались и плясали в волнах жара, поднимавшегося над ними. Солнце выжгло траву, и она почернела и сморщилась, обнажая сухой коричневатый гравий. Лошади вяло паслись или укрывались в тени редких тополей. Все вокруг было покрыто пылью, и до самого горизонта, казалось, не было никаких других цветов, кроме оттенков коричневого. Безоблачное небо стало ослепительно белым. Наружу невозможно было выглянуть, не зажмурившись и не проливая слез. Надуа бросало в пот от одной только мысли о необходимости двигаться.

Стены типи были подвернуты снизу на два-три фута, чтобы уловить хоть малейший ветерок, каким-то чудом проникший в лагерь. Тяжелые свертки кожи опирались на крепкие раздвоенные колья, вбитые в землю по периметру типи. Через эти проемы Надуа видела соседей, лежавших на шкурах или неспешно занимавшихся домашними делами. Большинство же, как она, Рассвет и Разбирающая Дом, сидело снаружи под навесами.

В деревне было тихо, и Надуа поняла, чего не хватает: детского смеха. Всё дети убежали на реку и сидели по грудь в прохладной воде. Она бы тоже пошла с ними, но пообещала Рассвету, что поможет ему делать для нее седло, детали которого были разложены вокруг.

Собака и антилопа Па-мо, Дымка, лежали, свернувшись калачиком, рядом с ней. Они пытались и ее включить в свою стаю, привалившись к ней, но она отодвинула их в сторону. Собака оказалась надежным и преданным другом, но она была горячая, дурно пахла и кишела блохами. Теперь животные мирно спали, устав после утренних игр. Это была странная дружба. Дымка подпрыгивала и била копытцем воздух, а Собака слегка прихватывала ее за ногу и трясла, ворча так, будто собиралась эту ногу оторвать. Потом они как угорелые носились наперегонки по лагерю.

Поначалу другие псы пытались вмешиваться. Двое из них, самые крупные, самонадеянно приблизились, решив полакомиться антилопой. Но коротконогая Собака вышла им навстречу, вздыбив шерсть вдоль хребта.

— Давай, Собака! — прошептала Надуа.

Другой команды Собаке и не требовалось. Она бросилась на псов с такой прытью, что те, поджав хвосты, пустились наутек. Собака долго за ними носилась, пока не загнала в огромную кучу всякой утвари, которая с грохотом разлетелась. После этого ее с Дымкой оставили в покое, как будто антилопа была просто крупной собакой.

Имя для Дымки пришло к Надуа именно так, как сказала Имя Звезды. Наблюдая за маленькой антилопой, которая повсюду следовала за девочкой, тихо и легко шагая между типи, Надуа вспомнила, как клубы дыма, поднимающиеся над почерневшими отверстиями типи, изящно скользят на ветру. Разбирающая Дом помогла ей сделать маленький ошейник из красной ткани, подбитой оленьей кожей. К ошейнику она пришила металлические колокольчики, подаренные на церемонии орла, и теперь они мелодично позванивали на Дымке. Благодаря им ее будет легче найти, если она заблудится. К тому же у малышки была вредная привычка подходить к Надуа сзади и игриво толкать ее головой, когда она занималась костром. Или тыкаться холодным влажным носом в затылок подруги и громко фыркать. Теперь она хотя бы не будет заставать Надуа врасплох.

Рядом сидела Разбирающая Дом и терпеливо вила веревку из прядей грубого черного конского волоса, которые быстро скручивала на бедре одной рукой, добавляя понемногу другой рукой новые пряди. Часть длинной веревки, которую она делала, предназначалась для плотной колючей широкой подпруги нового седла Надуа. Разбирающая Дом ждала, пока Рассвет закончит раму седла, чтобы обтянуть его намоченной кожей и зашить ее.

— Пиа, мама, а почему многие женщины красят пробор красной краской?

Надуа стояла на коленях, прижимая двадцатидюймовый изогнутый брусок дерева. Скрепленный с другим таким же бруском парой резных деревянных дуг, он должен был стать частью рамы седла. Она с трудом удерживала легкую деревяшку на месте, пока Рассвет проделывал отверстия раскаленным металлическим шилом. Жара уже стояла такая, что она почти не чувствовала тепла от разведенного рядом небольшого костра, на котором Рассвет калил шило и размягчал клей.

— Рассвет, расскажи нашей дочери, почему мы красим голову красной краской.

Разбирающая Дом и сама знала ответ. В ее голове была уйма всяких ответов — нужно было только правильно задать вопрос. Но она никогда не говорила о важных вещах, если рядом был Рассвет. Это была его обязанность.

Он на мгновение задумался и ответил:

— Красная линия на проборе женщины связывает ее с Матерью-Землей, из которой все происходит. Она означает долгий жизненный путь женщины, это просьба к духам сделать ее такой же плодородной, как ее мать, Земля.

— Отец, а ты научишь меня ездить верхом?

— Да. Но почему бы тебе не попросить Странника помочь тебе, когда он вернется?

— Я боюсь. Он не станет тратить время на ребенка. Тем более на девчонку. — Надуа внимательно следила, чтобы совмещенные отверстия на прижатых ею брусках не съехали, пока не засохнет клей, и она не заметила взглядов, которыми обменялись поверх ее головы Разбирающая Дом и Рассвет.

— Держи крепче, дочка, чтобы не соскользнуло.

Рассвет прочно связал части рамы зелеными оленьими жилами, которые должны были стянуться и затвердеть при высыхании.

Повторив процедуру еще трижды, он отставил раму в сторону, чтобы дать клею высохнуть. Длинные изогнутые бруски должны были лечь параллельно бокам лошади, а дуги — на спину. Чтобы не тратить время попусту, он принялся резать и полировать напоминающий чашку рожок для седла.

Отличавшийся молчаливостью Рассвет редко сидел без дела. Его руки всегда были чем-то заняты — резьбой, шитьем, ремонтом… Да и дома он бывал редко. Чтобы прокормить две семьи, охотиться приходилось много, но при этом он старался пореже выезжать далеко в поле, даже когда искал лошадей. Братьев у него не было, и Рассвет очень беспокоился, что станет с его женщинами и детьми, если он погибнет. Наверное, временами мужчина чувствовал огромную тяжесть, когда более молодые воины уезжали в набеги за сотни миль на юг, в глубь мексиканской территории. Но Надуа никогда не слышала, чтобы Рассвет жаловался.

Надуа и Имя Звезды занимались с лошадью вдали от суеты лагеря, Имя Звезды держала новую уздечку, которую сделала Разбирающая Дом. Это была простая узда, накинутая на нижнюю губу Ветра и переброшенная через его шею. Надуа взобралась на камень и, всем весом опершись на спину лошади, что-то зашептала и принялась медленно взбираться на нее. Понадобилось время, чтобы научиться садиться на лошадь справа, а не слева, как это делали ее настоящий отец и дяди. Команчи садились справа, потому что держали в правой руке оружие, и это избавляло их от необходимости перекидывать его через спину коня.

— Когда закончим, надо будет поупражняться в стрельбе, — сказала Имя Звезды. — Я принесла мишень Потока.

Мишень представляла собой колесо из ивовых веток в четыре дюйма диаметром с ременными спицами, удерживавшими в центре дюймовое кольцо. Игра мальчишек состояла в том, чтобы пустить стрелу через центральное кольцо, пока колесо катится.

— Он разозлится, когда узнает, что ты его взяла.

— Не разозлится. У него таких четыре или пять. А это — слишком маленькое для него, и он все равно не попадет. Думаю, он будет рад потерять его. Колесо сделал Рассвет, и Потоку стыдно признаться, что он пока слишком плохо стреляет.

Она не упускала случая уколоть брата, а тот не оставался в долгу.

— К тому же они все уехали на охоту. Будут ловить кузнечиков, колибри и прочую крупную дичь. Еды взяли с собой столько, что могут доехать хоть до самой Мексики. И это хорошо. Они же оголодают, если придется жить тем, что добудут сами.

— На днях, когда мы упражнялись с Рассветом, я попала в цель три раза.

— Молодец! Скоро мы сможем охотиться вместе.

— Но мы не можем охотиться! Мы же девочки!

— Можем. Женщины тоже охотятся. Ты еще не видела Санта-Ану. Он из племени Старого Филина. Его жена тоже охотится и участвует в набегах. Просто нам приходится быть усерднее и доказывать, что мы можем быть не хуже. Рассвету помощь не помешает. Он станет брать нас с собой. Он не похож на многих других мужчин.

Тут лошадь беспокойно ударила копытом по земле.

— Спокойно, Ветер!

Как и обещала подруга, Дающий Имена выбрал ей хорошее имя. И он остался доволен травами, которые Надуа принесла ему и подарок. С торжественным видом он выслушал ее рассказ о том, как их готовить и от чего они помогают, и повесил сделанную для него сумку на колышек, вбитый в один из шестов типи. Ей было приятно видеть эту сумку, когда она заходила в гости.

Старик объяснил, что ветер — посланец духов. Он доносит голос духов до Народа и возносит на небо отошедшие души. Ветер бывает повсюду и видит все. Нуэпи, Ветер, доставит Надуа туда, куда она пожелает, со скоростью ветра в прериях.

Разговор девочек прервала Дымка, первая заметившая всадников. Почуяв опасность, она принялась выписывать широкие круги по равнине, сверкая на солнце белым пятном у хвоста. Густо усеянный колокольчиками ошейник бешено звенел.

— Дымка! Ко мне!

Надуа вложила указательные пальцы в рот и издала пронзительный свист, на который были приучены откликаться Дымка и Ветер. Кобыла дернула головой, вырвав уздечку из рук Имени Звезды, и оглянулась через плечо на Надуа, которая соскользнула на землю. Когда Дымка чуть успокоилась и ее удалось поймать, девочка накинула ей на шею веревку. Как обычно, сначала они заметили облако пыли. Только потом показались всадники. Один из них отделился от группы, а остальные остановились в ожидании.

— Это Глубокая Вода! Брат Совы! Они вернулись! — закричала Имя Звезды.

Ее косы захлопали на ветру, когда она, перепрыгивая через камни и ямы почти так же грациозно, как Дымка, бросилась бежать со всех ног, чтобы первой принести радостную весть. Глубокая Вода ехал, чтобы подготовить племя к возвращению отряда. Странник вернулся. Или погиб…

Не раздумывая, Надуа запрыгнула с камня на спину Ветра. Для лошади это оказалось такой неожиданностью, что она даже забыла воспротивиться, хотя прежде на нее никто еще не садился верхом. Она чуть привстала на задних ногах, ударив передними так, словно хотела затоптать змею, а потом подчинилась давлению коленей и твердой руке, державшей поводья.

Внезапно мир для Надуа перевернулся. Она и раньше ездила верхом, но это были старые, ослабевшие лошади, и при кочевке ее всегда окружали женщины. Теперь же она была на равнине одна. Сухой ветер трепал черную гриву ее полудикой лошади и развевал ее собственные волосы. Она чувствовала, как между бедрами и коленями переливаются мускулы Ветра, и покачивалась в такт аллюру. Она казалась себе красивой, мудрой, сильной и быстрой.

Ей захотелось ударить пятками по бокам Ветра и пронестись по равнине как можно быстрее и дальше, почувствовать свист ветра и увидеть, как под ней пролетает земля, почувствовать себя одним целым с этим прекрасным сильным животным. Вместо этого, охваченная тревожным ожиданием, которым была наполнена жизнь Народа, она медленно поехала навстречу, чтобы встретить друга или оплакать его.

Странник наблюдал за тем, как она приближалась, свободно и расслабленно сидя на лошади, положив на бедро левую руку, в которой держала веревку, привязанную к шее Дымки. Дымка упиралась и вырывалась, испугавшись множества людей и лошадей, хлопающих лент и шелестящих перьев. В правой руке Надуа держала повод, словно прирожденная наездница.

Под мрачной маской черной боевой раскраски он с трудом сдержал улыбку, вспомнив грязную жалкую замухрышку, которую он привез четыре месяца назад. Нет, жалкой она не была даже тогда. В ней всегда была какая-то искра. Он вспомнил ее лицо, когда она лежала, привязанная к кольям, и думала, что он сейчас перережет ей горло. Он надеялся встретить свою смерть так же смело.

Ее тело было покрыто медового цвета загаром, оттенявшим волосы, мягко обрамлявшие лицо. Долгие часы под палящим солнцем высветлили их до льняного, почти белого цвета. Когда она приблизилась, он разглядел ее яркие голубые глаза под длинными белесыми ресницами. Брови выделялись на загорелой коже пушистыми белыми перышками. Она стала заметно выше и держалась с подобающим новому росту достоинством.

Надо будет как можно скорее поговорить с Рассветом. Несмотря на приличия и печальный груз, с которым он приехал, на его лице промелькнула улыбка при мысли о том, какой женщиной она станет. Улыбка выглядела гротескно, потому что его лицо было полностью покрыто черной краской в знак того, что месть свершилась и долг уплачен. Снова придав лицу хмурое выражение, он приветственно поднял копье, увешанное перьями и лентами, и дождался, когда она подъедет.

— Хи, хайци! — произнесла она громким твердым голосом, не обращая внимания на его свирепый вид. — Здравствуй, друг! Мое сердце танцует от радости, словно жеребенок по весне, потому что мой брат вернулся невредимым.

Вид у нее был торжественный, словно у настоящей маленькой индианки. Да еще и антилопа! Откуда у нее взялась антилопа? Неужели она узнала, что он из племени квахади, команчей-антилоп? Это был очень добрый знак. С некоторым усилием ей удалось заставить Ветер понять, что надо развернуться и ехать рядом со Странником. Так они вместе и двигались к дагерю, а следом за ними — отряд воинов, многие из которых несли на своих щитах скальпы с длинными черными волосами.

Глубокая Вода, выступивший гонцом, вернулся и теперь ехал вместе с воинами, и на его копье тоже развевался скальп. Двое воинов были перевязаны, но Странник привез всех живыми и привел лошадей и вьючных животных, нагруженных трофеями. Надуа ехала рядом с ним, впереди диких и свирепых бойцов, и ей казалось, что сердце вот-вот лопнет от гордости.

Из большой мягкой кожаной сумки, привязанной к луке седла Мрака, доносился приглушенный перестук. Странник привез кости домой. Он сохранит их до тех пор, пока не сможет передать отцу своего погибшего брата на далекой Столбовой равнине.

Когда они подъехали к деревне, встречать их вышла целая толпа. Поющих женщин и девушек возглавляла Знахарка. Она несла в руках ствол тонкого деревца, на котором на время пляски предстояло развесить добытые скальпы, а пока большая часть скальпов украшала копья и щиты воинов. Скальп, добытый Странником, висел под нижней губой Мрака, в знак презрения к врагу. Вся деревня собралась в огромную процессию. Колонна двигалась под пение и стук барабанов, лай собак и приветственные крики мальчишек. Не зная, что делать дальше, Надуа в смущении следовала за остальными, высматривая в толпе семью и друзей.

Когда они доехали до другого конца лагеря, воины развернулись и отправились обратно, сворачивая к своим типи и передавая лошадь и оружие на попечение жены, сестры или матери. Странник спешился возле гостевого типи Пахаюки. Он отдал поводья Мрака Надуа, потом вручил ей копье, лук, колчан и щит. Она стояла, ошеломленная, еле в силах удержать все это маленькими руками. Она попыталась протестовать, но он с легкой улыбкой кивнул в сторону ее типи и вошел в свое жилище.

Так она и сидела на месте, пытаясь не уронить четырнадцатифутовое копье, когда подбежала Имя Звезды.

— Надуа! Он доверил тебе свое оружие! — крикнула Имя Звезды и тут же пригнулась, когда Надуа обернулась и острие копья описало смертоносную дугу. — Ой! Надуа, будь осторожнее с копьем!

— Что мне теперь со всем этим делать? Помоги! Подержи хотя бы щит…

Имя Звезды в ужасе отпрянула:

— Не могу. Он попросил тебя взять их.

— Почему именно меня?

— Глупая! У него же здесь ни матери, ни сестры, ни жены.

— Ага. Только десятка три женщин, которые мечтают стать его женой. А то и больше, если посчитать еще и тех, кто не может, но все равно очень хотел бы…

Пытаясь не выбить никому глаз копьем, Надуа позабыла о колчане, и стрелы едва не высыпались, но Имя Звезды успела подставить руку и не дала им выпасть.

— Что мне теперь со всем этим делать? — в отчаянии спросила Надуа.

— Я поведу лошадь, а ты понесешь все остальное. Знахарка, Разбирающая Дом или Рассвет скажут тебе, что делать.

И они медленно пошли к дому. Копье, поднятое острием вверх, чтобы не зацепить кого-нибудь или что-нибудь, слегка покачивалось из стороны в сторону.

Имя Звезды помогла донести вещи до типи Рассвета, а потом, помахав рукой, убежала переодеваться в праздничный наряд. Когда Ветер и Мрак были привязаны, Надуа напоила их и почистила охапками травы. После этого она отправилась на поиски семьи.

Первым ей на глаза попался Рассвет, но она не решилась его беспокоить. Рассвет помогал Дающему Имена учить Глубокую Воду премудростям обработки первого скальпа. Когда она проходила мимо, они сидели втроем у входа в типи, курили и возносили молитву.

Потом они тщательно очистили кожу от плоти и натянули ее на обруч из ивовых веток. Пришивали они его в определенной последовательности: с востока на юг, далее на запад, на север и снова на восток — в том же порядке, в каком было принято входить в типи. После этого волосы намазали маслом, расчесали и закрепили на шесте, оставив на весь день сохнуть, прежде чем повесить с остальными скальпами на специальном шесте, установленном в центре площадки для танца.

Позднее скальп будет подшит красной тканью и использован для украшения охотничьей рубашки или копья. Никто не спрашивал, снят ли скальп с мужчины или с женщины. Это не имело значения.

Повсюду в лагере царила радостная лихорадка. Старики вспоминали молодость. Молодые репетировали рассказы о своих подвигах, сопровождая их оглушительными звуковыми эффектами. Надуа наконец разыскала бабушку возле площадки для танца, устроенной перед типи Странника. Знахарка руководила женщинами, привязывавшими оленьи копыта к высокому шесту для скальпов, чтобы они стучали, когда шест будут трясти.

Странник сидел перед своим типи, но подойти к нему было совершенно невозможно. Его окружали люди, желавшие поздравить с успешным возвращением, и каждый в ответ получал подарок. Надуа оставила надежду найти Разбирающую Дом и отправилась к своему типи.

Там она и нашла свою мать, занятую пришиванием оленьих зубов к платьям для себя и дочери. Щит Странника был установлен на треноге возле типи и обращен к полуденному солнцу. Копье стояло тут же, прислоненное к треноге. На ней же, впитывая силу солнечных лучей, висел колчан.

Разбирающая Дом подняла новое платье Надуа и потрясла его так, чтобы застучали пришитые к нему десятки зубов.

— Ты будешь стучать, как сотня трещоток, дочка.

Надуа слабо улыбнулась — и весить это платье будет не меньше. Теперь, когда спало возбуждение от поездки со Странником и получения его оружия, она почувствовала себя брошенной и позабытой. Но хотя бы платье было красивое. Ряды сверкающих белизной оленьих зубов ярко выделялись на фоне медовокоричневой замши.

— Мне тоже нужно будет танцевать?

— Только если захочешь.

Разбирающая Дом нашла лучшие свои медные браслеты и поделила их, отдав половину дочери. Чтобы они не свалились, Надуа приходилось поднимать руки или зажимать браслеты в ладонях. Она терпеливо сидела, пока Разбирающая Дом раскрашивала ее личико и подбородок киноварью, напоследок нанеся красную черту вдоль пробора. Девочка захихикала, когда мать стала красить и внутреннюю поверхность ушей, — это было щекотно. Наконец Разбирающая Дом расплела волосы Надуа и тщательно смазала их маслом.

— Запоминай, как наносится краска. В следующий раз сможешь сделать это сама.

— Да, мама.

Снаружи уже стемнело; стук барабанов, пение и крики становились все громче. Надуа нетерпеливо заерзала, боясь что-нибудь пропустить. Когда Разбирающая Дом наконец закончила свое дело, девочка бегом выскочила из типи.

— Потише! Платье порвешь, если упадешь! — крикнула ей вслед Разбирающая Дом, и Надуа перешла на быстрый шаг, который сопровождался перестуком и перезвоном. Вместе с остальными она направилась к площадке для танца.

Пахаюка, Бизонья Моча, Рассвет и другие члены совета сидели полукругом возле костра, накинув на плечи шкуры, несмотря на жару. На шесте перед ними зловеще раскачивались скальпы. Две линии танцоров — мужская и женская — двигались вперед и назад, лицом друг к другу. Они образовали круг вокруг шеста со скальпами. Равномерно стучали барабаны, и высокие языки пламени очерчивали силуэты танцующих.

Вдруг раздался громкий клич, и танцующие остановились. Глубокая Вода подъехал верхом на коне и вонзил копье в бизонью шкуру, расстеленную перед полукругом совета. В наступившей тишине Глубокая Вода рассказал о своем подвиге и о первом снятом скальпе. После этого он спешился и присоединился к товарищам, сидевшим за пределами круга. За ним подъехал другой воин и сделал то же самое.

— Что они делают? — прошептала Надуа, склонившись к украшенному красной полоской уху Разбирающей Дом.

— Они разбирают ку, доблесть. Совет выслушает каждого и решит, кто на самом деле заслужил отличие. За одного врага можно засчитать только два ку.

— А разве они не могут это определить по тому, кто снял скальп?

— Нет. Коснуться живого врага палочкой для ку намного почетнее, чем снять скальп с убитого. И даже если воин убил врага, другой может засчитать ку за того же убитого. В сражении все бывает так запутано, что это единственный способ решить, кто чего заслуживает на самом деле.

Надуа с нетерпением ждала очереди Странника — он конечно же будет последним. И в этом она не ошиблась. Она подскочила, когда раздался пронзительный звук, словно кто-то провел ногтями по грифельной доске. Мрак ворвался в освещенное костром пространство, словно взбесившийся сгусток тьмы. Конь устремился к кругу, будто собираясь растоптать людей. Надуа отпрянула, наполовину скрывшись за спасительным крупным телом Разбирающий Дом. Женщина даже глазом не моргнула и сидела спокойно, а Мрак остановился в нужный момент, и Странник вогнал копье в иссеченную шкуру. Потом, не покидая седла, освещенный мерцающим пламенем огня, Странник начал свой рассказ.

Слушая его, Надуа одновременно ощутила приступ тошноты и какой-то странный восторг — такой же, как при виде мальчишек, издевающихся над колибри. После шума трещоток, барабанов и аплодисментов, сопровождавших рассказы других воинов, сильный голос Странника звучал в полной тишине:

— Мы нашли нерматека, людоедов. Тех самых, кто убил нашего брата и осквернил его тело. Мы налетели на них, сонных, будто ястреб на беспомощную мышь. Мы захватили их, отрезали руки и ноги, вырезали языки. Мы скальпировали их, но не стали убивать. Мы разожгли посильнее их собственные костры, бросили их туда заживо и со смехом танцевали вокруг, пока они, безъязыкие, кричали и корчились, а жир из их тел трещал и таял на огне, кожа их обугливалась, а кровь, текшая из ран, вскипала. Так мы отомстили за нашего брата. Мы выловили их женщин и детей, будто тетеревов в кустах, подняли их на копья, изувечили и бросили на поживу муравьям. Никого не осталось, чтобы оплакать их кости. Мы сожгли их деревню и забрали все, что у них было. Они нас больше не побеспокоят. Услышьте меня, брат Волк, и брат Орел, и мой погибший брат! Месть свершилась! Сувате, все кончено.

Но кончено было не все. Пласидо, вождь тонкава, вернулся во главе небольшого отряда охотников, когда остатки деревни еще тлели. Он молча ехал среди руин, остановившись лишь для того, чтобы поднять боевую стрелу команчей с тремя красными полосами на древке. Он узнал ее. Точно такие же стрелы он забрал у Странника. Тихо плача, Пласидо аккуратно положил стрелу в седельную сумку и поехал на другой конец лагеря, чтобы найти останки жены и детей и похоронить их.

Глава 19

Надуа переминалась с ноги на ногу, отмахиваясь от роившихся вокруг москитов и слепней и расчесывая искусанные руки и ноги. Воздух был настолько густ, что походил на суп из насекомых и пыли, приправленный тяжелым запахом лошадиного навоза и разогретый почти до кипения. Ни единый листик не трепыхался на деревьях. Впрочем, и трепыхаться было почти нечему. Вокруг росли только кактусы, редкие чахлые мески-ты и можжевельники да несколько тощих дубков. Ей хотелось присесть, но вокруг не оказалось достаточно больших камней, а если бы они и были, то до них все равно нельзя было бы дотронуться из-за жары. Кругом виднелись только мелкие камешки и разнообразные колючки. Она вспомнила, как говаривал ее отец: в Техасе все колется, жалит или воняет. Хуже всего было то, что вместо набедренной повязки она из тщеславия надела это тяжелое платье.

Надуа уже пожалела, что привела Странника посмотреть на новую кобылку. Но он сам попросил показать ее, и отказать она не смогла. Она так обрадовалась, когда он об этом заговорил, что тут же бросилась домой, чтобы рассказать Рассвету и Разбирающей Дом. Рассвет оторвался от шила, жил и клея и улыбнулся:

— Это большая честь, дочка. Слушай его внимательно. Он объездил лучшего боевого коня, какого я только видел. Он многому может тебя научить, — сказав это, Рассвет тут же вернулся к работе.

Но Странник не говорил ничего такого, что стоило бы слушать. Лошадь он тоже ничему не учил. Он осматривал кобылу со всех сторон и водил руками по всему ее телу, обращая на Надуа даже меньше внимания, чем на москитов. Мало того что он не обращал на нее внимания, так она еще ужасно страдала от жары. Она с тоской посматривала на крошечную тень, отбрасываемую низким можжевеловым кустом, и мечтала забраться под него. Но это было бы поступком недостойным и, вероятно, неуважительным. Она со вздохом принялась посасывать очищенный лист опунции, чтобы увлажнить пересохший рот.

Но вот Странник, начав с глаз лошади, наконец-то добрался до ее зада. Пожалуй, скоро он закончит осмотр.

Неудивительно, что он до сих пор не женат! Наверное, он точно так же не обращает внимания и на первых красавиц племени. «Да и поделом им!» — подумала она с немалой толикой злорадства. Любая из них отдала бы свой лучший наряд, чтобы оказаться наедине со Странником. Но без толку. У них только и разговоров было, что о Страннике. Все эти женщины, да и девочки тоже, из кожи вон лезли, лишь бы он выбрал их для танца. Она представила его танцующим — на голову выше других, руки на талии партнерши, завороженные движения в ритме барабанов.

Он танцевал изящно, отрешенно, будто бы совершенно не подозревая о том, что другие женщины стоят вокруг и судачат, кого он выберет себе в жены. Ей казалось, что для него флирт с женщинами был делом обычным. Она видела, как он это делал. Но он тут же забывал о женщинах, стоило ему увидеть что-то достойное внимания. Например, лошадь.

— Женщины живут, чтобы радовать мужчин, — сказала как-то со смехом Разбирающая Дом. — А мужчины живут, чтобы радовать себя.

Долгий осмотр лошади начал раздражать Надуа. Неужели он будет смеяться над недостатками Ветра? Ей эта лошадь нравилась. Она не знала, что сделает, если он начнет плохо говорить о Ветре. Такого осмотра не смогла бы выдержать ни одна лошадь. Даже Мрак не смог бы! А что, если ему не понравится, как Надуа ухаживает за лошадью? Что, если он решит, будто эта кобыла не стоит затраченного им времени? Надуа постепенно впадала в воинственное настроение, ожидая замечаний. Ей не было дела до его мнения. Она любила эту лошадь и была готова объезжать ее сама. И хотела сделать ее лучшей.

— Отличная лошадь!

Надуа едва не поперхнулась, сдержав гневную отповедь, которую репетировала про себя. Вместо этого она выпалила первое, что пришло на ум:

— Откуда ты знаешь?

Вопрос она задала правильно.

— Посмотри. — Он подозвал ее, и она подошла, обмахиваясь одной рукой.

Лошадь начала нетерпеливо приплясывать, потряхивая головой и фыркая на Странника.

— Потерпи еще чуть-чуть, Ветер. — Он дотронулся до ее морды. — Видишь вот этот бугор на лбу?

Надуа кивнула.

— Это означает, что у нее мозг больше, чем у обычной лошади. Она очень умная.

«Это я и сама могла бы тебе сказать», — подумала Надуа, но сдержалась.

— Глаза у нее — широко расставленные и ясные. Берегись лошади с припухшими или воспаленными веками или с глазами с голубоватым оттенком или пленкой. Я потом покажу тебе, как проверять у лошади глаза и искать другие недостатки. Пока же я расскажу тебе коротко только о главном. Встань перед лошадью и посмотри на ее грудь. Ноги у нее прямые и не слишком широко расставлены, холка узкая.

Они встали сбоку от лошади.

— Если угол между головой и шеей слишком велик, у лошади будут проблемы с дыханием. Теперь проведи рукой по хребту. Чувствуешь мышцы по обе стороны от него? Берегись лошади, у которой хребет слишком сильно выступает над этими мышцами. — Надуа с грустью вспомнила старого вьючного мула Рассвета.

Странник продолжал оглаживать лошадь с такой нежностью и любовью, словно это была его женщина.

— Спина у нее короткая. Это хорошо. У нее на один позвонок меньше, чем у лошадей белых людей. Это значит, что она происходит от старой испанской породы. А еще это значит, что у нее сильная спина. И шея у нее изогнута по всей длине от головы до холки. Если встретишь лошадь с обратным изгибом шеи, у нее наверняка окажется слабое дыхание.

Но самое важное — это ноги. Их нужно проверять особенно тщательно. Передние ноги должны образовывать прямую линию, а не отклоняться от нее вперед или назад. Посмотри на лошадь спереди и сзади, чтобы убедиться, что колени у нее не вывернуты внутрь или наружу. Ноги не должны быть ни слишком тонкими, ни слишком толстыми, а копыта должны образовывать прямую линию от вот этого сустава до кончика. — Он наклонился, чтобы показать пальцем, и она, уперев руки в бока, заглянула ему через плечо. Она и представить не могла, что при осмотре лошади нужно иметь в виду такое множество мелочей.

— Это только некоторые вещи, на которые нужно обращать внимание. Их намного больше, но мы понемногу изучим их позже. Залезай!

Он отступил, чтобы дать ей взобраться на лошадь, и не предложил помощи. Напрасно оглядывалась она по сторонам в поисках камня или бревна — чего-нибудь, на что можно было бы встать. Ничего не было. Он снова издевается над ней? Она подняла голову, но его красивое лицо оставалось торжественным и по-прежнему выражало интерес только к лошади. Она отступила на несколько шагов назад, разбежалась и отчаянно прыгнула, работая каждым мускулом. Ей это почти удалось, и пришлось только чуть-чуть подвинуться, чтобы устроиться на спине лошади.

— Тебе нужно научиться садиться на лошадь с обеих сторон, сзади и, если потребуется, под углом. В спешке выбирать не приходится. Проведи ее по кругу.

Надуа сделала, как он велел, легонько ударив пятками по бокам Ветра, чтобы она тронулась с места.

— Когда мы закончим обучение, — сказал Странник, — она будет слушаться сигналов, которые другие даже не заметят.

Пока они двигались по кругу, он все время поворачивался к ним лицом.

— Опусти руки и не натягивай поводья. При шаге Ветер ставит ноги твердо и с равномерным ритмом. Теперь попробуй перейти на рысь. Дай ей набрать скорость и плотно прижми бедра к ее бокам. Чуть наклонись вперед и качни стопами. Не держи равновесие руками. Используй ноги. Всегда старайся использовать ноги. Руки тебе могут понадобиться для других целей.

Хорошо. Шаг у лошади все еще ровный, и она выбрасывает ноги перед собой. Почувствуй ее аллюр икрами, коленями и бедрами. А еще седалищем, руками и сердцем. Чувствуй каждое сокращение и движение ее мускулов. Ты должна с закрытыми глазами ощущать, что она собирается сделать и в каком состоянии находится. Поглядывай на ее уши. Они о многом могут рассказать. Когда она пройдет обучение, то сможет предупреждать тебя ими об опасности и даже о том, исходит ли эта опасность от человека или от зверя. Она станет твоим лучшим другом. Ты узнаешь ее так же хорошо, как саму себя, и станешь заботиться о ней, как о самой себе. Или даже лучше.

Странник говорил спокойным, твердым, почти гипнотизирующим голосом и ни разу не повысил его, хотя Надуа и чувствовала, что трясется на лошади, словно кукурузное зерно в костре.

— Поезжай вокруг деревни и возвращайся сюда. Сможешь удержаться?

— Конечно! — Голос Надуа прозвучал обиженно, хотя она и не была уверена, что справится.

Она ударила пятками и цбкнула, чтобы пустить лошадь вскачь, и они понеслись. Не упасть было для Надуа делом жизни и чести. Она вернулась минут через пять или шесть совершенно взмокшая и сползла с лошади. Ноги ее дрожали от напряжения. Они вдвоем прислушались к дыханию Ветра. Оно было ровным и тихим, без хрипов и кашля.

— Посмотри на ее бока чуть ниже подвздошной кости. Если бока двигаются один раз при вдохе и два раза при выдохе, это плохой знак. У такой лошади будут проблемы с дыханием. Но с ней все в порядке. Поводи ее немного на поводу, чтобы она остыла. На сегодня хватит.

— Я принесла немного еды, — робко сказала девочка. — Разбирающая Дом собрала больше обычного. Поешь со мной? Можем присесть у реки, под тополями.

Надуа понимала, что не имеет права отнимать его время, — Странник и так потратил на несколько часов больше, чем она ожидала, хоть у него и были важные дела. С другой стороны, она еще только начинала осознавать, с какой дотошностью он подходил ко всему, за что брался. Почему он вообще решил этим заняться? Мысль не давала ей покоя. Она была всего лишь девчонкой. Воином ей не быть никогда.

Его тихий ответ удивил ее:

— Конечно. Я знаю хорошее место.

Он негромко ухнул по-совиному, подзывая Мрака, пасшегося неподалеку. Такой сигнал не привлекал постороннего внимания, и она помнила об этом, свистом подзывая Дымку и Собаку. По пути к реке Надуа, лучась радостью, рассказывала Страннику о новом седле. Ошейник Дымки мелодично звенел в такт ее скачкам — антилопа звала Надуа побегать наперегонки. Собака же то и дела бросалась в кусты на каждый шорох, слышный только ей самой.

— Разбирающая Дом разрешит мне самой нашить на него бахрому. Ты таких красивых седел в жизни не видывал! — Она давно поняла, что скромность не пользовалась почетом среди Народа.

Странник наблюдал за девочкой, ехавшей рядом на неоседланной лошади. Ее длинные сильные ноги охватывали бока Ветра, и она ехала расслабленно и изящно. Она выглядела естественно — не то что большинство белых. Конечно, он заметил, что в ее посадке было что-то от Ищущей Добра. Она выбрала хороший пример для подражания. Но было в ней и что-то непохожее на других.

Из нее выйдет отличная наездница и без его помощи. Или дело просто в том, что он все-таки хочет убедиться, что она научилась не только основам, но и хитростям верховой езды? Но для Странника основами было все, что касалось оружия и лошадей. Прерии не прощали беспечности, неумения или невежества. Чтобы убедиться в том, что она всему научилась, потребуется немало времени. Очень многого она еще не знает. Но почему он за это взялся? Он снова посмотрел на нее, на ее гладкое крепкое тело и длинные светлые косы, смазанные жиром, чтобы не путались на ветру. Она взглянула на него в ответ яркими голубыми глазами, похожими на кусочки неба с облачками белых бровей. Она робко улыбнулась, и ровные белые зубы блеснули на загорелом лице. Вдруг она покраснела, опустила глаза и притворилась, что занята только лошадью.

Он видел ее в будущем рядом с собой — вот почему он этим занимался! Он должен научить ее всему, чему сможет, пока он еще здесь. Когда придет время вернуться на Столбовую равнину к квахади, племени Антилопы, он оставит Рассвету указания о том, чему он уже ее научил и чему еще она должна научиться. Разбирающая Дом и Знахарка уже передали ей многие знания, и он хотел попросить Ищущую Добра помочь им. Ей самой это тоже будет на пользу — будет чем занять свою голову.

Проведя все утро со Странником, Надуа возвращалась через лагерь пешком. Рассвет учил ее использовать все органы чувств, не полагаясь только на зрение, и она искала путь домой по запаху. Ей уже почти удавалось с закрытыми глазами определять, что делают люди. Тут пекут хлеб из пекана и мескита и жарят кукурузу и мясо. Нет, жарят кукурузу, а мясо — варят! Там валяется еще не остывший лошадиный навоз и стоит смесь для дубления, а одна из собак поймала скунса. Она ощутила неприятный слабый запах горечавки — ею, пробираясь через кусты, натирались женщины, чтобы отпугивать насекомых. Значит, кто-то собирается за мескитовыми бобами и виноградом. А Серая Рука опять передержала мясо, прежде чем развесить его на просушку, и оно начало портиться.

Повсюду стоял запах скошенной для привязанных боевых коней травы, а еще дубовых и можжевеловых веток, сорванных для навесов. Пахло потом людей и животных, лошадиными попонами, свежей кожей от сложенных неподалеку шкур и дымом.

Запахов дыма было великое множество. Она принюхалась, закрыв глаза, чтобы было легче в них разобраться. Табак с сумахом. Значит, курят за обычной беседой, а не держат совет. Дым от бизоньего навоза и нескольких разных видов деревьев. Олениха, похоже, решила прокоптить новую антилопью шкуру подгнившей шелковичной корой. От этого шкура будет более темного, желтовато-бурого цвета.

Серебряная Капель варит в котелке сушеные сливы. Острый сладковатый запах разносится по всему лагерю. А кто-то делает желтую краску. Она чуяла запах черничных корней, кипящих вместе с гнилой дубовой корой. Проходя мимо работающих женщин и играющих детей и собак, она старалась не глядеть по сторонам и полагаться только на свой нос. Эта игра ей нравилась — и поиск сокровищ, и испытание. Она всегда старалась запоминать новые запахи и совершенствоваться в умении их различать.

Кто-то из мужчин, похоже, чинит лук, и воздух вокруг его типи наполнен резким запахом горячего клея, сделанного из вываренных копыт и обрезков шкуры. Судя по количеству клея, это один из тех составных луков, сделанных из нескольких слоев дерева или кости. А еще, судя по запаху обугленного дерева, скоро у них будет новый мяч. Его пообещал сделать для девочек Дающий Имена. Обычно для этого он выдерживал дубовую колоду над огнем, пока бугорчатая поверхность не обуглится и не станет мягкой. После этого он обдирал древесину, пока мяч не станет гладким и круглым. Пальцы Надуа все еще болели, и она надеялась, что Дающий Имена не станет торопиться и покроет мяч смолой мескитового дерева, чтобы он стал чуть мягче.

Она уловила слабый запах жарящейся конфеты и повернула в том направлении, зная, что ее обязательно угостят, если она проявит уважение и заглянет в гости.

В одной руке Надуа держала уздечку Ветра, а в другой сжимала кусок толстой пушистой медвежьей шкуры, которую Странник дал ей для потника под седло. Не успела она сказать, как рада этому подарку, как появились Бизонья Моча и Пахаюка, и ей пришлось оставить Странника за разговором в густом облаке дыма.

Но он успел рассказал ей историю появления этой шкуры, пока они сидели, болтая ногами в прохладной воде, и ели вяленое мясо и мед, которые она принесла. Ей даже стало странно, что когда-то она могла считать его высокомерным. Ее бросило в дрожь, когда она вспомнила его рассказ. Она пыталась представить себе, каково это — оказаться один на один с гризли. Странник побывал в объятиях медведя, зажатый мощными лохматыми передними лапами, но сумел вытащить нож и перерезать зверю глотку. Его окатил целый водопад теплой крови. Один из острых мощных когтей оставил длинный извилистый шрам под левой лопаткой воина.

Странник рассказывал об этом так спокойно, словно речь шла об охоте на кроликов. И он не только показал ей нож, но и дал его подержать. Это был простой широкий мясницкий нож с плоской деревянной рукояткой, купленный у торговца. Он был очень похож на один из ножей, которыми пользовалась ее настоящая мать. Этому ножу было всего несколько лет, но точили его так часто, что он стал намного тоньше, чем ножи ее матери. На плоской части лезвия она еле разобрала надпись — «Грин-Ривер». Со своим ножом странник сделал то же самое, что большинство воинов Народа делало со своими ножами для снятия шкур: он сточил первоначальное лезвие и заточил его только с одной стороны до бритвенной остроты и постоянно смазывал его. У Разбирающей Дом такой нож был сточен до узкой полоски, и ей пришлось сделать для него особые узкие ножны.

Страннику было всего пятнадцать, когда на него напал медведь. А если бы у него не хватило присутствия духа схватить нож и высвободить руку, когда гризли схватил его? Если бы он погиб в одиночестве в диком ущелье на Столбовой равнине и волки, койоты, вороны и стервятники обглодали бы его кости и растащили их во все стороны?

Там, у теплой мутной реки, в пятнистой тени тополей, укрывавшей от жаркого солнца, поднявшегося высоко над холмами, под пение сверчков она держала в руке нож, нагревшийся в ножнах на его поясе. Она пыталась представить себе красавца Странника мертвым, покрытым муравьями. Что было бы, если бы он не выжил и не закинул ее на круп Мрака, чтобы увезти? Осталась бы она в форте Паркер с семьей? Нет. Наверное, ее украл бы кто-нибудь другой. Команчам нужны были дети, и они детей любили. Возможно, это был бы Жесточайший. Хотя… Он-то пленных не брал никогда. Но это мог оказаться и кто-нибудь ничуть не лучше его.

По пути с пастбища, сидя на одной лошади, они разговорились со Странником о набеге на форт Паркер. Ей было больно об этом вспоминать, но он, казалось, очень хотел, чтобы она поняла, что произошло в тот день. В ее голове все еще звучал его голос — тихий и будничный. Во время разговора он обернулся к ней, вглядываясь большими черными глазами в ее лицо, словно волк, столкнувшийся с чем-то незнакомым.

— Бизонья Моча собрал отряд, чтобы поехать к поселениям белых людей. Они очень беспечны, и у них так легко украсть лошадей, что часто вообще не остается таких, которых стоило бы брать. По пути мы встретили отряд кэддо. Раньше мы с ними дрались, но несколько лет назад заключили договор и принесли дары. Когда мы их встретили, то сначала хотели выменять у них кукурузу, но они предложили присоединиться к их набегу. Они не такие сильные воины, как мы, и наша помощь им бы не Помешала. Они Отправились в набег, чтобы отомстить за нападение отряда белых стражников на их деревню.

— Ты говоришь о рейнджерах? — Надуа перевела это как «отряд бродячих воинов» — ничего лучше она придумать не смогла.

— Да. Они напали на деревню на рассвете, пока все спали. Они убили многих и увели табун.

— Но почему?

Надуа слышала об этом от своего отца, который был одним из первых рейнджеров. Но ей говорили, что нападавшие хотели отбить лошадей, угнанных кэддо у поселенцев, и наказать воров.

— Другие кэддо украли лошадей, чтобы заменить тех, которых забрали белые, проходившие через их земли.

Значит, получилось так, что сначала украли одни, потом — другие, а пострадали люди, которые вообще не имели к этому отношения.

— Форт был подходящим местом для мести.

— Но люди из форта ничего не крали у кэддо и не нападали на них…

Они оба старались не упоминать о родстве Надуа с жертвами нападения или о том, что она была белой.

— Это не важно. Те кэддо тоже не крали лошадей у белых. Форт был далеко от других жилищ белых людей. Солдаты, которые там были, ушли, а люди, жившие там, были беспечны. Кэддо наблюдали за ними и знали их обычаи. Большой Лук, его кайова и отряд Бизоньей Мочи отправился за трофеями и лошадьми. Мы не собирались никого убивать, а вот кэддо хотели отомстить. А когда проливается кровь, воин забывает, зачем он здесь. Кровь… Она действует, как глупая вода белых.

— Ты говоришь о виски?

— Да. Ви-ски. Из-за нее воин становится храбрым и глупым и делает то, о чем потом не может вспомнить. Вот так все произошло. Сувате, вот и все.

Да, вот так все и произошло. И вот она здесь. И прошло уже почти четыре месяца, а за ней никто так и не приехал. Теперь она уже даже не была уверена, что кому-то было до нее дело. В глубокой задумчивости она шла, глядя на облачка желтоватой пыли, поднимающиеся из-под ног при каждом шаге. Она едва не наступила на росток колючей лозы, протянувший усики сквозь пыль и гравий. Через год здесь все будет покрыто этими колючками. Она пнула росток ногой, чтобы выдернуть его из земли. Такая лоза сильно разрасталась, и ее колючки цепляли все, что оказывалось у них на пути. Но ее красные цветки, похожие на пушистые шарики, наполняли воздух ароматом роз. Даже одного небольшого растения хватило, чтобы почувствовать сильный запах.

— Надуа!

— Хм, таи! Здравствуйте, подруги! Как у вас дела? — Она все-таки выследила конфету и оказалась у навеса перед входом в типи Совы. Смеющаяся только что закончила жарить конфеты и выложила их в небольшой черепаший панцирь, улыбнувшись своей удивительной улыбкой, которая осветила ее лицо. Смеющаяся была простовата на вид, с грубыми чертами лица, но улыбка ее была прекрасна. Она словно возмещала недостатки ее внешности, как аромат цветка возмещал уродство лозы.

— Сова там? — Надуа посмотрела в сторону темного входа в типи.

У входа сидел Дающий Имена и делал мяч.

— Нет. Она пошла собирать молодые ветки для деда.

— Говорят, Странник помогал тебе с лошадью?

— Да.

Эка Напе, Красная Нога, была миленькой, но Надуа ее опасалась. Она была тщеславна и, похоже, только и думала, что о будущем муже. Прежде всего о Страннике. Возможно, Надуа недолюбливала ее из-за того, что она чаще остальных таскалась за ним и постоянно мешалась, когда Надуа удавалось перекинуться с ним хоть словечком. Теперь слухи о том, что она провела с ним три или четыре часа, уже расползлись по всему лагерю. Ее удивляла не столько скорость, сколько то, что кто-то сплетничает о девятилетней девочке. Впрочем, для этой компании все, что ни делал Странник, становилось поводом для пересудов.

— И о чем вы вдвоем разговаривали? — спросила Смеющаяся. «Неужели и ее интересует Странник? Но она же старая! Ей почти тридцать зим!»

— Мы говорили о лошадях.

— Вас не было все утро, и вы говорили только о лошадях? — К удовольствию Надуа, в голосе Красной Ноги прозвучала зависть.

— Да. Мы говорили о лошадях. И о том, как он добыл эту медвежью шкуру. — Она показала подарок. — Расскажу об этом, когда будет время.

«И когда я как следует подготовлюсь», — подумала она, протянув руку, чтобы пощекотать новорожденного младенца Горки вороньим пером, подвешенным к колыбели. Младенец был прочно зафиксирован ремнями в мягко покачивавшейся раме-развилке, подвешенной к шесту навеса. Она дернула его маленький пенис, торчавший из пеленок, и он выплеснул крошечный ручеек.

— Конфета была вкусная. Смеющаяся, скажи Сове, что я к ней еще зайду.

Надуа поспешила уйти, пока никто не успел спросить еще что-нибудь. Дымка и Собака скакали вокруг нее, путаясь у девочки под ногами и едва не сбивая с ног.

Она решила, что спросит у Странника, можно ли Сове и Имени Звезды приходить на занятия вместе с ней. И возьмет с девочек обещание никому не рассказывать о том, что там происходит. Пусть Красная Нога понервничает! При мысли об этом она ухмыльнулась. И сделала маленький шажок с пятки на носок, а потом скользящее движение вбок, как в любовном танце

Глава 20

Красноватая почва с пятнами короткой жухлой травы покрывала холмы, словно смятая облезлая бизонья шкура. Волнистая равнина тянулась до самого горизонта. Над ней повисло пепельно-серое низкое небо. Издалека доносился равномерный гул тысяч бизонов — глухое урчание, мрачное, как холодный ветер и хмурое небо.

Странник свободно сидел на Мраке, заткнув поводья за пояс и оставив руки свободными. Поводья были двадцать футов длиной и должны были выскочить из-за пояса, если всадник упадет во время погони за бизоном. Если повезет, то он успеет за них схватиться и Мрак утащит его подальше от стада.

Несмотря на холодное позднее октябрьское утро, на Страннике были только набедренная повязка и мокасины, а также нож, колчан со стрелами и футляр с луком. Он выехал без седла, не желая обременять Мрака даже подпругой. С легким волнением в последний раз осмотрел снаряжение и натянул на лук тетиву, сделанную из жил. От утренней сырости он укрывал ее под мышкой — намокшая тетива растягивалась, а пересохшая стягивалась и могла лопнуть. На случай, если тетива все же лопнет, в кармашке на колчане лежали две запасные.

Он прижал лук бедром и передвинул колчан на левый бок — отсюда доставать стрелы было удобнее, чем из-за плеча. Ветер охладил спину там, где прежде ее согревал густой мех колчана. Странник встряхнул колчан так, чтобы все стрелы оказались в нижней, более широкой части каплевидной горловины. Без лука концы футляра обвисли и не мешали вынимать стрелы из притачанного к нему колчана. Оба цилиндра были сделаны из цельной густой зимней шкуры огромного белого волка, хвост которого и служил футляром для лука. Четыре украшенные бисером и кисточками лапы свисали по обоим концам колчана. Белые особи — большая редкость среди рыжих волков прерии, и их магия считалась очень сильной.

Странник вытащил семь стрел, все украшенные тремя полосами красной краски у основания оперения. Две стрелы он зажал в зубах, а остальные пять — в руке, которой держал лук. Колчан с двумя десятками стрел весил меньше двух фунтов.

Полсотни человек широким полукругом медленно приближались к бизоньему стаду, пасшемуся по другую сторону длинного невысокого гребня. У охотников не было ни железа, ни подков, ни седел — ничего, что могло бы скрипеть или звенеть, и ветер дул в их сторону. В сером свете пасмурного утра они тихо плыли сквозь стелющуюся дымку, вихрившуюся вокруг копыт их коней, и напоминали призрачных воинов, головы и плечи были окутаны облачками пара, выдыхаемого ими самими и их конями.

Краем глаза Странник наблюдал за монументальной фигурой Пахаюки, восседавшего на своем огромном гнедом коне. У Народа, в отличие от других племен, не было нужды в особых сообществах для охоты. Каждый, будучи сам себе хозяином, в то же время был готов действовать заодно с другими. Никому и в голову не приходило, что может быть иначе. Охотники дрожали от нетерпения, ожидая сигнала Пахаюки. Они были словно сжатые пружины из плоти и крови, готовые распрямиться в любой момент. Странник пытался заставить себя расслабиться, но его все равно била легкая дрожь. Мрак слегка прядал ушами.

В ожиданий начала Странник вспоминал охоту трехлетней давности и раздавленное, искалеченное тело своего родича, которое увидел после того, как раненый бизон наконец испустил дух и был оттащен с помощью веревок, привязанных к нескольким лошадям. Охота на бизонов могла быть делом даже более опасным, чем нападение на людей, — бизоны не так предсказуемы.

Странник вспомнил свою первую охоту и того огромного бизона, которого ему удалось только ранить. Мальчишке было тринадцать, и тогда он впервые в жизни испугался. С тех пор он не раз ощущал растущий где-то в утробе пузырь страха, но первый раз было хуже всего. Странник словно наяву видел огромную тушу зверя, наступающего на него из облака пыли, слышал, как у того изо рта и ноздрей с шипением вырывается нар, видел сосуды в налитых кровью глазах, готовых выскочить из глазниц, Его мощная спина, усеянная колючками и припорошенная пылью, казалось, была шириной в несколько ярдов, а косматая, спутанная грива грозно волочилась по земле. Мускулы на плечах мычавшего и бившего копытом зверя вздувались и натягивались. Готовясь броситься в атаку, бизон — ростом в семь футов и весом больше двух тысяч фунтов — наступал, пригнув голову и выставив вперед грозные кривые рога. Конечно же, на роль своей первой добычи Странник выбрал самого большого бизона. И тогда сложно было предугадать, кому из них суждено умереть. Странник знал, что, даже получив смертельную рану, бизон пронесется еще несколько ярдов, — в этом ему помогут инерция, жажда жизни и нервная система.

Когда зверь бросился в атаку, Странник словно примерз к спине коня. Он зачарованно смотрел, как смерть с грохотом несется прямо на него. К счастью, конь оказался сообразительнее и проворнее всадника. Отец Странника Побиц Куасу, Железная Рубашка, одолжил сыну своего лучшего охотничьего коня, и тот проявил себя во всей красе. Он увернулся от бросившегося на него бизона и успел оббежать его, пока тот разворачивался. Громко топнув задними ногами и оттолкнувшись ими, зверь почти на месте развернул две тысячи фунтов своего веса и устремился в новом направлении.

Потом наступили две самые долгие минуты в жизни Странника, в течение которых конь уворачивался, стараясь занять удобное положение по левую сторону от бизона. Для лучшего выстрела нужно было отскочить на расстояние длины лука. Вторая стрела вошла позади ребра, пробила насквозь сердце и воткнулась в землю с другой стороны. Бизон рухнул на колени, замер, будто воздавая почести своему убийце, и повалился на бок.

Странник был слишком возбужден, чтобы подобрать первую стрелу, не убившую зверя. Потом он чуть не сгорел со стыда, когда сестра с подругами с насмешками поднесла ему стрелу на глазах всего племени, праздновавшего удачную охоту. В тот день он извлек два урока: никогда больше не оставлять стрелу в теле жертвы, на какой бы риск ни пришлось пойти, чтобы ее вернуть; а еще — под ним всегда должен быть лучший конь.

Из воспоминаний его вывело движение, замеченное краем глаза, и он напрягся. Движение стало сигналом для Мрака. Рука Пахаюки поднялась и резко опустилась. Охотники пригнулись, и их кони устремились вперед. Цепочка полуголых всадников перевалила через гребень и, словно по волшебству, сомкнулась по другую сторону стада. Кольцо всадников потихоньку сжималось, сгоняя бизонов в плотную кучу, в центре которой громко мычали коровы с телятами. Быки закрывали их своими телами, бегая вокруг с высунутыми языками и низко наклоненными головами, с шумом вдыхая и выдыхая воздух.

Страннику даже не пришлось направлять Мрака коленями, показывая ему путь среди носящихся туда-сюда бизонов. Скача во весь опор в густом облаке пыли, Мрак избегал старых нор луговых собачек, — попав в такую нору, он мог сломать ногу, словно ветку, и сбросить своего всадника и друга прямо под топочущие копыта. Он был приучен разворачиваться сразу, как только стрела вонзалась в животное, чтобы не быть затоптанным, если зверь решит атаковать. А скорости ему хватало, чтобы загнать добычу очень быстро, — мясо долго бежавшего бизона быстро портится.

Странник и Мрак были единым целым, подобно кентаврам, за которых столетия назад индейцы приняли испанских всадников. Но Странник ездил верхом лучше любого испанца. Он несся на Мраке сквозь самую гущу бизоньего стада, уворачиваясь от рогов и копыт, а заодно и от стрел других охотников. Времени на страх или обдумывание планов не было. Все действовали инстинктивно, то появляясь из облака пыли, вони и шума, то ныряя туда вновь.

Стадо рассеялось — отдельные животные, обнаружив брешь, бросались наутек по холмам. Поначалу они казались большими и неуклюжими, но стоило им набрать скорость, и они уносились с поразительной быстротой, поворачивая то чуть вправо, то чуть влево. Они бежали зигзагом, вертя головой по сторонам, чтобы одним глазом всегда смотреть вперед, а другим — назад. Пахаюка говаривал, что бизонье стадо может завтракать в Техасе, обедать в землях ютов, а ужинать у уичита.

Вся земля была усеяна убитыми бизонами. Стрелы торчали из их боков ровно, как будто их отмеряли по линейке. Наконец остались только желтые да рыжие телята, брошенные или осиротевшие. С мычанием они кидались в разные стороны. Мальчишки с гиканьем и криками налетели на них, чтобы прикончить. Пахаюка подал знак женщинам и девочкам, ожидавшим на склоне, и те бросились подсчитывать ку на убитых животных.

Имя Звезды села на теленка, лежавшего на спине, и ловким движением вскрыла ему брюхо. Сделав еще одни разрез и покопавшись в первом желудке теленка, она зачерпнула пригоршню свернувшегося молока, напоминавшего по виду творог, взяла несколько кусочков и положила их в рот, а остальное предложила Надуа. Надуа помотала головой и едва не исторгла из себя скудный завтрак.

Она впервые участвовала в такой большой охоте и пока не привыкла ко всем ее обычаям. Ее беспокоило не избиение животных. Этого она уже повидала немало, хоть и не без содрогания. Ее беспокоило то, что Народ поедал все подряд и получал от этого удовольствие. Столом на этом пиру служили прерии, а тарелками — теплые шкуры.

Некоторые животные еще шевелились — нервная система продолжала подавать сигналы в мозг даже тогда, когда сердце остановилось. Одна из коров тяжело дышала и стонала, когда с нее начали снимать шкуру. Еще текла кровь и даже не осела пыль над местом падения последнего бизона. Сырая печень, сдобренная желчью из разорванных пузырей, была деликатесом, предназначенным исключительно для охотников. Рассвет дал Надуа попробовать небольшой кусочек, и, к ее удивлению, это оказалось вкусно! Она начала лакомиться требухой. В конце концов, все равно больше никакой еды не будет. Она понятия не имела о микроэлементах и минералах, содержащихся во внутренностях бизонов. Она лишь чувствовала, что ей хочется еще.

Разбирающая Дом откусила кусочек мягкого желтоватого бизоньего сала, которое таяло во рту, и, прикрыв глаза, принялась жевать с таким же блаженным видом, с каким Кроличьи Уши пережевывала какой-нибудь особенно сочный чертополох.

Собаки носились туда-сюда целыми стаями, яростно щелкая зубами, лая и завывая. Время от времени они дружно подпрыгивали, пытаясь поймать кусок внутренностей, брошенный кем-нибудь через плечо. Победитель, поджав хвост, улепетывал от менее удачливых собратьев.

Сердца вырезали и отложили в сторону, чтобы воздать почести бизонам и просить об умножении их числа. Едва мягкие внутренности и другие органы были съедены, мужчины, женщины и дети приступили к работе, чтобы закончить разделку туш. Если мясо не нарезать на полоски и не повесить вялиться на стойках до следующего утра, оно испортится даже в прохладную погоду. А мяса было много. Чтобы разделать животных, убитых каждым охотником, требовалось четыре или пять женщин, которые работали наравне с мужчинами.

Разбирающая Дом и Черная Птица разделывали коров, которых Рассвет убил для своей семьи. Положив животное на бок, Разбирающая Дом взрезала ему живот и снимала верхнюю половину шкуры, срезая мясо с костей. Затем она вместе с Черной Птицей привязывала веревки к ногам коровы и с помощью лошадей переворачивала тушу, чтобы повторить процедуру на другом боку.

Надуа, Имя Звезды и Сова весь день грузили добычу на вьючных лошадей и сновали туда и обратно между местом охоты и сушильными стойками в охотничьем лагере. К полудню руки и ноги Надуа болели от постоянного напряжения — мяса было много, а развешивать полоски приходилось стоя на цыпочках. Все тело, покрытое подсохшим жиром и кровью, чесалось.

Пока женщины занимались своим делом, Рассвет и Странник переворачивали более тяжелых быков на животы. Разрезав шкуру на груди и шее, они стягивали ее назад так, чтобы можно было отрезать передние ноги. Надрез в середине спины делали аккуратно, чтобы не повредить жилы, тянувшиеся вдоль позвоночника. Задние ноги отрезали по частям, не отделяя огузок от спины. Брюхо разрезали снизу доверху, и мясо с брюшины снимали одним куском вместе с грудинкой. Получившуюся тонкую полосу мяса скатывали в рулон, заворачивали в шкуру и грузили на вьючную лошадь.

Рассвет вспарывал брюхо, чтобы вынуть внутренности и отделить ребра от грудины. Сделав разрезы между средними ребрами, он брался обеими руками за свободные концы и резко тянул вверх и наружу, отрывая ребра от позвоночника вместе с кусками мяса. Когда Рассвет заканчивал разделку туши, от нее оставался лишь голый хребет, увенчанный головой. Череп бизона он раскалывал и собирал мозг в мешок, сделанный из желудка. Мозг шел на дубление шкур.

Пока Черная Птица осторожно отделяла сухожилия от позвоночника, Разбирающая Дом занималась их подготовкой, чтобы они не успели высохнуть и затвердеть из-за содержащихся в них клейких веществ. Она очищала влажные жилы, выскабливая куском кости, а затем размягчала их, пока не получалось отделить волокна. Это было труднее, чем казалось со стороны. Самым длинным было трехфутовое сухожилие, тянувшееся вдоль хребта. То, что проходило под лопаткой бизона, было всего в фут длиной, но очень толстое. Если много таких сухожилий скрутить вместе, из них получится прочная тетива для лука.

По мере того как тела убитых животных растворялись в руках индейцев, Надуа начала понимать, насколько их жизнь зависела от бизонов. Каждая часть животного имела свое назначение. Желчные пузыри использовали как мешочки для амулетов и снадобий. Из костей получались лопаты, лубки, каркасы для седел, скребки, украшения, шила и даже игральные кости. Из мошонок делали погремушки для танцев. Желудки заменяли прохудившиеся бурдюки, а копыта и голени шли на клей и те же погремушки. Из рогов делали чашки, ложки, ковши, а еще огнестойкие и водонепроницаемые пороховницы и футляры, в которые при кочевке складывали тлеющие угли.

Волосом набивали подушки, седла и щиты. Из него вили веревки и недоуздки. Его вплетали в прически. Из хвостов получались удобные мухобойки, кнуты и украшения. Даже содержимое желудков извлекали и сортировали для дальнейшего использования. Маленькие комочки полупереваренной травы отдавали Знахарке, лечившей с их помощью обморожения и кожные заболевания. Имя Звезды нашла большой ком шерсти — очень важное снадобье, которому Знахарка с радостью найдет применение.

Шкуры тоже оставили, но они пока были не лучшего качества. Потом, ближе к концу ноября или началу декабря, будет еще одна охота, чтобы добыть самые толстые шкуры. Из добытых в это время шкур четырехлетних коров получались лучшие покрышки на типи. Охотники, искавшие шкуры на одеяла, высматривали небольших бизонов с подтянутым компактным телом. У таких шерсть была шелковистая, словно мех, и из нее получались лучшие постели.

Уходящее за горизонт солнце тоже, казалось, искупалось в крови, покрывавшей Надуа и ее семью. Ветер свежел, и Надуа дрожала от холода в насквозь пропотевшем платье. Длинная вереница усталых охотников и их домочадцев шла по широкой, утоптанной бизоньим стадом тропе в сторону реки и охотничьего лагеря. Разведчики, высланные вперед за несколько дней, прекрасно справились со своей задачей. Приземистые односкатные шалаши рассыпались на берегу чистого ручья, среди редких ив и тополей. Утес на другом берегу защищал лагерь от северного ветра. Крошечные укрытия были едва видны среди сотен стоек, увешанных мясом, и, чтобы найти свой шалаш, нужно было преодолеть настоящий лабиринт.

— Надуа! — крикнула Имя Звезды, сложив ладони рупором. — Мы идем на реку купаться! Пошли с нами!

— Вы сошли с ума! Холодно же!

— Не холодно! — заверила ее Сова.

Сове, может быть, и не холодно. Ей, наверное, даже талый снег нипочем. У нее кожа — как бизонья шкура. Но Надуа не могла оставить без ответа невысказанный вызов:

— Иду!

Вместе с Именем Звезды они стояли на краю ручья и плескали на себя водой, дрожа и стуча зубами от холода. Кожа их приобрела синеватый оттенок и стала напоминать гусиную. Одна лишь Сова не обращала никакого внимания на погоду. Она вошла в воду и уселась, оставив над поверхностью только голову.

— Трусихи! — поддразнивала она. — Тут совсем не плохо, если привыкнуть!

— Нам и этого хватит, Сова.

— Только не жалуйтесь потом, что с вами никто не хочет танцевать, потому что от вас разит бизоном! — крикнула Сова.

Она встала и подошла к подругам. Схватив в охапку одеяла, они, весело болтая, направились к лагерю.

— Пахаюка обещал провести обряд бизоньего языка, когда вернемся в деревню, — сказала Имя Звезды.

— И теперь все женщины встревожены, — добавила Сова. — Жду не дождусь, когда увижу, кого выберут подавать блюдо.

— Думаю, каждая хочет, чтобы выбрали именно ее, — предположила Надуа.

Сова довольно рассмеялась:

— Не совсем. Прежде чем женщина поднесет язык, каждый мужчина, даже который спал с ней, должен крикнуть «нет!». Понимаешь, она должна быть девственницей.

— А это очень редкий зверь, — озорно добавила Имя Звезды.

— И конечно же над женщиной насмехаются в любом случае. Помнишь, как в прошлом году выбрали Красную Ногу, а Бизонья Моча сказал, что она переспала со всеми собаками в деревне?

— Да. А Рассвет сказал, что она переспала со всеми, у кого есть писька.

— Это Рассвет такое сказал? — не поверила Надуа.

— Да, — подтвердила Имя Звезды. — Я сама слышала.

— В этом-то и беда. Все это слышат. А если никто не заговорит, женщины начинают аплодировать и делать вот так… — Сова несколько раз быстро коснулась нёба кончиком языка, издав звонкое «ли-ли-ли-ли!».

— Я так не смогу.

— Сможешь, Надуа. Вот как это делается. — Она обогнала Надуа, встала перед ней, чуть запрокинув голову, чтобы подруга могла хорошо разглядеть язык и нёбо. — Потренируйся.

И они все втроем громко тренировались всю дорогу по пути к шалашам.

Глава 21

Прикусив губу, Надуа наблюдала за лошадьми, медленно двигавшимися на север, к линии скал, протянувшейся вдоль горизонта. Обернувшись, она сунула в руку Имени Звезды поводья пегого конька, которого только что подарил Странник.

— Бери. Теперь у нас у обеих есть лошади. — Она еле сумела произнести последние слова, развернулась и побежала по деревне.

Надуа стремглав пронеслась мимо мальчишек, игравших с колесом-мишенью. Оно катилось по земле, и маленькие стрелы летели во все стороны, но Надуа даже не замедлила бег. Не обращая внимания на опасность, она бежала к своему типи. Заскочив в теплый сумрак жилища, она с рыданием бросилась на низкое ложе.

Знахарка бесшумной тенью подошла и дождалась, пока буря утихнет. Потом она присела рядом с Надуа и обняла ее тонкими, хрупкими руками:

— Он вернется, малышка. Не плачь!

— Через два или три года. Или даже больше. Он сам так сказал! Это же целая вечность!

Надуа сглотнула, икнула и высморкалась в лист, который ей протянула Знахарка.

— Зачем он уехал? Я думала, он мой друг. Он помогал мне учить лошадь.

— Ты знаешь, что значит имя Нокона, внучка?

— Странник.

— Имена — это очень личное. Каждое должно быть не похоже на другие, как не похожи друг на друга снежинки, потому что все люди разные. Твое имя говорит другим о тебе. Оно говорит, как ты поступаешь и что ты совершил в своей жизни. Нокона — странник. Он особенный. Он не принадлежит никому и принадлежит всем. Приходится им делиться.

— Я не хочу им делиться. Мне и так приходится делиться им здесь, в племени Ос. В жизни бывают вещи, над которыми мы не властны. Так и со Странником. Он особенный, и на нем уже лежит много обязанностей необычно много для такого молодого воина. Он должен на время вернуться к своему племени на Столбовую равнину.

— Что в нем особенного?

— Некоторые такими рождаются. Все наши мужчины стремятся стать великими воинами. Все они отважны. Но койоту никогда не бывать волком, а ястребу — орлом. Странник — волк среди койотов и орел среди ястребов. Он не забудет о тебе, малышка. А ты должна быть достойна его дружбы.

— Я постараюсь. — Надуа громко шмыгнула носом.

— Улыбнись мне. — Знахарка приподняла за подбородок голову внучки и с улыбкой посмотрела на нее. — Вот так, хорошо. Скоро мы разобьем лагерь рядом с племенем Старого Филина. Мы будем зимовать вместе. Повидаешь брата.

Лицо Надуа расплылось в улыбке:

— Когда?

— Скоро.

Джон Паркер, Медвежонок, сидел, накрывшись бизоньей шкурой, перед типи своего деда и наблюдал, как Старый Филин мастерит для него новый лук. За полгода, проведенные среди Народа, Медвежонок так вымахал, что лук стал ему слишком короток. Осенний день клонился к вечеру, начинало смеркаться. Они сидели вдвоем у входа в типи, ловя скудные солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые серые клубы облаков. Когда-то зрение Старого Филина не уступало ястребиному, но в последнее время стало подводить.

Старый Филин отмерил длину лука еще утром, пока Медвежонок не отправился в свои ежедневные странствия. Он заставил мальчика постоять на месте, приставил к его ноге молодое деревце и сделал отметку на уровне пояса. Весь день он трудился над деревом, терпеливо придавая ему нужную форму. Теперь Медвежонок вернулся, и Старый Филин беседовал с ним, не отрываясь от работы. Это был монолог, лившийся непрерывно всякий раз, когда они с Медвежонком оставались вдвоем. А частенько и в присутствии других. Медвежонок внимательно слушал.

— Всегда старайся найти зимнюю древесину, Медвежонок. Она не расслаивается, когда высохнет. Лучше всего подходит лошадиное яблоко вроде этого. Но оно растет далеко на севере, и достать его нелегко. Отличные луки получаются из молодого ясеня, убитого в прерии пожаром. Но сойдут и вяз, можжевельник, ива, кизил, шелковица. Срезав деревца, сними с них кору и натри жиром. Свяжи их в пучки и подвесь в типи наверху, над костром. Дым их высушивает. Заодно и насекомых в них убивает.

— А сколько палок в пучке?

— А… Десять или двенадцать. Потом придаешь палке вот такую форму, вырезаешь от середины наружу — это рукоять. Потом шлифуешь ее, а как закончишь — полируешь песчаником.

Он снова натер палку жиром и подержал за один из чуть заостренных концов над огнем, пока тот как следует не нагрелся. Крякнув, он сунул конец палки под подошву мокасина и согнул его. Говорить он при этом не переставал:

— Как палка остынет, изгиб останется навсегда. Труднее всего сделать так, чтобы изгибы с обеих сторон были одинаковыми. Иногда приходится нагревать снова и начинать все сначала. Тут важно терпение. И нельзя бросать работу, пока не сделаешь все в точности так, как тебе нужно. Всегда соглашайся лишь на лучшее, если только ты не в отчаянии и не торопишься. От оружия зависит твоя жизнь. А еще важнее то, что от него зависит жизнь твоей семьи… Рукоять должна быть достаточно толстой. Иначе лук при выстреле прогнется, и тетива ударит по запястью.

Медвежонок поднял руку и показал деду широкую кожаную ленту, намотанную как раз для такого случая. Старый Филин повертел запястье Медвежонка, разглядывая ленту со всех сторон.

— Молодец. Но кромки лучше прижечь раскаленным камнем. Так они не будут натирать. Так, о чем я?..

— Ты говорил, что рукоять должна быть достаточно толстой.

— Да. И концы луков… Они должны быть толщиной с твой мизинец. Покажи-ка свой — я измерю.

Медвежонок подчинился, потом сунул руку под шкуру и вытащил один из мешочков, висевших у пояса. На ладонь высыпалось несколько темных шариков.

— Смотри, что я сегодня нашел, дедушка.

— Что это?

— Олений помет; конечно. Ты сказал приносить тебе подобные штуки.

— Да, верно. Говорил, — Он прищурился, чтобы получше разглядеть. — Где ты их подобрал?

— На лугу в миле от реки.

— Когда это было?

— В середине дня.

— Значит, нам известно, что им не меньше двух или трех часов. Как думаешь, сколько они там пролежали, когда ты их нашел?

Медвежонок взял один из шариков и надавил на него ногтем. Шарик легко раскрошился.

— Росы с утра не было, поэтому они высохли быстрее. Но я бы сказал, что это со вчерашнего дня.

— А какого размера было животное, которое оставило помет?

Медвежонок принялся внимательно разглядывать шарики, словно расшифровывая код.

— Среднего.

— Животное было здорово?

— Да.

— Хорошо. Ты прав. А какую траву оно ело?

Медвежонок порылся в крупицах раскрошившегося шарика.

— Похоже на короткую толстую траву, которая растет вдоль реки.

— Еще олений помет там был?

— Да, поменьше. Наверное, это мать с олененком, да?

— Похоже, да. Шарики лежали кучкой или были рассыпаны?

— Кучкой.

— А о чем это говорит?

— Что олени паслись спокойно и им никто не угрожал.

— Другие следы поблизости были?

Расспросы продолжались еще долго. Уже почти совсем стемнело, когда Старый Филин сделал тетиву, скрутив ее почти на ощупь узловатыми пальцами при свете костра, горевшего между ним и Медвежонком. Он взял кусок бизоньей жилы длиной дюймов в восемнадцать и зубами отделил две нити. Намочив их во рту, он принялся быстро сучить их на бедре, откинув с него бизонью шкуру. Между первыми двумя нитями он добавил третью, потом еще и еще. Когда он закончил работу, у него получилась гладкая струна в три раза длиннее лука. Сложив ее втрое и скрутив в трехслойный шнур, он связал концы, чтобы не запутались, и прикрепил шнур к двум колышкам, чтобы тот натянулся при высыхании.

Потом он поднялся, поскрипывая суставами, и принялся ногами забрасывать пыль поверх костра. Медвежонок помогал ему, растаскивая в стороны горящие поленья. Сквозь стенки типи пробивался мягкий свет, доносились тихие голоса и пахло вареным мясом.

— Дедушка, можно мне взять твою волчью шкуру? Ту, которую ты носил разведчиком-волком?

— Она уже старая, Медвежонок. Я даже не помню, где она. — Отказать внуку было для Старого Филина трудным делом.

— В сумке под твоей постелью. Я видел, как Луговая Собачка ее туда сложила.

«Наверное, детей все же стоит брать с собой в набеги», — с усмешкой подумал Старый Филин. Если им что-то нужно, они всегда сумеют это разыскать.

— Ты еще слишком мал.

— Нет. Я буду с ней аккуратен. Я хочу потренироваться быть разведчиком-волком!

— А ты умеешь сидеть часами, не пошевелив ни единым мускулом?

— Я учусь.

— Сколько дней ты провел в наблюдении за волками?

Медвежонку следовало бы ожидать этого вопроса, но он был захвачен врасплох.

— Нисколько. Но я их много видел.

— А ты можешь отличить волка от волчицы по шкуре, по особенностям строения? А сможешь это сделать, если увидишь волка, бегущего вдалеке? Сможешь отличить уставшего волка от отдохнувшего, голодного от сытого, только взглянув на его уши? Сможешь понять, идет ли он по следу или просто пробегает мимо? Собирается ли он задрать лося или только поиграть с ним? А знаешь, что ворон и волк могут, например, играть друг с другом, дразнить друг друга? Я видел, как они играют в догонялки, будто дети. Часто воронов можно встретить рядом с волчьей стаей. Не то они выглядывают для волков добычу, не то ждут, пока волки прикончат добычу, чтобы доесть то, что после них останется. Ты знаешь, как волки охотятся? Как загоняют разных животных? Знаешь, Медвежонок? — Старый Филин строго посмотрел на мальчика.

— Нет, дедушка.

— Тогда как ты собираешься подражать волку? Когда сможешь ответить на вопросы, которые я задал, тогда и получишь шкуру. Она уберегла меня от многих бед. В ней я становлюсь невидимым. Она обладает огромной силой. Я не могу просто так ее одолжить.

— Я понял, дедушка, — уныло ответил Медвежонок.

— Завтра пойдем на охоту. Только ты и я. Испытаем твой новый лук. Подстрелим медведя и притащим домой, чтобы твоей матери было, чем наполнить котелок.

Старый Филин терпеть не мог отказывать Медвежонку. Он положил ладонь на плечо ребенка, и они вдвоем пошли ко входу в типи, сиявшему ярким солнцем. Они многое делали вместе и составляли странную пару — маленький коренастый светловолосый мальчик и сухонький старик, потемневший и морщинистый, словно поношенный кожаный ремень.

— Осы Пахаюки будут зимовать с нами. Повидаешься с сестрой, Надуа.

— Я буду рад ее увидеть. — Впервые кто-то упомянул о ней, а сам мальчик предпочитал не спрашивать.

Когда они входили в типи, вдали завыл волк, не то издеваясь над Медвежонком, не то приглашая его изучать волчьи повадки.

— Не называй меня Джоном. Они назвали меня Вила, Медвежонок, потому что я побил их целую сотню, когда меня привезли.

— Что, всех сразу? — Надуа присела на корточках в пыли, чтобы посмотреть брату в глаза.

Любопытная Дымка заглядывала ей через плечо, а Собака ловила блох на земле.

— Нет, конечно. Но некоторые из них были больше меня, а однажды я схватился сразу с двумя. Они никак не хотели оставить меня в покое.

Дети уже свободно разговаривали на языке Народа. Медвежонок лежал, растянувшись на коленях женщин: своей приемной матери Тасуры, Недовольной, двоюродной бабки, которая была женой Старого Филина, — Тадеко, Луговой Собачки, и жены Санта-Аны — Полыни. Они втроем, не прерывая болтовни, щипцами вытаскивали из голого зада и спины Медвежонка колючки опунций.

Крепкое коренастое тело Медвежонка, сплошь покрытое царапинами, почернело как орех гикори, если не считать стол и щиколоток, которые были защищены мокасинами. Волосы его были такие же светлые, как у Надуа, но кудрявились сильнее, а вздернутый нос и щеки были, будто капельками краски, усыпаны веснушками, совсем как у матери. Лоб его был перетянут кожаной лентой, чтобы кудряшки, многие из которых были слишком коротки для кос, не лезли в глаза. Впрочем, без особого успеха.

— Ой! — Медвежонок извернулся и пристально посмотрел на Полынь.

Та шлепнула его по бедру пальцами.

— Тогда перестань ворочаться как головастик, или мы никогда с этим не закончим. А мне скоро надо будет готовить ужин — у нас сегодня гости.

Хотя ноябрь уже наступил, женщины все еще были одеты в легкие замшевые платья. Белые называли такую погоду индейским летом, потому что команчи пользовались теплом и полной луной, чтобы совершать набеги между сбором урожая и наступлением холодов. Вот и сейчас Надуа слышала, как Бизонья Моча разъезжал по огромному зимнему лагерю с бубном, в который он бил, созывая молодых воинов присоединиться к последнему до наступления зимы налету на техасские поселения.

— А что случилось с твоим задом, брат?

Медвежонок выглядел немного смущенно, что было большой редкостью.

— Я пошел справить нужду и не заметил кактус.

— Вот что бывает, когда бегаешь голый, как уичита. А если бы это был гремучник? Куда тогда жгут накладывать?

Женщины захихикали, и Полынь снова шлепнула его.

— Ты и сама похожа на тухканай, сестра… А у меня конь есть! Я тебе его покажу…

— У меня тоже есть лошадь. И она твоего коня обскачет в два счета!

— Устроим гонку! Только и не мечтай победить. Старый Филин сам выбрал мне коня и помог объездить.

— Ветер — подарок Пахаюки. А объезжать ее мне помогал Странник.

Имя Странника вернуло их в прошлое, к их совместной поездке.

— Мне жаль, что с другом Странника так вышло. Он был ко мне добр. Думаю, ему пришлось продать меня. У него ведь не было жены, чтобы меня растить.

— Джон, Медвежонок, а ты не думал вернуться? — Надуа перешла на английский, чтобы их никто не понял.

— Какое-то время думал.

Полынь ткнула его под ребра:

— Говори на языке Народа, Медвежонок. У тебя не может быть секретов.

— Пока он не начнет искать себе женщину, чтобы пристроить свое копье. — Недовольная редко смеялась, но умела рассмешить других.

Полынь и Луговая Собачка с хохотом поставили Медвежонка на ноги. Оглядев мальчика с видом знатока, Полынь сказала:

— Ну, из этой иголки копье выйдет еще не скоро.

Медвежонок почесал зад и улыбнулся женщинам, потом прогнул спину, выставив напоказ предмет обсуждения.

— Когда для моего копья найдется подходящая цель, оно будет наготове.

Смеясь и болтая, женщины направились к типи Луговой Собачки, чтобы начать готовить для друзей и родни из племени Пахаюки — «стаи саранчи», как назвала их Недовольная.

Медвежонок нырнул в типи Недовольной и вскоре появился, неся в руках леггины, набедренную повязку и маленькую, расшитую бахромой рубашку из мягкой замши. Он начал одеваться, не прекращая разговора и опираясь на плечо Надуа. Натянув через голову рубашку и надев мокасины, он повел сестру к пастбищу, где держали лошадей. Впервые за долгие месяцы они говорили по-английски.

— Сначала было худо. Особенно когда парни пытались меня задирать. И я сильно скучал по маме и папе. Теперь у меня нет времени думать о них. Меня никто не донимает. Они все считают меня чудом. Понимаешь, я для них — диковинка. Могу делать, что хочу. Охотиться веселее, чем копаться в земле. Это уж точно. У меня здесь много друзей, и мы постоянно играем. Мне тут нравится.

— Знаю. У меня тоже есть друзья, и семья меня любит. Думаешь, наша настоящая семья за нами придет?

— Наверное, если бы они собирались, то уже пришли бы.

— И что бы ты сделал?

Медвежонок уставился в землю, пиная на ходу пучки травы.

— Не знаю. Спрятался бы, наверное. Да, думаю, спрятался бы. Форт — такая скука по сравнению с этим! — Широким жестом Медвежонок обвел лагерь, прерию, горизонт, небо, табун пасущихся лошадей — все, что в его представлении входило в понятие «воля». — Не уверен, что хочу снова стать белым человеком.

— Часто видишь кузину Рэчел?

— Нет. Ее семья уехала месяц назад и живет теперь с другим племенем, дальше к северу. Я рад, что их тут нет. Мне кажется, она спятила, Синти, и они дурно с ней обращались. Мне было стыдно быть ее родичем, хоть здесь об этом никто и не знает.

Повисшая тишина была полна боли от воспоминаний о поездке из разоренного форта на Навасоте. Наконец Надуа крикнула:

— Давай наперегонки к пастбищу! Кто первый добежит вон до тех трех тополей, тот и победил!

Рэчел съежилась под ветхой накидкой из бизоньей шкуры, пытаясь укрыть себя и младенца от завывающего ветра, порывы которого взметали клубы снега. Голые ветки, чернеющие над ней, словно зубы впились в сизое декабрьское небо. Под низкими облаками пронеслась стая ворон. Младенец все время кричал и никак не успокаивался. Его Жалостный слабый плач был еле слышен сквозь стон ветра.

Внутри типи было тепло, хоть и воняло. Там она могла бы подползти поближе к костру. Может быть, тепло уняло бы боль в животе ребенка. Но Ужасный Снег был слишком беден, чтобы ставить два типи. Когда его приятели приходили в гости, чтобы покурить, хвастаясь и смеясь, будто стадо визгливых мулов, он вышвыривал Рэчел на улицу, как одну из тех дворняг, что бродили по лагерю.

Чуть Меньшая, жена Ужасного Снега, могла отправиться в гости к другим женщинам. Даже у ее дочери — Горы, — несмотря на жуткий изувеченный нос, была подружка, у которой та могла укрыться. А Рэчел понимала, что ей придется теперь до глубокой ночи сидеть у входа в типи, пытаясь согреть дитя. Она уже как-то пыталась уйти, чтобы поискать укрытия от ветра. Ужасный Снег нашел ее и так избил, что до сих пор тело было покрыто синяками и болело.

Холод начал просачиваться сквозь накидку, словно та была пропитана ледяной водой. Рэчел почувствовала, как он коснулся ее плеч и потек по спине. Снег уже начал скапливаться вокруг ее тонких мокасин, набитых колючей сухой травой. Онемевшие пальцы ног терзала тупая боль. Ей хотелось зарыться в кучу спящих собак возле типи, напоминавшую груду сваленных негодных шкур.

Она вспомнила старуху, помогавшую ей при родах. У нее были нежные руки, и она дала одеяльце из кроличьей шерсти, чтобы запеленать ребенка. За это одеяло Рэчел пришлось биться с Чуть Меньшей, скаля зубы, словно барсучихе, обороняющей потомство.

Но одеяла и старой бизоньей шкуры было недостаточно. Рэчел старалась не думать о том, какая температура сейчас на улице и насколько она опустится за ночь. Она должна найти укрытие, и неважно, что с ней сделает Ужасный Снег. Она встала и едва не рухнула — ноги свело судорогой. Тощей рукой подтянула потрепанную накидку, которую ветер пытался с нее сорвать. Держа младенца в другой руке, она побрела в сторону тили Тасиву Ванауху, Бизоньей Шкуры, старой повитухи. Под ногами хрустел лед, впивавшийся в подошвы мокасин, словно осколки стекла.

Рэчел в нерешительности остановилась у входа в типи. Оттуда Мягко светил костер и доносились тихие голоса. Она понимала, что выбора у нее нет. Порыв ветра подтолкнул ее в спину, и она, отодвинув плечом кожаный занавес, шагнула внутрь. Повалившись в ноги Бизоньей Шкуре, она ухватилась за подол ее платья и с мольбой посмотрела на нее.

Семья подвинулась, освобождая ей место у огня, и старушка захлопотала, словно потревоженная квочка, осторожно укрывая ее теплым одеялом. Ее дочь протянула Рэчел роговую чашку горячей похлебки, приготовленной со щепоткой кукурузной муки и пеммикана для вкуса. Дети сгрудились вокруг матери, поглядывая из-за ее юбок блестящими мышиными глазками-пуговками на рабыню Ужасного Снега.

Взяв плачущего младенца с еле шевелящимися ручками и сморщенным, будто цветочный бутон, лицом, Бизонья Шкура принялась укачивать его, что-то тихо напевая. Она сделала из сушеной травы алетриса и корня лиатриса горькое питье от колик. Твердой рукой, выходившей не один десяток младенцев, влила снадобье в рот не успевшего ничего понять младенца. Глубоко вдохнув, он закричал снова, но когда боли в животе утихли, быстро заснул.

Наконец Рэчел перестала стучать зубами и трястись. Завернувшись в одеяло, она легла у костра, убаюканная возобновившимся разговором, главной темой которого она и была.

На следующее утро ее разбудили громкие злые голоса. Ужасный Снег нашел ее, и теперь Бизонья Шкура высказывала ему все, что о нем думала. Но среди Народа было принято не вмешиваться в дела других семей. Старушка беспомощно наблюдала за тем, как Рэчел встала и снова взяла на руки плачущего ребенка. Она вышла на улицу следом за Ужасным Снегом. Покрытые ледяной коркой типи в бледных лучах зимнего солнца переливались, словно толстые сосульки.

Она посмотрела на дитя. У нее перехватило дыхание от боли, когда она вгляделась в худое сморщенное личико, тонкие ручки и ножки и крошечный, вздувшийся от недоедания животик. Его плач становился все тише, и время от времени, тяжело дыша, ребенок затихал совсем. Прижав его к себе, Рэчел решила, что прокрадется к типи Бизоньей Шкуры и оставит ребенка там. Возможно, старушка сможет защитить младенца от Ужасного Снега. Пока же Рэчел положит его на грязную, кишащую вшами шкуру в изножье кровати своего хозяина, где она спала. А потом стойко вынесет положенные побои и согреется за работой.

Но Ужасный Снег строил совсем иные планы. Если бы она потрудилась чуть получше изучить язык Народа за восемь месяцев, проведенных среди индейцев, она смогла бы разобрать, что он бормочет себе под нос, угрюмо шагая впереди.

Приблизившись к типи, Рэчел увидело то, от чего екнуло сердце и пересохло горло. У входа, будто свернувшаяся для броска гремучая змея, сидел на корточках, завернувшись в шкуру, Жесточайший. При виде их он встал, по-кошачьи потянулся и накинул шкуру на худые плечи. Рэчел попыталась бочком проскользнуть мимо него, но тот ухватил ее за руку, впившись костлявыми пальцами, как когтями.

Она попробовала вырваться и в испуге не заметила, как слева подошел Ужасный Снег. Он вырвал младенца из рук женщины, пока Жесточайший держал ее, и пошел вразвалочку, небрежно держа орущего младенца за ногу, словно седельную сумку. Его типи, как обычно, стояло на краю лагеря, и он пошел прямо в прерии. Лишь несколько человек остановились, чтобы посмотреть, что он будет делать дальше. Чуть Меньшая и Гора подбадривали его.

Жесточайший оттолкнул Рэчел с такой силой, что она проехалась по скользкой земле, обдирая кожу на коленях и локтях о ледяную корку. Не поднимаясь на ноги, примерзнув окровавленными коленями и ладонями к земле, она запрокинула голову и завыла, когда Ужасный Снег поднял ее ребенка над головой и с размаху швырнул о землю. Крошечное тело подскочило и заскользило по льду. Жесточайший подхватил его, подбросил перед собой и пнул, словно мяч.

Рэчел накрыла голову шкурой и согнулась пополам. Так она стояла, раскачиваясь вперед-назад, собственным криком пытаясь заглушить смех и глухой стук детского тела, снова и снова ударяющегося о землю. Ребенок отчаянно цеплялся за жизнь, несмотря ни на что. Когда Ужасный Снег решил наконец вернуть искалеченное тело матери, он почувствовал слабый трепет в груди младенца и протянул его для осмотра своему приятелю.

Жесточайший вынул из-за пояса моток веревки и обвязал ею грудь ребенка. Словно забрасывая приманку, он швырнул младенца в самый центр густых зарослей опунции — плотного островка зелени высотой футов в семь и вдвое больше в обхвате. Они подтащили тело к себе и забросили снова. Когда эта забава им надоела, Жесточайший привязал конец веревки к седлу и с довольным улюлюканьем проехал по лагерю, волоча за собой окровавленное тельце. Когда они покончили с издевательствами, в том, что осталось от тела, Рэчел едва смогла узнать своего малыша.

Мужчины бросили останки перед ней и, утомленные забавой, отправились похвастать ею перед друзьями. Она положила младенца на колени и рассмеялась. Лицо ее засветилось от радости, и она принялась с улыбкой оглядывать окружающих, пытаясь поделиться с ними своим счастьем.

— Видите? Он умер! — пробормотала она сквозь струившиеся по лицу слезы, высоко подняв неподвижное тельце. — Теперь он умер! Он больше не плачет, не мерзнет! Теперь он рядом с Иисусом! Как я счастлива! — С этими словами она без чувств повалилась лицом прямо на лед.

Очнулась Рэчел оттого, что Бизонья Шкура осторожно потрясла ее за плечо. Искалеченное тельце исчезло, и больше мать никогда не спрашивала о нем. Она проковыляла за Бизоньей Шкурой до ее типи и погрузилась в бред и беспокойный сон, полный кошмаров. Теперь речь шла уже не о том, чтобы остаться в живых к тому моменту, когда ее найдут торговцы или солдаты, а чтобы не сойти с ума.

Глава 22

Объединенный зимний лагерь Старого Филина, Пахаюки, Тоса Ванауху, Белой Шкуры, и старого Мукварру, Говорящего с Духами, был огромен. Четыре сотни типи вытянулись вдоль реки на восемь миль. И каждое племя сейчас было больше, чем в летние месяцы, потому что некоторые семьи, летом охотившиеся отдельно от остальных, вернулись к своим вождям.

Стремнины и невысокие водопады на реке замерзли, обратившись в ледяные скульптуры — канделябры, кружевные салфетки, хрупкие хрустальные цветы и геометрические фигуры. Типи, казалось, стояли в сияющих лужицах бледно-золотистого света — отражении пламени костров на окружавшем их снегу. Голые черные стволы и ветки пеканов, словно паучьи лапы, покачивались в неровном свете и взмывали в черную пустоту неба.

В типи Дающего Имена было настоящее столпотворение. Люди сидели на помостах, на постелях, на брошенных на пол шкурах; самые маленькие дети теснились в центре круга, поближе к костру. Собравшиеся наполняли большое бледно-желтое типи теплом. Тени плясали высоко на темных стенах, будто игривые котята, увлеченные ловлей мотыльков. Отблески костра мерцали на красновато-золотых лицах, рисуя на них узоры из света и тени. Молодые и старые, матери и отцы, деды и внуки зачарованно слушали рассказ Дающего Имена.

На улице высокая луна, словно яркий фонарь, освещала сказочные пейзажи. Старый мастер щитов, живший на небе, должно быть, улыбался, поглядывая сверху. Лунный свет причудливо играл на морозной филиграни, покрывавшей пучки жесткой травы, пробивавшиеся сквозь пушистое снежное одеяло, наброшенное на холмы. Вдалеке койоты пели песнь голода — от этого безумного пения по плечам и рукам Надуа бегали мурашки.

С неба сыпал сухой снег. Его тонкие, похожие на иголки кристаллы сбивались в небольшие хлопья, напоминавшие лепестки цветов. Надуа надеялась, что снегопад закончится еще нескоро. Тогда на следующий день она, Имя Звезды, Медвежонок и их друзья смогут взять старые вытертые шкуры и пойти кататься на них с холмов.

Стоял февраль — Месяц, Когда Дети Плачут от Голода. Но в огромном лагере никто не плакал. Осень была хорошая, и в каждом типи вдоль стен все еще стояли кожаные коробки, набитые острым пеммиканом. Оставался еще и мед, смешанный с топленым жиром. А еще можно было отварить сушеные сливы и полакомиться тыквой.

Надуа облизала сладкие пальцы и уютно устроилась между Именем Звезды и Совой. Девочки пришли в гости к Сове пораньше и успели занять лучший коврик. Он был сделан из красно-бурой зимней волчьей шкуры с двойным слоем меха — волос на ней был пятидюймовый. Колени девочки грела Дымка, свернувшаяся калачиком и внимательно наблюдавшая за происходящим вокруг. Собака тоже держалась рядом, небрежно привалившись к ближайшему теплому телу, готовому ее терпеть.

По другую сторону от костра сидел Медвежонок со своим новым другом — Потоком, младшим братом Имени Звезды. С тех пор как эти двое сошлись, число проказ удвоилось, но с ними хотя бы не было скучно. Старый Филин лишь качал головой и ворчал, что Сова-Людоед непременно съест их, если они будут слишком неосторожны. Рассвет же учил их сохранять неподвижность — это была самая трудная часть их обучения.

— Это так скучно! — пожаловался Медвежонок Надуа. — Но мы должны научиться.

— А что вы делаете? — спросила она.

— Ничего. Совсем ничего. Только дышим. И думаю, Рассвет предпочел бы, чтобы мы и не дышали, если бы могли. Мы вытягиваемся на животе за бревном или чем-нибудь подобным и зарываемся в землю. Так мы должны лежать, пока полевые мыши не начнут плясать вокруг, а кролики — перескакивать через нас. Ты знала, что мыши умеют плясать?

— Конечно. Я целыми часами так сидела, когда удавалось выбраться из форта. Пожалуй, в этом я даже лучше тебя.

— Мне все равно. Мне это не нравится. Лучше учиться стрелять с Наконечником.

— Хоть он и твой отец, но с тобой бывает редко, Медвежонок. Медвежонок тут же ушел в оборону:

— Он — племянник Старого Филина, его приемный сын и очень важный человек. У него мало времени.

— Все равно, по мне, так он мало похож на отца, — фыркнула Надуа и отвернулась, прежде чем Медвежонок сумел ответить.

Для мальчика и девочки они проводили вместе очень много времени. Медвежонок казался старше своих семи лет и стал ей ближе, чем был до плена, словно перенесенные вместе страдания образовали между ними особую связь. Несмотря на друзей и приемные семьи, только они двое знали, каково это — быть одновременно белым и краснокожим.

Надуа с нежностью посмотрела на брата, сидевшего на другой стороне типи. Они с Потоком только что вернулись с одного из уроков неподвижности, которые давал им Рассвет, и теперь, отогреваясь, ежились под бизоньими шкурами. Их зубы все еще стучали, а на щеках и носах не сошли розовые пятна. Она будет скучать по Медвежонку, когда весной он уйдет с племенем Старого Филина.

Среди Народа ходила поговорка, что зимой в лагере правит любовь. В это время все были расслаблены — не нужно охотиться, ходить в набеги или работать на улице. Они чувствовали себя в безопасности, зная, что и враги сейчас не нападут. Никто не мог помешать прокрасться в жилище любимой и лежать, сплетясь с ней под шелковистыми шкурами и вслушиваясь в жалобы ветра на установившуюся стужу. Зима — самый подходящий период, чтобы разучивать новые танцы и давать пиры, играть до самого рассвета, петь о старых битвах и о новой любви. Это время ходить в гости, раз уж сразу несколько племен разбили лагерь вместе под густо переплетенной сетью ветвей высоких пеканов. Это время встреч друзей и родственников, которые не виделись весь год и которым было о чем поговорить.

В эту пору главными людьми становились рассказчики. Каждый вечер, рассеявшись по четырем или пяти сотням типи, светившимся в темноте, словно свечи, пожилые мужчины и женщины зачаровывали публику своими рассказами. Надуа переслушала многих и не нашла никого лучше, чем Дающий Имена. Он знал, как повторять знакомые фразы, изношенные от частого пользования будто старые мокасины, но сидящие на ноге удобнее, чем новые. Он знал, когда понизить голос, чтобы собравшиеся наклонились вперед и, прислушиваясь, погружались еще глубже в его повествование. Он умел добавить новый поворот, который не давал слушателям заскучать, умел придать своему голосу таинственность, добавляющую рассказу особый оттенок, подобно тому, как меняется вкус пеммикана, если сливы или хурму в нем заменить изюмом. Он умел рассказать даже всем знакомую сказку так свежо и интересно, словно рассказывал ее впервые, и Надуа с нетерпением ловила каждое его слово.

Сегодня хитрый Старик Койот из рассказа Дающего Имена как будто был среди них. Надуа отчетливо представляла его себе: долговязый и нескладный, с тонкими грубыми черными косами, ниспадающими на костлявые плечи точно потертые веревки из конского волоса. Он умел разговаривать с ветром на его собственном языке — то громко, то тихо. Он знал языки всех зверей и деревьев, всего живого. Все его любили, но в его присутствии были настороже, потому что он был тот еще хитрец.

— Знайте, дети мои, — вещал Дающий Имена, — что истории о Хитреце нельзя слушать или рассказывать при свете дня и он больше любит, когда о нем вспоминают зимой. Потому что он знает, что именно в это время его народ больше всего нуждается в ободрении. Именно в это время Пъям-эм-пиц, старая Сова-Людоед, расправляет свои ужасные крылья и заслоняет луну своей тенью, бесшумно скользя в поисках душ, готовая поглотить их, словно беззащитных мышат.

Дающий Имена встал, раскинув руки, и склонился над малышами в передних рядах. Его лицо скривилось в ужасную маску, и он издал пронзительный крик совы, бросающейся на свою добычу. С визгом и криками малыши рассеялись, ища укрытия где только можно. Остальные громко рассмеялись. Но при виде лица Дающего Имена, искаженного в свете костра, Надуа похолодела.

— Ночью мы можем собраться здесь, в свете и тепле, оставив темноту духам мертвых. Прислушайтесь! Слышите их? — Собравшиеся в типи притихли, вслушиваясь в завывания ветра. — Это духи, мечущиеся на холодном ветру в поисках рая. И Хитрец способен понимать, что они говорят. Он способен понять всех. Даже тебя. — Он ткнул пальцем в сторону одного из ребятишек посмелее, подползшего обратно к огню. Никто не понял, как он заметил ребенка. Наверное, по шороху. Или просто по движению воздуха. — Даже тебя, когда ты шепчешься с друзьями. Хитрец умеет подслушивать. Когда-то давным-давно Старый Койот долго путешествовал. Он мерил прерии длинными ногами и перешагивал через горы. Он наблюдал за всеми живыми существами, иногда останавливался поболтать с ними, а иногда разыгрывал их. Наконец он очень проголодался и увидел как раз то, что ему было нужно: целую колонию прекрасных луговых собачек, жирных и сочных. От одного их вида у Старого Койота потекли слюнки, и он решил провести луговых собачек, чтобы полакомиться ими. Сидя у своих нор, они приветствовали Хитреца криками: «Тек-о! Тек-о! Тек-о!»

Дающий Имена, старик с фарфорово-белыми глазами, поджав руки к груди и принюхиваясь наморщенным носом, сам вдруг превратился в луговую собачку.

— Тек-о! Тек-о! Тек-о! — подал голос кто-то из детей, в точности подражая Дающему Имена.

Все вокруг засмеялись и захлопали в ладоши — вот и новый рассказчик подрастает!

Дающий Имена начал петь чарующую песню Старого Койота, под которую луговые собачки принялись плясать с закрытыми глазами, а он бил их дубинкой и бросал в котелок.

— В те времена луговые собачки были очень красивы! — продолжал Дающий Имена. — Они были разных цветов — красного, зеленого, желтого, голубого… Но Хитрецу не было до этого дела — он убил и съел их всех. Всех, кроме тех двух, которые выглянули позже других и увидели, что он делает. Эти две оказались бурыми, поэтому теперь все луговые собачки — бурые. И они по-прежнему сидят у своих нор и кричат: «Тек-о! Тек-о! Тек-о!» и машут короткими хвостиками из стороны в сторону. Но больше они не слушают чужаков. Сувате, вот и все.

В тот самый момент, когда Дающий Имена закончил рассказ и все сидели молча, наслаждаясь услышанным, кожаный клапан у входа сдвинулся, и показалось вытянутое мрачное лицо Копья.

— Знахарка, время Ищущей Добра пришло. Пахаюка просит тебя помочь ей.

Знахарка стояла, вглядываясь в мокрое от пота лицо молодой женщины. Густые черные волосы той, отросшие лишь чуть ниже ушей, тоже были мокрыми. Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель подготовили ее как следует, но роды будут трудными. Она молода, и бедра у нее узкие, как у мальчика. Спазмы боли пронзили Ищущую Добра. Она прикусила губу и вздрогнула, но сдержала крик. Надуа сидела рядом с ней на корточках и держала за руку, пока Знахарка оглядывала типи. Она часто брала Надуа с собой, заметив в девочке прирожденный талант успокаивать и исцелять.

Если роды пройдут без осложнений, в этом типи есть все, что нужно. Углубление в центре пола было застелено несколькими слоями густого мягкого меха. У одного края в землю была забита жердь. В другом углублении, в сосуде из кожи, грелась вода, в которую кидали горячие камни. Пар смешивался с ароматом горящей полыни. Все было готово, чтобы роды прошли хорошо. Если не будет трудностей. Но трудности, скорее всего, будут. Знахарка подошла к выходу из типи и что-то шепнула Копью, который сидел снаружи и ждал, когда понадобится доставить сообщение. Он вскочил и побежал — только светлые подошвы мокасин засверкали в окружающей темноте. Теперь оставалось только дождаться Стареющего.

Тот не заставил себя долго ждать, и Надуа пришлось, стиснув зубы, прослушать его шаманскую песню от начала и до конца. Несмотря на бесчисленные репетиции, во время которых он лежал на спине, тряс погремушкой перед безразличным небом и пел гнусавым голосом, песня так и не стала лучше. Все тот же неловкий юнец стучал в барабан, пока шаман обмахивал Ищущую Добра все тем же побитым молью орлиным пером. Впрочем, в этот раз он протянул через промежутки между своими зубами кусок выдровой шкуры и помахал им над извивающимся от боли телом женщины.

Притворившись, что его тошнит, он призвал свою волшебную силу и вдохнул ее в рот Ищущей Добра. Потом плюнул в руки Знахарке, чтобы поделиться силой и с ней. Обходя вокруг костра, он слегка подпрыгивал, будто танцующий скелет. Затем, встав в горделивую позу так, что набедренная повязка сзади провисла и приоткрыла морщинистую борозду между ягодицами, прогудел последний куплет своей песни. Если, конечно, один длинный слог можно было назвать куплетом. Закончив петь, Стареющий выпрыгнул из типи, словно престарелый кузнечик, призывая младенца войти в этот мир с такой же легкостью, и исчез в ночи.

Знахарка размазала слюну по рукам, а затем начала поглаживать ладонями живот Ищущей Добра. При этом она тихо напевала свою волшебную песню. Другие женщины помогли Ищущей Добра подняться на ноги, и она встала, расставив босые ноги по обе стороны от углубления. Ухватившись обеими руками за жердь, она начала тужиться, закусив губу и с усилием пытаясь вытолкнуть младенца наружу.

Надуа осмелилась заговорить:

— Сестра, расслабься немного. Пусть ребенок сам выйдет. Когда подступит боль, плыви вместе с ней, действуй вместе с ней. Не сопротивляйся, — вспомнила она советы, которые всегда давала ее настоящая бабушка, а уж бабушка Паркер повидала на своем веку немало родов.

— Мне больно, малышка.

— Я знаю. Но попробуй успокоиться и поговорить с младенцем. Скажи, что его здесь ждут. Скажи, каким красивым он станет и как ты будешь его любить.

— Верно, малышка. Я буду очень сильно любить его.

— Скажи, что мы все его ждем. Скажи, Ищущая Добра…

Исхудавшее прекрасное лицо Ищущей Добра вдруг смягчилось. Она закрыла глаза, и на ее лице появилось умиротворенное выражение — впервые за шесть месяцев после гибели Орла. Знахарка, Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель молча наблюдали, как Ищущая Добра общается с еще не рожденным ребенком. Схватка свела ее тело, за ней — еще одна. Теперь они следовали одна за другой, но женщина, казалось, не замечала боли.

Наконец из узкого отверстия, разрывая нежные края прохода, показалась крошечная пушистая головка. Она была покрыта мокрым черным волосом, как у только что вылупившегося птенца. Когда ребенок уже вышел достаточно, Знахарка протянула руки и легонько потянула, помогая ему выскользнуть в сумрачный, тихий мир типи. Опустив дитя на мягкую меховую подстилку, она перекусила пуповину, перевязала ее концы и принялась массировать младенца, пока тот не вскрикнул. Она подняла ребенка так, чтобы его смогла увидеть Ищущая Добра. Это была девочка.

Пока мать лежала, тяжело дыша, Знахарка завернула новорожденную в одеяло из кроличьего меха и отнесла к ближайшему ручью. Сломав тонкую корку льда у самого берега, она зачерпнула воды и обмыла громко протестующее и дрыгающее ногами дитя. Спустя полчаса она выбросила послед в текучую воду в середине ручья и, посылая вслед молитвы, смотрела, как поток уносит его. Потом, развернувшись, вскарабкалась по крутому берегу и направилась к типи.

Серебряная Капель обернула пуповину мягкой замшей и повесила ее на дерево у входа в жилище. Типи для родов поставили на этом месте специально. Если пуповина провисит без помех на ветке дерева, ребенку суждено прожить долгую жизнь. Надуа решила охранять ее, чтобы ничего не случилось. Хотя то, что судьба младенца должна зависеть от причуд вороньего аппетита, казалось ей не более странным, чем то, что она слышала от женщин форта Паркер: нож под подушкой унимает боль, топор под кроватью останавливает кровь, материнское молоко, вылитое на горячий камень, иссушает грудь.

Поскольку справляться о поле ребенка было обязанностью деда, Старый Филин ожидал неподалеку от входа. Если бы он носил шляпу, то сейчас держал бы ее перед собой, теребя и крутя нервно дрожащими пальцами.

— Э самопма, это девочка. — Заслоняющая Солнце массивными плечами так раздвинула маленькое отверстие входа, что показалось, будто рожает и само типи.

Лицо Старого Филина чуть помрачнело. Он философски пожал плечами, Подтянул леггины, постоянно съезжавшие с его худых кривых ног, и пошел к приятелям, чтобы за трубкой поговорить о новорожденной. До него долетали слухи, носившиеся по лагерю со скоростью мяча во время игры в шинни. Он знал, что всему племени было любопытно, на кого же будет похож младенец.

Слухи были главным досугом в любое время года, но зимой они становились едва ли не важнее, чем еда и сон. В таком многочисленном лагере, где люди могли свободно заходить друг к другу в типи, сохранить тайну было не легче, чем свежее мясо в жаркий летний день. Женщины уже начали стекаться к типи роженицы, чтобы засвидетельствовать почтение, предложить имя для младенца, проявить заботу и просто поглазеть. В основном — поглазеть.

Несмотря на внешнее спокойствие, Старый Филин был встревожен.

Глава 23

На деревьях поблескивали набухшие почки. Холмы покрылись молодой зеленью после недавних дождей, словно умывших весь мир. Лошади на пастбищах весело ржали и гарцевали, будто жеребята, утратив зимнюю неуклюжесть, когда им приходилось питаться корой и ветками. В воздухе веяло прохладой, но не холодом, и ликованию птиц не было предела — высоко в ветвях тополей раздавалось их неуемное многоголосое пение.

Огромный зимний лагерь пришел в движение. Племя Белой Шкуры ушло неделей раньше на север, а люди Говорящего с Духами снялись с места накануне и растворились в поднятом ими облаке пыли. Племена Старого Филина и Пахаюки немного задержались, неохотно прощаясь на весь сезон. Они могли, конечно, повстречаться во время кочевки, но это было маловероятно: земли Народа были обширны, в них всем хватало места для охоты.

Весна, казалось, затронула всех. Особенно Медвежонка и Потока. Они сколотили банду из мальчишек, которые носились вскачь на лошадях по узким проходам между типи. Они улюлюкали, свистели и хлопали бизоньими шкурами, разгоняя во все стороны собак, женщин и детей, разметая костры и поднимая развевающимися шкурами огромные клубы удушливого дыма. Боевые кони на привязи вставали на дыбы и тревожно ржали.

Целью мальчишки выбрали огромную стойку для сушки мяса возле типи Старого Филина. Проносясь мимо, каждый из них нагибался и хватал мясо руками, пока стойка не была обобрана дочиста, словно выбеленный временем бизоний скелет. Медвежонок повис, зацепившись одной ногой за петлю, вплетенную в гриву коня. Его желтые волосы каскадом ниспадали вокруг головы. Мальчишка схватил серый сигнальный рог, который его дед всегда держал у входа на случай, если кто-то из друзей зайдет покурить, снова уселся в седло и, проезжая мимо сестры, насмешливо хлопнул ее по плечу.

— А-хей! Я беру ее! — И ватага со смехом исчезла, чтобы насладиться украденной едой где-нибудь на залитом солнцем берегу или на высоком гребне, с которого видны все окрестности, оставив Надуа, Имя Звезды и женщин наводить порядок после учиненного ими разгрома.

— Не думала, что такое возможно, — покачала головой Имя Звезды, — но твой брат еще хуже моего.

— Ты права. Старый Филин слишком много ему позволяет. Он не должен был так рано дарить ему коня.

— Нет никакой разницы. — Имя Звезды нагнулась, чтобы подобрать разбросанные ремешки и шила. — Тогда он бы просто украл коня. Многие из этих мальчишек взяли коней взаймы.

— Ни отец, ни дед никогда и ни за что его не наказывают. Он может делать все, что пожелает. — Надуа огорчилась, но ведь и ее тоже никогда не наказывали.

Собственно, она вообще не могла припомнить, чтобы кого-нибудь наказывали. Взрослые просто говорили провинившимся детям, что среди Народа себя так не ведут, и этого было достаточно.

Разбирающая Дом, укладывавшая на место огромную мозаику из шкур, которые предстояло сшить в одну покрышку для типи, вмешалась в разговор:

— Они учатся быть воинами. То, что они делают сегодня, станет хорошей подготовкой к тому; что им придется делать во время набегов.

— Тогда мне жаль осейджей, — сказала Сова.

— И шайенов, — добавила Ищущая Добра.

— Да и вообще всех, кто подвернется им под руку, — проворчала Олениха.

— Из них выйдут отличные воины, если только они не станут полагаться на хитрость, — сказала Смеющаяся.

— Он просто вредный, вот и все. — Надуа было завидно: ее брату достаточно было миловидности, нахальства и храбрости на грани безумия, чтобы очаровывать всех. Иногда Надуа ненавидела себя за то, что родилась девочкой.

Разбирающая Дом тихо вернулась к работе, давая указания женщинам, шившим покрышку для типи Глубокой Воды, брата Совы. Она понимала, почему Медвежонок ведет себя так дерзко, но ничего не сказала. Пленные дети почти всегда из кожи вон лезли, чтобы проявить себя. Она предпочла бы попасть в плен к кому-нибудь из другого племени, нежели к белому, вставшему на путь краснокожих. Такие люди более жестоки, более склонны пытать своих пленников. Медвежонок еще будет наводить ужас, пусть и не такой сильный, как Жесточайший.

Но пока, несмотря на развязность и бахвальство, Медвежонок все еще оставался в глубине души добрым ребенком.

Остругивая и заостряя прутья из лежавшей перед ней кучки, Надуа наблюдала за тем, как женщины трудятся над огромным лоскутным пологом из шкур. Разбирающая Дом обрезала его по линии, которую нанесла в виде полукруга на кожу заостренной ивовой веткой. Новое типи потребовало от семьи Совы огромных вложений. Понадобилось немало времени, чтобы накопить десяток шкур, необходимых даже для такого маленького типи. На это ушли шкуры, полученные Глубокой Водой от Странника в качестве доли от набега на деревню тонкава, добытые на осенней охоте, и те, которые его дед взял в уплату за изготовление стрел.

— А зачем Глубокой Воде собственное типи? Ему всего пятнадцать, хоть он и добыл уже первый скальп. — Надуа считала такую несправедливость оскорбительной.

Смеющаяся оторвала взгляд от шкур, которые сшивала. Ее ноги были вытянуты и скрыты под шкурами. Для такого грубого лица ее голос звучал на удивление мелодично:

— Жаль, что мы не смогли сделать этого раньше. Глубокой Воде нужно свое типи, чтобы не спать рядом с Совой.

— А почему он не должен спать рядом с Совой? — В Надуа опять проснулась почемучка.

— Даже сидеть рядом со мной для него — табу. Или для меня — касаться его. Если я это сделаю, он может меня убить.

— Почему?

— Глубокая Вода — воин, — снова подала голос Разбирающая Дом. — Ему нужно место, чтобы творить магию, защищающую его семью. Он не должен быть рядом с сестрой, иначе может перенять какие-нибудь из ее женских обычаев и потерпеть неудачу в бою или на охоте.

— К тому же, — добавила Знахарка, — жир от приготовления пищи оскверняет воина, так же как и менструальная кровь. Он должен спать там, где нет ни того ни другого.

— У тебя уже была кровь, Сова? — Этого момента ожидали все девочки, ведь он означал для них путь во взрослый мир.

— Нет. Но может вот-вот появиться.

Надуа закончила работу над последним прутом. Заостренные ветки будут продеты в отверстия, пробитые в передней части типи, чтобы скрепить покрышку. Краснеющая измеряла прутья и пробивала для них отверстия.

Знахарка, Смеющаяся, Черная Птица, Олениха и Ищущая Добра сидели на корточках, чуть откинувшись назад, ожидая, пока Разбирающая Дом проверит их работу и внесет последние исправления. В поднятом виде покрышка типи должна быть подогнана идеально. Разбирающая Дом не хотела, чтобы пришлось ее снова опускать для доделки.

Огромный полукруг был радиусом около двенадцати футов, а по основанию — около двадцати четырех. К середине основания были пришиты два клапана, закрывающих дымовое отверстие. По краям того же основания было сделано два небольших полукруглых выреза. Когда типи устанавливают, полукруги совмещаются и образуют вход.

Это была покрышка для небольшого типи, но все равно предстояло проверить на прочность немало швов. Типи должно выдерживать натиск завывающих бурь, трудные переезды, солнце, дождь, снег и град такой силы, что он начисто обдирал деревья и сбивал наземь целые стаи птиц. А еще для Разбирающей Дом было делом чести сделать типи так, чтобы не пришлось перешивать покрышку. Именно поэтому, когда требовалось новое типи, все обращались к ней;

— Токет, хорошо, — проговорила она. — Вставайте.

Женщины поднялись, потирая колени и жалуясь на боль и на то, как Разбирающая Дом заставляет их работать. Та, не обращая на ворчание ни малейшего внимания, принялась хлопотать, завершая приготовления к установке типи. Им и в голову не приходило просить о помощи мужчин. Вмешательство тех было совсем ни к чему.

Четыре пятнадцатифутовых можжевеловых шеста — главные опоры — лежали неподалеку. Они были недавно очищены от коры и распространяли прекрасный аромат. Толстые концы шестов, которые втыкались в землю, были заострены. Смеющаяся связала шесты у верхушек, и женщины вчетвером установили их вертикально. Затем они принялись растаскивать в стороны нижние концы, пока те не оказались расставлены равномерно и надежно. Разбирающая Дом обошла будущее типи изнутри, начав с восточной стороны и переходя от одного шеста к другому, измеряя ногами расстояние между ними. Она заставила Олениху немного подтянуть ее шест, а потом велела женщинам установить вокруг четырех главных опор еще восемнадцать шестов.

Ищущая Добра, самая высокая и стройная среди женщин, стояла на мягких мясистых плечах Оленихи, связывая шесты наверху. Олениха придерживала руками щиколотки Ищущей Добра и бранилась без умолку:

— Ищущая Добра! Думаешь, раз ты — жена вождя, так уже и ноги мыть не надо? Фу! Когда сдохли эти мокасины? Или ты забыла выдубить кожу, из которой их сшила? Или ты засунула туда дохлого скунса вместо оберега? Если это так, то это очень сильный оберег!

От смеха Ищущая Добра чуть не упала, еле успев ухватиться за шесты.

— Осторожнее, Олениха! — Надуа ходила вокруг Оленихи, задрав голову, в полной готовности подхватить подругу, если та упадет.

— Деточка, мы этим занимались, когда тебя еще и на свете не было. — Олениха весело посмотрела на девочку сверху вниз; ее глаза были еле видны в складках улыбающегося лица, словно смородиновые ягоды в сдобной булке.

— А ты отъедаешься, Ищущая Добра! — крикнула она, сжав покрепче икры молодой женщины. — Скоро дорастешь до нормальной женщины. И сможешь носить платья Заслоняющей Солнце.

— А она уже может их носить. Если эти платья натянуть сразу еще на трех-четырех таких же, — вставила свое слово Смеющаяся. — Ходят слухи, что Пахаюка не выбрасывает старые покрышки от типи. Говорит, если Разбирающая Дом немного выпустит швы, то как раз получатся отличные платья для Заслоняющей Солнце.

И дальше в том же духе. И всех такой разговор устраивал. На самом деле Надуа была даже благодарна Оленихе. Там, где появлялась Ищущая Добра, часто возникало напряжение. Нос молодой женщины был по-прежнему идеален. Пахаюка не стал его резать, хотя никто и не мог знать доподлинно, сделал он это из любви к ней, из дружеских чувств к ее отцу или просто от добродушия. Но пересудов это вызвало немало.

Ищущая Добра, как и прежде, ходила с высоко поднятой головой, но уже не так свободно вступала в разговоры со многими. И не так часто другие женщины звали ее с собой. Разбирающая Дом и Черная Птица обращались к ней за помощью, да и Олениха не отвергала ее, поэтому тем, кто входил в этот тесный круг подруг, было трудно поступать иначе. Поначалу она откликалась, только потому что ей нравились Надуа и Имя Звезды, но теперь ей было уютно со всеми этими женщинами. Разбирающая Дом понимала ее боль и все равно постаралась бы с ней подружиться, даже если бы Странник не попросил ее сделать это ради него и ради памяти его погибшего брата.

Женщины взялись за края покрышки и принялись разворачивать ее вокруг рамы. Разбирающая Дом и Смеющаяся вошли внутрь с двумя длинными шестами, с помощью которых подцепили середину покрышки между двумя клапанами, закрывавшими дымовое отверстие, протолкнули ее внутренней стороной кожи наружу через раму типи и удерживали на вытянутых руках груз в восемьдесят пять фунтов, пока остальные, взобравшись друг дружке на плечи, закрепляли покрышку наверху. Потом они скрепили покрышку по переднему шву до самого входа и прибили нижний край колышками к земле. Закончив работу, они чуть отошли, чтобы полюбоваться результатом, а Разбирающая Дом медленно обошла типи по кругу. Ни один шов не морщился, не выпирал и не расходился от напряжения. Вокруг начала собираться целая толпа женщин, кудахчущих, воркующих и норовящих погладить рукой швы, чтобы убедиться в их качестве.

Установка типи была делом обычным, но для идеальной установки требовалась некоторая сноровка, особенно для этого типи, ведь оно было меньше тех, которые обычно делала Разбирающая Дом. У нее не было старой покрышки, которая сошла бы за лекала, и выкройку пришлось рисовать прямо на земле. Потом надо было правильно разложить весь набор шкур. К решению этой задачи она подошла так же, как и к большинству других проблем. Она тихо обдумывала ее, занимаясь повседневными делами. В тот день, когда предстояло сшить покрышку, она встала пораньше и разложила шкуры до прихода других женщин. Работала быстро, сноровисто, действуя по сложившемуся в голове плану, и работа, как обычно, была выполнена на славу.

— Не хватает только полога от росы вдоль стен, — сказала Знахарка.

— И женщины, чтобы ночью проползала под краем стены, — рассмеялась Олениха, сопровождая слова неприличными жестами.

— Полог мы сейчас сделаем, — сказала Смеющаяся. — А об остальном уж пусть он сам позаботится.

Сова поморщилась. Всю зиму она трудилась, скребя шкуры, для того чтобы ее братец мог поставить собственное типи, уйти от женщин и привести в него свою.

— Он слишком страшный для любой женщины, — проворчала Сова.

— Совсем нет! — встала на его защиту Имя Звезды.

— Уж не ты ли собираешься проникнуть в его жилище, ясноглазая? — Было приятно видеть, что Ищущая Добра еще не разучилась смеяться и дразнить, хоть это и случалось теперь так редко.

— Вы слышали, что племя Старого Филина скоро пустится в путь?

— Всем нам скоро в дорогу. Как мне жаль живущих на краю лагеря! Там же дерьма по колено. Ходить нужно очень осторожно.

— Эта зима была сытая. Должно же это все было выйти.

— Только не у моего типи!

— Кстати о еде… Что сегодня на обед, Смеющаяся? — Олениха умела задать вопрос по существу — Смеющаяся должна была накормить работников и сделать подарок Разбирающей Дом.

— Антилопа.

— Это хорошо. Обожаю антилоп. — Олениха хихикнула и бочком двинулась к типи Смеющейся.

— Да ты вообще любишь поесть, Олениха!

— Верно. Но антилоп я просто обожаю. Особенно молоденьких, — она посмотрела в сторону Дымки, будто мысленно свежуя ее, но Надуа не обратила внимания на ее поддразнивание, а Ищущая Добра предпочла сменить предмет разговора.

— Пахаюка послал в подарок Глубокой Воде шкуру для кровати. Я оставила ее возле люльки Ласки. Ты не принесешь, Надуа?

Надуа бросилась бежать, увязавшаяся за ней Дымка обогнала девочку и скакала перед ней. Они быстро оказались там, где стояла люлька с привязанной к ней дочкой Ищущей Добра — Киансетой, Лаской. Люлька была прислонена к кусту. Рядом лежало сложенное большим квадратом одеяло. На одеяле прекрасным ярким браслетом поблескивал коралловый аспид, медленно скользивший к колыбели. Малышка Ласка зачарованно смотрела на змею.

Надуа замерла и огляделась в поисках оружия. Она стояла совершенно неподвижно, боясь, что криком может напугать змею. А что если она залезет в колыбель и укусит Ласку за губу или за нос? Укус кораллового аспида обычно был смертелен, и уж тем более для двухмесячного ребенка. Но, пока Надуа раздумывала, Дымка принялась за дело с такой скоростью, что за ней было почти невозможно уследить. Встав на дыбы, она опустила острые копытца прямо на голову змеи. Сбросив змею с одеяла в грязь, где она могла с ней разделаться, молодая антилопа снова и снова вставала на дыбы и наносила удары. Только увидев, что раздавленная змея лежит неподвижно, Надуа закричала. Она подскочила к Ласке, по пути ногой отбросив подальше мертвую змею. Собака решила, что с ней хотят поиграть, и бросилась следом. Как раз в тот момент, когда подбежали женщины, она вернулась со змеей в зубах.

Ищущая Добра взяла Ласку на руки и принялась успокаивать дочку, шепча ей что-то на ухо. Но Ласка нуждалась в успокоении меньше остальных. Надуа встала на колени перед Дымкой и обняла ее, потом потерлась носом о ее нос. Дымка лизнула ее в щеку.

— Расскажу об этом Медвежонку. Он говорит, что нельзя дружить с едой. Говорит, друзей потом трудно есть. А я и не собираюсь тебя есть, Дымка!

Надуа и Медвежонок бегали наперегонки с Дымкой и Собакой. Поскольку Дымка могла бежать со скоростью шестьдесят миль в час, победитель был известен заранее, но она все равно любила бегать с людьми, весело прыгая вокруг них. Теперь дети висели вниз головой, уцепившись ногами за нижнюю ветку дуба, и Надуа отмахивалась от Дымки и Собаки, норовивших лизнуть ее в лицо. Смотреть на мир вверх ногами было так весело!

— В племени деда все собирают вещи. Почему бы тебе не поехать с нами, сестра?

Надуа задумалась на секунду, потом перевернулась и села верхом на ветку.

— Я не могу оставить семью, а они не оставят Пахаюку. Да и все мои друзья — среди Ос. А с тобой я все равно буду видеться редко — ты вечно носишься где-то с этой своей стаей луговых собачек, кричишь да делаешь всякие пакости. Часто ты ведешь себя так, будто мы вовсе не знакомы.

— Приходится. Иначе другие мальчишки меня задразнят, ты же знаешь.

— Знаю. Но мне лучше остаться со своими.

— А если в этом году за нами кто-нибудь придет? Солдаты, например?

Джон забрался в развилку дерева и тыкал прутиком в листья, пытаясь их проткнуть.

— Я спрячусь. — Надуа уже обдумывала это.

— А если тебя найдут?

— Сбегу и вернусь. Я сумею. Я училась читать следы, ездить верхом и охотиться. А ты что будешь делать?

— Я буду драться. Я их убью. — Медвежонок вскочил и, стоя в развилке, вонзил нож в твердую кору. — Сниму с них скальпы и съем их печень. Никто не отнимет меня у деда.

— А если Старый Филин отдаст им тебя за выкуп?

— Он этого не сделает.

— Однажды ты можешь его слишком сильно разозлить.

— Это еще придется постараться. Он никогда по-настоящему на меня не злится. Если придут рейнджеры, мы дадим им бой. Сувате, вот и все!

— А как мы узнаем?

— О чем?

— О том, что одного из нас забрали?

Медвежонок сел в развилке дерева и принялся задумчиво покачивать загорелыми ногами.

— Мы можем оставлять друг другу знаки о том, что мы все еще с Народом.

— Какие знаки?

— Придумаем какой-нибудь сигнал. И станем оставлять его каждый раз, когда будем переезжать на новое место. Ты же знаешь — мы время от времени натыкаемся на стоянки друг друга.

— А какой знак мы будем оставлять? Какой знак может сохраняться по несколько месяцев?

Медвежонок с отчаянием посмотрел на нее;

— Не знаю. Можем вырезать что-нибудь на дереве.

— Если только поблизости окажутся деревья. Или они не будут расти вокруг сотнями.

— Тогда договоримся так: если со мной что-то случится, я попрошу Старого Филина или отца сообщить тебе об этом.

Знаю, они это сделают. А если что-то случится с тобой, ты можешь попросить Пахаюку или Рассвета послать мне весточку.

Как думаешь, они это сделают?

— Конечно! Народ, кажется, и так знает все, что творится в других племенах.

Со стороны лагеря неожиданно донеслось кулдыканье индюка.

— Это дед. Зовет меня. — Медвежонок спрыгнул с дерева и откликнулся — получилось очень похоже. — Мне пора идти. Наверное, они готовы к отъезду.

Дети отвязали лошадей и поскакали к зимнему лагерю Старого Филина.

— Я буду по тебе скучать, Медвежонок.

— Я по тебе тоже.

— Хоть ты и несносный, но с тобой интересно.

— Встретимся следующей зимой. Я стану еще несноснее!

— Обещаешь?

— Обещаю, — покосившись на сестру, ответил он.

Потом, обхватив шею коня и подобрав ноги, он встал, чтобы получше разглядеть, что происходит впереди.

— Да они решили без меня уехать! — Он плюхнулся на спину коня и пустил его вскачь.

Впереди на месте лагеря царила обычная суматоха. Все понукали вьючных животных, кричали и стремились занять место в голове колонны. Медвежонок заткнул поводья за пояс и снова встал на спину коня, размахивая руками и крича своим друзьям:

— Эй! Подождите меня! Вы, отбросы из навозной кучи апачей!

От группы всадников отделился Поток:

— Где ты был? Я хотел с тобой попрощаться.

Они вместе поскакали к группе мальчишек. Наблюдая за ними, Надуа почувствовала себя брошенной. Поток был мальчиком, и ему было позволено ехать вместе с другими ребятами, пока он не устанет и не повернет назад. Она остановилась на вершине большого гребня и помахала рукой Медвежонку, когда тот обернулся. Потом он снова с гиканьем пустился вскачь. Перед ней среди бледно-зеленых холмов тянулась длинная вереница людей и лошадей. Она просидела так не меньше часа, пока все не скрылись за дальним холмом. Потом она развернула лошадь и отправилась домой, чтобы помочь семье собрать вещи.

Глава 24

Надуа обернулась через плечо, глядя на место зимовья и вспоминая время, проведенное в нем. Но Разбирающая Дом была, как всегда, права — пора уезжать. Лагерь выглядел опустошенным и заброшенным. Трава утоптана и ощипана тремя тысячами лошадей и мулов четырех племен, зимовавших в этих местах. Нижние ветки тополей вдоль реки ободраны, чтобы лошади могли полакомиться корой. Повсюду свалены грудами поломанные вещи, кости и разлагающиеся скелеты, оставшиеся от прошлой охоты. Надуа заметила на краю лагеря слабое движение — койот решил взглянуть, не осталось ли чего-нибудь и для него. Над головой, словно в воронке набирающего силу вихря, закружились стервятники. Девочка живо представила, как муравьи сбегутся, чтобы объесть то, что осталось после ворон и мышей. А потом все порастет травой, и на следующее лето или через год она станет зеленее прежнего.

Они ехали уже два дня и забрались на север дальше, чем обычно предпочитали Пахаюка и совет. Но, по слухам, в этих местах видели большие стада бизонов. И, словно подтверждая эти слухи, ворон с карканьем четырежды облетел старый лагерь и устремился в этом направлении. Поэтому они и последовали тем же путем, который выбрало племя Белой Шкуры, покинувшее зимнюю стоянку почти месяцем ранее. У Народа этот путь с юга на север считался основным, и с него было трудно сбиться. Волнистая равнина была прорезана широкой полосой, вившейся среди холмов до самого горизонта, — это была дорога, протоптанная тысячами лошадей и утрамбованная тысячами волокуш, из года в год следовавших по этому пути.

Едва наступив, весна в Техасе не теряла ни минуты. Было еще только начало апреля, а воздух уже прогрелся и по холмам разливалось буйное море цветов. Сотни миль волнистых зеленых просторов оказались слишком сильным искушением для Надуа и Имени Звезды. Они незаметно отъехали в сторону от колонны, спустились в овраг и устремились вперед. Они ускакали так далеко, что до них уже невозможно было докричаться. Потом они устроили гонку и унеслись еще дальше.

Теперь они оказались там, где никак не должны были оказаться: впереди разведчиков, которые всегда шли перед колонной. Они практиковались в верховой езде. Имя Звезды вплела в гриву Краски петлю и теперь висела, зацепившись за нее ногой. На скаку она касалась пальцами травы и подхватывала камешки. Надуа встала на четвереньки, напрягая ноги и собирая в кулак всю свою храбрость. «Чувствуй лошадь коленями, ногами, всем телом», — вспомнила она голос Странника, который учил ее долгими часами под палящим солнцем. Она выбросила из головы всё и сосредоточилась на мышцах лошади, перекатывавшихся под ногами. Она чуть покачивалась, ловя всем телом ритм шагов лошади, пока не начала двигаться с ними в такт. После этого она, не раздумывая, поднялась на ноги.

— Имя Звезды! На-бо-нэ! Смотри! — И тут она упала.

Имя Звезды со смехом подъехала к Надуа, которая поднялась и принялась проверять, целы ли суставы, и тереть ушибленный зад.

— Ты видела? Я стояла!

— Да. Еще немного тренировок, и у тебя получится!

И только тут девочки заметили вдалеке лагерь. И стервятников над ним. Они закрыли все небо, словно клубящаяся грозовая туча посреди ясного полуденного неба. Что-то было не так. Надуа почувствовала неприятный холод в животе. Стервятники над лагерями Народа были делом обычным, но так много птиц она еще никогда не видела. Чей это лагерь? Только не Старого Филина! Нет, только не Старого Филина… И не Странника…

Лошадь Надуа фыркнула, когда до ее чувствительных ноздрей донесся первый слабый запах смерти, смешанный с ароматом весенних цветов. Дымка уже носилась широкими кругами, мелькая белым хвостиком и предупреждая об опасности. Собака нагнала их и, повизгивая, уселась у ног Ветра. Надуа и Имя Звезды смотрели вперед, боясь даже подумать о том, что может означать эта туча. Они молча дождались Бизонью Мочу и других разведчиков.

Подъехавший со своими воинами Бизонья Моча гневно посмотрел на девочек. Несмотря на выщипанные брови, взлохмаченные волосы и большие черные глаза, он казался очень грозным. Девочки молча поехали позади воинов. Первыми к деревне, накрытой кружащейся черной тучей, подъехали Бизонья Моча и Рассвет.

— Похоже, это племя Белой Шкуры, — тихо сказал Бизонья Моча Рассвету.

Рассвет приставил ладонь ко лбу, чтобы разглядеть получше.

— Да.

Рассвет знал прерии не хуже любого другого команча. Он мог заметить потревоженный камень и сказать, случайно или намеренно это было сделано. Он знал, как летают птицы, как кричат звери в разное время суток и в разные времена года. Он мог разглядеть следы даже там, где белый бы их не заметил. И он ни секунды не сомневался, что в лагере Белой Шкуры случилась большая беда.

Вскоре их нагнали Пахаюка, Знахарка и другие. Лица у них были непроницаемы, но мышцы заметно напряжены. Они дружно двинулись к лагерю. Запах донесся до них, когда до лагеря было еще добрых полмили. Воины съехались, чтобы быстро обсудить, как быть дальше.

— Оставайся здесь, малышка, — сказала Знахарка, копаясь в седельных сумках в поисках мешочка со снадобьями. Повесив его на плечо, она привязала лоскут ткани, закрывший рот и нос.

— Я хочу с тобой. Я могу помочь.

— Нет. Там может быть ловушка. Должно быть, на них напали, и, возможно, там есть раненые.

Прикрыв лицо ладонью, чтобы не чувствовать зловония, Надуа поехала назад к ожидающим женщинам и детям. Многие из молодых вставали на спины лошадей, чтобы что-нибудь разглядеть, а женщины, накрыв головы накидками, запричитали не то от страха, не то от горя. В ответ завыли собаки. Шерсть у основания хвоста Собаки, переминавшейся с ноги на ногу возле Ветра, встала дыбом.

Равномерный гул бубна Стареющего и плач женщин слились в погребальную песнь, сопровождавшую Пахаюку, Бизонью Мочу и других воинов, которые медленно ехали к лагерю, приготовив оружие к бою. Едва они вступили на территорию поселения, как в небо с гулом взмыли сотни грифов, словно невидимая рука сдернула живую пелену. Птицы, не желавшие расставаться с добычей, шипели, ворчали и хлопали огромными крыльями, стремясь урвать последний кусочек и отскочить подальше от всадников. Их красные головы походили на окровавленные черепа, а кривые желтые клювы грозно щелкали. Вороны со злобным карканьем кружили в небе, время от времени ныряя вниз. Воины кашляли и задыхались от густой вони, обжигавшей носы и рты и буквально обволакивавшей горло.

Повсюду среди безмолвных типи были разбросаны разлагающиеся трупы. У привязей возле типи хозяев лежали мертвые боевые кони. Здесь же были и люди. Сотни людей. Кроме пучка стрел, высыпавшихся из упавшего колчана, других следов боя не было. Ни грабежей, ни пожаров, ни драки, ни скальпов. Только смерть. Знахарка, ехавшая в хвосте колонны, петлявшей среди типи, почувствовала, как у нее покалывает в затылке, словно по нему бегают полчища муравьев.

Крошечный младенец, покрытый извивающимися белыми червями, лежал на груди своей мертвой матери. Слезы текли ручьем по щекам Знахарки, запевшей для них тихую песню. Она сама не замечала звуков, вырывавшихся из ее горла. Воины, старики, дети, юная пара, переплетенная, словно в любовном экстазе, — все мертвы. Их лица были обезображены, стерты временем, стервятниками и стихиями.

Из-за самого большого типи, принадлежавшего Белой Шкуре, с воем и рычанием выскочила стая обезумевших от страха собак. Их вожак — огромный желтый пес с обтянутыми кожей ребрами и пеной у рта — бросился на Пахаюку. Другие тоже атаковали, пытаясь вцепиться в ноги людям или их коням. Воины отбивались копьями, луками, хлыстами, стреляли из ружей прямо в открытые пасти.

Собаки отскакивали, пытаясь лапами вырвать из своих тел древки стрел. Некоторые, кто был пробит насквозь, оказались пришпиленными к земле. Когда вожак с воем повалился на землю, остальные поджали хвосты и рассеялись по равнине. Они бежали в сторону заходящего солнца, словно хотели исчезнуть вместе с умирающим днем.

Возглавлявший колонну Пахаюка запел глубоким звучным голосом. Его песню подхватили остальные, заглушая карканье и хлопанье крыльев. Это был реквием по умершим. Знахарка в отчаянии искала хоть какое-то объяснение. Духи никогда не были настолько безжалостны. Они могли отомстить одному человеку, одной семье, но не целому племени. Вселенная так не поступала. Может быть, они умерли от плохого мяса? Едва ли. Ужас от всего происходящего уже начал затуманивать ее мозг, когда вдруг она что-то услышала: первый человеческий звук на этом поле непогребенных мертвецов.

Знахарка вскрикнула, повернулась и направилась к источнику звука, прокладывая себе путь между мертвых тел, перевернутых стоек для мяса и брошенных вещей. Воины последовали за ней. Среди трупов, толкая и переворачивая их, выла старуха. Знахарка медленно подъехала к ней.

— Матушка, что здесь случилось?

Старуха вскрикнула и обернулась к Знахарке. Ее невидящие глаза кишели личинками. Она что-то неразборчиво бормотала, не в силах разорвать путы охватившего ее безумия. Лицо ее было покрыто язвами, из которых сочились кровь и гной. Она разразилась безумным смехом, царапая и разрывая раны.

Знахарка закричала. Она кричала не останавливаясь. Жизнь не подготовила ее к такому. Ни ночные кошмары, ни рассказы о призраках, ни поля сражений, полные скальпированных и изувеченных трупов, не выглядели столь ужасно. Животный страх Знахарки охватил и воинов. Они галопом вылетели из безмолвного поселения и рассеялись по равнине, будто псы, которых они прогнали. Остальное племя последовало за ними, теряя пожитки и бросая лошадей в стремительном бегстве. На ходу они постоянно оглядывались, словно ожидая, что призрак смерти будет их преследовать. Так они Проскакали много миль, пока усталость не вынудила их остановиться.

У Народа появился новый враг, против которого у них не было ни оружия, ни магии и против которого они были совершенно бессильны. В прерии пришла оспа. В сумерках следующего дня племя наконец разбило лагерь, и он был по-особенному тихим. Даже собаки уснули Там, где попадали, и их ноги все еще дрожали от усталости — угнаться за лошадьми было нелегко. С края деревни еще много часов доносились шаманские песни Стареющего, лежавшего на спине и певшего прямо в темнеющее небо. Люди собирались небольшими группами вокруг костров и шепотом говорили о деревне мертвых. Даже скорбь была тихая, словно люди боялись привлечь к себе внимание, чтобы их не поразил тот же мор, который уничтожил племя Белой Шкуры.

Многие забылись беспокойным сном, хотя час был еще ранний. Некоторые плакали и вскрикивали во сне, напуганные тем, что видели или слышали. После бегства из вымершей деревни они мчались что есть сил всю ночь и весь день. Надуа клевала носом, пока Ветер несла ее в темноте, выбирая дорогу на неровной земле с помощью инстинкта и света полной луны. Рядом ехала Ищущая Добра. Ее дочь малышка Ласка мирно спала в люльке, подвешенной к рожку седла.

С рассветом мальчишки постарше и некоторые воины отправились ловить разбежавшихся лошадей, но многих найти так и не удалось. Надуа сидела, обняв Имя Звезды. Та тихо плакала, постоянно задавая один и тот же вопрос: «Почему? Почему?»

Надуа знала причину. Ей приходилось видеть могилы вдоль дороги в Техас. Приходилось ходить за гробами и смотреть, как их опускают в землю. Она знала — это болезнь белых. И чувствовала свою ответственность за нее. Надуа знала, как она называется и что она делает. Но она не знала, как эта болезнь передается и как ее лечить.

О распространении болезни Народ знал больше нее: команчи верили, что недуг вызывает дыхание неизвестного врага. Оспа действительно вызывалась вирусом, который передавался с выдыхаемым зараженным человеком воздухом и через инфицированью предметы. Сбежав из зараженной деревни и разбив лагерь в укромном месте, они уменьшили вероятность заражения. И болезнь обошла бы их стороной, если бы Глубокая Вода не подобрал расшитый бисером мешочек своего родича.

Глубокая Вода, возможно, и проехал бы мимо его тела, если бы не узнал родича по раскрашенным леггинам и серебряным дискам, которые тот всегда носил в волосах. Диски раньше Принадлежали его отцу, и Выдра редко с ними расставался. Глубокая Вода наклонился и подобрал мешочек с кисточкой из черного конского волоса, лежавший там, где упал — в нескольких дюймах от пальцев Выдры. Он знал, что Выдра всегда носил в нем шило, клей и запас жил и обрезков шкур для ремонта оружия и одежды. Глубокая Вода вскинул копье в знак приветствия и помолился за Выдру, чтобы помочь ему на долгом извилистом пути к вечности — пути, которым следовали те воины, кто не пал в битве. Перекинув длинный ремень мешочка через плечо, он развернул коня и поехал за остальными воинами. Теперь у него хотя бы оставалось что-то на память о родственнике.

Спустя несколько дней оспа пришла в жилище Глубокой Воды, Дающего Имена, Совы, Смеющейся и Краснеющей. Знахарка вышла из их типи с озадаченным видом.

— У них у всех огонь внутри. Кожа горячая на ощупь. Сейчас с ними Стареющий.

— Может быть, у них трясучая, матушка? Как у тебя тогда, — предположил Рассвет.

— Возможно. Их бьет озноб, а головы и спины ломит, как у меня. Но я не думаю, что это та же болезнь. Я ее боюсь. Думаю, такой мы раньше не видели.

— Что собирается делать Стареющий? — спросила, оторвавшись от шитья, Разбирающая Дом.

— Он постарается погасить огонь. Он говорит, они должны принять баню с сухим паром, а потом сразу окунуться в холодную воду. Им нужно отправиться в горы — там самые холодные источники.

— Тогда надо собираться и ехать с ними, — сказал Рассвет.

— Нет! — Все с удивлением обернулись и посмотрели на Надуа.

Из стремительно уменьшающегося запаса английских слов в ее памяти она наконец нашла нужное — «карантин».

— Нет. — Она могла только повторить, ведь объяснить это было совершенно невозможно.

— Почему нет, внучка?

— Мы не должны. Мы не можем с ними поехать. Им придется ехать одним. Мы должны их оставить. Немедленно.

Она встала, сжав кулаки. Ее широко раскрытые голубые глаза смотрели с отчаянной мольбой, и все почувствовали в ней силу, хоть и не знали, что эту силу дает опыт.

Наконец заговорила Знахарка:

— Я скажу брату, малышка. Мы не поедем с ними.

Всю ночь она прижимала к себе Надуа, заходившуюся в судорожных рыданиях.

На следующий день Надуа ходила, словно в тумане. Ее голова раскалывалась от многочасового плача. Им придется оставить Сову, ее подругу. И Дающего Имена. А с ними — и других. Собираясь в дорогу с остальным племенем, она вспоминала, как сильные пальцы Совы тыкали ее под ребра в то утра, когда они впервые играли в медведицу и сахар. И это Сова в тот день вытащила ее из реки, когда она камнем пошла ко дну.

Тихая, флегматичная, добродушная Сова, столько времени проводившая с дедом, помогавшая ему ходить по деревне и делать стрелы… Бедная Сова! Сколько раз она хотела пойти с Надуа и Имя Звезды, но не могла, потому что у нее не было лошади. И потому что надо было помогать дома. «Дура! Дура! Дура!» — ногти Надуа впились в ладони. Что ей стоило почаще разрешать Сове покататься на своей лошади или помогать ей с домашней работой, чтобы потом пойти поиграть вместе? «Дура!» Но теперь уже слишком поздно. И Надуа снова заплакала.

Она отправилась к жилищу Дающего Имена, казавшемуся брошенным, потому что все типи вокруг уже были сложены. Она стояла у входа, боясь войти. Только Глубокая Вода еще был в силах сидеть, и теперь он, скрючившись, подкладывал ветки в крошечный костер. Его худое тело тряслось под бизоньей шкурой, в которую он был укутан.

— Глубокая Вода, Сова здесь?

— Да. Но она, думаю, спит. — Он кивнул в сторону неподвижных тел, лежавших на кроватях под целыми грудами бизоньих шкур. — Они все спят.

Он посмотрел на нее пустым горячечным взглядом.

— А Дающий Имена?

— Ему хуже всех. — В наступившей тишине Надуа расслышала, как громко дышит Глубокая Вода, словно даже разговор дается ему с большим трудом.

— Мы должны уйти, Глубокая Вода. Мы должны оставить вас. Это единственный способ спасти остальных. Пожалуйста, поверь мне!

Как мог кто-то из команчей понять, почему другие бросают его, если в обычае Народа было помогать друг другу в любых испытаниях?! Она была виновна в пайтай — оставлении в беде. Они бросали Глубокую Воду, Сову, Дающего Имена, Смеющуюся и старушку Краснеющую только потому, что так сказала Надуа.

— Пахаюка и Знахарка объяснили нам. Мы понимаем.

— Рассвет и Разбирающая Дом прислали вам пеммикан, сушеное мясо, фрукты и воду.

— Передай им, что они очень добры. Оставь все вон там. — И Глубокая Вода снова уставился в костер.

Возможно, он думал о том, что и ему придется последовать за Выдрой по печальному и темному пути, уготованному воину, не павшему в бою.

У входа лежала большая куча еды, припасов и шкур, принесенных другими. Она положила рядом с ней еду и бурдюк воды.

— Увидимся, когда вам станет лучше! — Она молилась об этом, но по опыту знала, что шансы невелики.

— Да… — Он даже не поднял голову, и Надуа, отступив на несколько шагов от входа, бросилась бежать.

Глава 25

Лето пролетело, наступила осень, а весточек от Дающего Имена и его семьи все не было. Дни становились холоднее, и все начали готовиться к зиме. Надуа, словно мелкая букашка, приникла к серой чешуйчатой коре хурмы. Дерево было не очень высокое, но до земли все равно казалось далековато. Обхватив ветку ногами и крепко вцепившись в нее, она пыталась проползти по ней чуть дальше, чтобы дотянуться длинной палкой, зажатой в правой руке, до листвы. Ищущая Добра занималась тем же в другой части дерева. Имя Звезды встала на одну ветку и ухватилась руками за другую, которая была над ее головой. Затем она начала подпрыгивать, отчего все дерево задрожало, осыпав Разбирающую Дом и Черную Птицу целым дождем мелких черных плодов насика — техасской хурмы.

— Имя Звезды! Прекрати! Хочешь убить нас с Ищущей Добра?

— Простите, я забыла!

— Хотя бы предупреди нас в следующий раз, ясноглазая, чтобы мы вцепились покрепче, — отозвалась Ищущая Добра из гущи желтеющих листьев.

Среди белых Ищущая Добра с ее короткими густыми волосами сошла бы за ангельского вида юношу. Она все время обрезала волосы чуть ниже ушей и, похоже, в память об Орле больше не собиралась их отращивать. И каждый вечер в сумерках она тихо исчезала, чтобы поплакать о нем.

— Тут хватит и насушить, и на пеммикан!

— Где бы еще найти пеммикан… — тихо, чтобы не услышали девочки, пробормотала Черная Птица, выражая общую тревогу.

Бизонов в этом году было мало, что бы ни делали Пахаюка, Бизонья Моча и Стареющий. Даже Надуа заметила разницу и спросила у Рассвета, куда подевались бизоны.

— В иные годы они просто уходят, — ответил тот. — Мы не знаем куда. Но они всегда возвращаются. В некоторые годы их бывает совсем немного. Этот год будет не слишком изобильным.

Заметив испуг в глазах девочки, Рассвет погладил ее по голове.

— Не бойся, малышка. Мы выживем. Мы всегда выживали.

— Думаешь, хорошая погода еще продержится, пока они высохнут? — Надуа наконец-то дотянулась палкой до плодов и принялась сбивать их на землю.

— Да. Ближайшие два-три дня еще будет ясно.

— Откуда ты знаешь, мама? — С тех пор как первые заморозки придали сладость кислой хурме, небо было переменчиво, и прочитать что-то по облакам было невозможно.

— Мне сказали пауки.

— Пауки?

— Они плетут длинную и тонкую паутину высоко над землей. Погода будет ясная и сухая.

— А на что похожи их паутины, если собирается дождь?

— Ну это же все знают, Надуа! — сказала Имя Звезды. — Тогда они плетут короткую толстую паутину у самой земли.

Надуа разложила по полочкам и эту информацию. Первый год жизни среди Народа пролетел, и он был наполнен новыми знаниями. Эта информация пойдет в копилку сведений о погоде. Дым, стелющийся по земле, вместо того чтобы подниматься к небу, означал приближение дождя. Так же как и муравьи, идущие колонной, а не рассеявшись. И насекомые становились чуть более кусачими незадолго до грозы, хотя это и трудно было заметить — насекомые и так постоянно кусались. Ну и, конечно же, можно было читать по облакам. Список знаний, которые ей предстояло усвоить, можно было продолжать до бесконечности. Иногда ей даже казалось, что она так никогда и не узнает всего.

Спустившись с дерева вместе с Именем Звезды и Ищущей Добра, она принялась собирать упавшие плоды, складывать их на бизоньи шкуры и оттаскивать к лежавшему неподалеку большому плоскому камню. После этого они, не переставая болтать, начали давить собранные плоды в кашицу, наслаждаясь теплом позднего октябрьского солнца. Покончив с этим, отделили семена, слепили из кашицы пирожки и оставили их сушиться, велев Надуа и Имени Звезды быть на страже и длинными ветками отгонять птиц.

Виноград и сливы уже были высушены и насыпаны в мешочки. Потом их будут варить. Но хурма — это совсем другое дело. Она шла на изготовление пеммикана. Большинство команчей в племени Ос предпочитали пеммикан с хурмой. Никто не задавался вопросом, почему, просто так получилось. В других племенах использовали грецкие орехи, сливы, вишни или пеканы. Но Осы при первой же возможности использовали хурму.

Три женщины вернулись к домашнему хозяйству, оставив обеих девочек лежать на спине, разглядывая облака и пытаясь узнать в них очертания известных им предметов. Медленно помахивая из стороны в сторону длинными ветками с султанчиками перьев, они вели разговор.

— Через несколько лет мы сможем участвовать в найвисе. — Имя Звезды была на год старше и на столько же ближе к подростковому возрасту.

— Это когда мальчишки наряжаются и ходят, красуясь, по всей деревне?

— Когда так делают мальчишки, это называется таойовисе. Найвисе — это когда так делаем мы. Помнишь, девочки постарше так делали в прошлом году после осенней охоты?

Теперь Надуа вспомнила. Раз уж Имя Звезды об этом заговорила, то вспомнила она и о том, что в этом году ничего подобного не было. Видимо, результаты охоты оказались для всех слишком обескураживающими, чтобы красоваться и праздновать. Но в прошлом году это было весело.

Неженатые юноши и незамужние девушки постарше готовились к событию целыми днями. Они до блеска чистили своих коней, умасливали кожу и волосы, пока те не начинали сиять. Украсив седла и уздечки и надев лучшую одежду, они гарцевали верхом по деревне. За ними толпами ходили взрослые и дети помладше, громко восхищаясь их красотой и говоря о том, как гордится ими Народ. Надуа трепетала при виде этих молодых и полных сил людей — будущего их племени. Она вспомнила посетившую ее мысль о том, что ее лошадь, Ветер, красивее и лучше обучена, чем любой из этих скакунов. И мечтала о том дне, когда пронесется верхом на Ветре по улицам и сможет показать всем, чему научил ее Странник. И он сам, конечно же, будет там — высокий, изящный и гордый.

Едва она успела предаться своим любимым мечтам, как почувствовала, что под ней слегка дрогнула земля. Она вскочила одновременно с Именем Звезды. «Хорошо, — подумала она. — В этот раз я почуяла одновременно с ней». Они вместе принялись выглядывать источник беспокойства. Из кустов позади них выехал одинокий всадник, и им понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его.

— Глубокая Вода! — прокричали они разом и бросились к нему.

— Ты один? Где остальные? — Надуа еле набралась храбрости спросить.

— Умерли. — Он едва взглянул на них, но дальше к деревне двинулся шагом.

Его конь устал и был покрыт пылью, как и всадник. С ними не было ни другой лошади, ни даже вьючного животного.

На крупе коня был привязан небольшой тюк, поверх него — скатанная бизонья шкура и оружие. Других вещей при Глубокой Воде не было. Когда он проезжал мимо них, девочки поняли, почему не сразу узнали его. Все его лицо было испещрено шрамами и напоминало землю, вытоптанную целым табуном лошадей.

Девочки побросали ветки и последовали за ним, громко оплакивая Сову, Дающего Имена, Смеющуюся и Краснеющую. Добравшись до края лагеря, Глубокая Вода снял бизонью шкуру, обмотанную вокруг талии, и покрыл ею голову и плечи в знак печали, но то, как шкура обрамляла его лицо, указывало и на гнев. Скорбь расходилась вокруг него, словно волны от камня, брошенного в пруд. Полгода о Дающем Имена и его семействе не было никаких вестей. Теперь все узнают, что случилось. Заслоняющая Солнце отвела Глубокую Воду в запасное типи, где он смог отдохнуть и поесть, пока остальные члены совета собирались в типи Пахаюки. Потом Глубокая Вода присоединился к ним и просидел до поздней ночи среди скорбного плача.

Рассвет всегда рассказывал Разбирающей Дом, что происходит на совете, если только с него не брали клятву молчать. Надуа понадобилось немало времени, чтобы понять это, поскольку она редко слышала, как говорит Рассвет. А вот Разбирающая Дом редко сдерживала язык в своем типи. Но Рассвет все-таки рассказывал. Иногда так тихо, что ей приходилось изо всех сил прислушиваться. Так было и в этот раз. Он дождался, когда к вечерней трапезе соберутся все, включая Черную Птицу, Имя Звезды и Потока, усталых и разбитых после целой ночи скорби. У Надуа на руках было четыре пореза, по два параллельно на каждом предплечье. Она всхлипывала и выла, чувствуя, как к скорби примешиваются угрызения совести и чувство вины. Она порезала руки и теперь держала края порезов раскрытыми, чтобы остались шрамы, которые всегда будут напоминать ей о Сове и Дающем Имена. И о том, что никогда нельзя принимать дружбу как само собой разумеющееся, как это было с Совой.

После ужина, когда семья обычно обменивалась новостями за день, Рассвет пересказал историю Глубокой Воды:

— Глубокая Вода поклялся рассказать о том, что случилось с его семьей, только один раз, в присутствии совета, и больше никогда не повторять. Не задавайте ему вопросов. Три дня после ухода Ос делавший стрелы и его семья очень сильно болели. Их кожа горела огнем, а головы и спины терзала ужасная боль. Потом им стало чуть лучше, и Глубокая Вода решил, что они выздоровеют. Но на лицах, руках и ногах у них и у Глубокой Воды появилась сыпь. Когда сыпь превратилась в язвы, а язвы наполнились гноем, он понял, что это та самая болезнь, которая истребила всех в деревне мертвых. И он сделал то, что сказал ему Стареющий. Хотя каждое движение отдавалось болью, будто ему в глаза втыкают раскаленные острия копий, он таскал в типи камни, чтобы добыть пар. Когда они все полежали в жарком типи, он по одному помог им добраться до реки и окунуться в холодную весеннюю воду.

Тихий голос Рассвета дрогнул, и повисла тишина, прерываемая лишь всхлипами окружающих и доносившимся плачем тех, кто продолжал скорбеть в других частях деревни.

— Вода была не такая холодная, как в горах, но все же холодная. Первым был слепой, его дед. Глубокая Вода говорит, тот умер еще до того, как они вышли из реки. Положив тело деда на берегу, он передохнул. Потом он отнес к реке и обратно в типи мать и тетку. Последней была сестра. Она и умерла последней. Глубокая Вода лежал, не имея сил ни самому пойти к реке, ни похоронить семью. Он говорит, что слышал, как псы и койоты грызлись над телом его деда возле реки, но никак не мог их остановить. Он подполз к выходу из типи и попытался стрелять в них из лука, но до реки было слишком далеко. Да и силы натянуть лук у него не было.

Глубокая Вода сказал, что самым страшным было слышать, как звери дерутся за труп его деда, и лежать рядом с остальной семьей, когда от нее стало пахнуть смертью. Он выпил последнюю воду в типи и принялся петь смертную песнь. Проснулся он уже в типи Большого Лука. Отряд охотников-кайова наткнулся на него и отвез в свой лагерь, зная, что Большой Лук дружит с Осами. Язвы на его лице подсохли, но оставили шрамы, которые вы сегодня видели. Эта болезнь не похожа ни на какую другую. Она съедает лицо еще живого человека.

Он оставался у Большого Лука, пока не набрался сил для путешествия. Тогда он вернулся, чтобы похоронить кости своей семьи. Кости деда ему пришлось разыскивать по всему берегу реки. Он сжег жилища своей семьи — даже свое новое типи — вместе со всеми пожитками. Лошадь ему дал Большой Лук. Долгие месяцы Глубокая Вода провел в странствиях, разыскивая источник, причину болезни.

— Он нашел? — задала Знахарка вопрос, ответ на который желали знать все, кроме Надуа.

— Он уехал далеко на север, севернее земель кайова, на территорию шайенов. Он узнал, что болезнь приходит от белого человека, из тех мест, где тот ведет торговлю. Южные шайены рассказали ему то, что слышали от своих братьев, северных шайенов. К северу от шайенов жило племя манданов. Они ставили свои лагеря рядом с торговыми поселениями белых. Их больше нет. Племени больше нет. Всего племени. — Он умолк на мгновение, давая остальным понять смысл сказанного. — Глубокая Вода говорит, болезнь сводила манданов с ума. Их воины пробивали себе глотки стрелами или рыли себе могилы, а потом стреляли в себя, чтобы упасть в яму. Глубокая Вода не знает, как болезнь пришла в лагерь нашего брата и почему поразила его семью. Думаю, он винит себя и задается вопросом, почему именно он выжил. Трудно жить с таким грузом. Думаю, Глубокая Вода страдает от шрамов, которые нам не видны, от шрамов внутри себя.

— Что решил совет, муж мой?

Рассвет положил руку на пояс и вытащил из ножен свой скальпировочный нож. Он поднял его, и металлическое лезвие блеснуло голубым в отсветах костра.

— Многие поддерживают торговлю с белыми. Никто не хочет возвращаться к кремневым и костяным ножам и каменным топорам. Они говорят, что Глубокая Вода так и не узнал, откуда пришла болезнь на самом деле, что он только слышал об этом от людей, которые слышали это от других.

— А ты что думаешь? — тихо спросила Разбирающая Дом, как обычно приглашая Рассвета высказать собственное мнение — он редко делал это без просьбы, поэтому и не стал бы никогда вождем, хотя вожди с ним советовались.

— Считаю, что Глубокая Вода прав. Нам следует по возможности избегать контактов с белыми. Но он в то же время и ошибается. Мы уже долгие годы торгуем с белыми и испанцами, но впервые столкнулись с этой болезнью. Мы можем торговать с ними, но очень осторожно. Мы должны избегать тех мест, где они многочисленны, и допускать к нам только тех торговцев, с которыми мы знакомы и уже торговали раньше.

— Ты сказал об этом Пахаюке? — Разбирающая Дом знала, что Пахаюка ценил мнение ее мужа и непременно захотел бы его узнать.

— Да. Он согласен, а с ним и большинство других членов совета. Бизонья Моча предпочел бы пользоваться только теми вещами белых, которые мы сами отберем у них, но он всегда так считал.

— Значит ли это, что мы будем что-то делать не так, как раньше?

— Нет. Самое важное сейчас — пережить зиму. Нужно запасти как можно больше пеммикана. Мы с Пахаюкой и другими завтра отправимся на охоту за свежим мясом. Все бизонье мясо пусти на пеммикан, ничего не оставляй на потом.

День за днем женщины возвращались из осенних походов за едой. Их лошади были нагружены пеканами и мескитовыми бобами, грецкими орехами, желудями, фруктами, ягодами и кореньями. Перед типи каждой семьи женщины, сгорбившись над грудами орехов и сушеного мяса, перетирали их в порошок для приготовления пеммикана. Между Разбирающей Дом и Надуа было сложено в кучу сухое мясо, напоминавшее полоски кожи длиной от одного до трех футов и толщиной в четверть дюйма. Нарезанные поперек волокон с чередованием слоев мяса и жира, эти полоски высыхали меньше чем за два дня. За ними даже приглядывать не приходилось — они были слишком тонкими, и мухи не могли отложить в них яйца.

Команчи называли его инапа. По-испански — чарке, джер-ки — вяленое мясо. Слово пересекло весь континент от самого Перу, словно камень, передаваемый из рук в руки во время игры. Инапа — хорошая еда, которую легко и быстро можно приготовить в походе. Но пеммикан, тара-хиапа, был лучше. Пользуясь деревянной колодой словно разделочной доской, Разбирающая Дом резала полоски мяса на мелкие кусочки так, что только руки мелькали. Нарезанные кусочки она передавала Надуа, которая перетирала их тяжелой деревянной палкой, превращая его в ту — порошок, который можно было хранить и сыпать в воду для приготовления супа. Но в этом году мяса было слишком мало.

Растертое вяленое мясо смешивали с подсушенной хурмой и топленым жиром. Потом ими набивали большие очищенные кишки, сохранившиеся после охоты. Разбирающая Дом заливала поверх пеммикана топленый жир, чтобы загерметизировать кишки перед тем, как перевязать их. Пеммикан можно было хранить годами. Что не поместилось в кишки, хранилось в коробках из сыромятной кожи длиной два или три фута и шириной около двадцати дюймов — в самый раз, чтобы подвешивать по обе стороны вьючного седла.

— Самараюне, тщательно перетирай мясо, — сказала Разбирающая Дом, продолжая орудовать ножом.

— Я стараюсь, — со вздохом ответила Надуа. — А мы скоро разобьем лагерь с племенем Старого Филина?

— Пока нет. Его племени тоже не везло с охотой. Они попробуют поохотиться еще раз, а потом мы устроим общий лагерь. Когда столько людей собирается в одном месте, становится трудно охотиться. Мы встретимся с ними позже, и ты повидаешь брата, если только он не отправится в набег с одним из отрядов.

Надуа открыла было рот, чтобы возразить, что ему всего-то семь лет, но вдруг поняла, что мать просто, как обычно, мягко поддразнивает ее.

— Мама, а кто будет рассказывать нам сказки этой зимой? — Эта мысль не давала ей покоя. Страшно было даже подумать о зиме без запасов пеммикана или сказок Дающего Имена.

— Рассказчиков хватает. Старый Филин умеет рассказывать. Да и Знахарка тоже.

— Но никто из них не рассказывает так же хорошо, как слепой. А кто будет играть с нами? Помнишь, как старый мастер накидывал свою белую шкуру на голову и изображал призрака? А мы кричали, визжали и прятались по всему типи. У меня сердце стучало, как барабан Стареющего.

— Не отвлекайся от работы, дочка.

От разговоров о мертвых Разбирающей Дом было не по себе, и она невольно оглядывалась через плечо. А вдруг не все кости слепого похоронены? Вдруг какая-нибудь косточка, голая и обглоданная, лежит возле волчьего логова? Вдруг душа старика все еще блуждает в поисках рая, вздыхая и вскрикивая на холодном ветру, будто в какой-нибудь из его сказок? Неизвестно, что еще могла натворить эта ужасная новая болезнь. Не в силах унять дрожь, Разбирающая Дом взяла деревянную палку и принялась помогать дочери растирать вяленое мясо.

Глава 26

В холодный предрассветный час, когда декабрьское небо приобрело цвет пепла, в стену типи на краю лагеря Пахаюки врезался бизон. Сила удара и мычание животного разбудили всю семью и соседей. Пока бык бродил, покачиваясь, между типи, люди повыскакивали на улицы, кутаясь в накидки из шкур. Запылали костры и факелы. Надуа стояла, положив руку на дрожащую спину Дымки, которая жалась к ней, широко распахнув от страха и без того огромные глаза.

Шерсть бизона была опалена, а кожа сморщилась, точно бугорчатая древесная кора. Колени его были сбиты в кровь — наверное, бизон не раз падал на них, слепо блуждая по прерии. Его опухшие глаза были прикрыты, а морда — испещрена волдырями и ожогами. Бока бизона содрогались от тяжелого дыхания, извергавшего пар из ноздрей.

Должно быть, его нос был обожжен изнутри, и это сказалось на обонянии зверя, иначе он обошел бы людей стороной. Но теперь шум лагеря, крики и гам заставили его свернуть к реке, протекавшей у подножия отвесного пятидесятифутового утеса. Мужчины не успели перехватить зверя прежде, чем он достиг края скалы, и его мычание было слышно до тех пор, пока бизон не рухнул на лежавшие внизу камни. Несколько человек бросились было по узкой тропинке, по которой носили воду, чтобы забрать тушу, но их остановил раскатистый голос Пахаюки:

— Назад!

Он ткнул пальцем на восток, где вскоре должно было взойти солнце. Казалось, что оно решило появиться раньше положенного. Над горизонтом виднелись красноватые отблески. Надуа зачарованно смотрела, как они разрастаются прямо на глазах. Она слышала рассказы о том, как горит трава в прериях, но ни разу не видела этого своими глазами. Рядом, положив руку на плечо внучки, стояла Знахарка.

— Не надо было нам оставаться здесь, — промолвила она, как бы обращаясь к самой себе, — Мы в ловушке.

Надуа испуганно посмотрела на нее и потянула бабушку за тонкую руку.

— Если мы поспешим, то сможем спастись! Огонь еще далеко!

— Нет, малышка. Обойти его мы не можем, и теперь прижаты к этому крутому обрыву над рекой. Брода здесь нет, даже если мы сумеем навьючить пять сотен животных и спустить их вниз по этой узкой тропе. Когда с рассветом поднимется ветер, огонь станет двигаться намного быстрее. — Знахарка ничего не скрывала от внучки и никогда не приуменьшала опасность положения.

— А почему нам просто не бросить все? Мы же не собираемся стоять здесь и гореть заживо?!

— Тише, дитя мое! Пахаюка сейчас обсуждает это с воинами.

Собравшиеся в кучку мужчины разошлись, и Пахаюка с Бизоньей Мочой принялись выкрикивать приказы. Но Знахарка и Разбирающая Дом по-прежнему стояли молча. Рассвет отправился на охоту вместе с другими мужчинами, чтобы добыть мясо для своих семей.

— Ну, хотя бы охотники в безопасности. Они переправились через реку ниже по течению, — произнесла Знахарка.

— Как думаешь, сколько у нас еще времени? — Разбирающая Дом посмотрела на свекровь.

К ним подошли Черная Птица и Имя Звезды — и в глазах у них был тот же вопрос.

— Часа два или три, не больше. А может, и меньше.

Надуа с трудом сдерживала страх. Почему они просто стоят?

Почему ничего не делают? Это ведь всего лишь временный лагерь, разбитый для ночевки. Свернуть его недолго. Лошади пасутся на привязи неподалеку, возле тополей, где бизонья трава погуще. Трава была сухая и пожухлая, но оставалась на корню и все еще была питательной. А еще она служила отличным топливом для пожара, полыхавшего в прерии.

Надуа готова была закричать на мать и бабушку, чтобы заставить их что-то сделать. Ей вдруг нестерпимо захотелось кинуться, как тот бизон, к обрыву и броситься со скалы в холодную безопасную воду. «И прямиком на камни», — напомнила она себе. По крайней мере, она могла сбежать вниз по тропе, забраться в воду и спастись. И бросить все семейные пожитки, детей, больных и свою лошадь…

Напрягшись всем телом, она заставила себя дождаться, пока бабушка оценит положение со всех сторон. Когда Знахарка покончила с размышлениями, принятое решение, как всегда, оказалось верным. Она нырнула в типи и тут же появилась снова с большим бизоньим ребром, которым пользовались вместо лопаты, и двумя заостренными палками для выкапывания кореньев. Она вручила палки Разбирающей Дом и Надуа, а Черная Птица и Имя Звезды побежали за своими инструментами. Надуа чуть замешкалась, привязывая Дымку и Собаку в типи, а потом устремилась за женщинами.

Знахарка поспешила к краю лагеря. По пути к ней присоединялись женщины и девочки. На бегу она выкрикивала указания. Она расставила женщин широкой дугой вокруг лагеря и распорядилась переворачивать землю, чтобы образовать полосу, очищенную от травы. Мальчишки уже отправились на пастбище, чтобы привести лучших лошадей. Когда они загоняли их в центр лагеря, оставшиеся животные, почуяв пожар, принялись жалобно ржать и биться на привязи.

— Поток! — Надуа окликнула мальчика, который вел лошадей ее семьи. — Привяжи Ветер и Кроличьи Уши в типи!

— Они туда не смогут войти!

— Разрежь вход! Пожалуйста, Поток!

— Хорошо! — Ему приходилось перекрикивать топот лошадей, собачий лай, голоса командующих мужчин и женщин, зовущих младших детей.

Цепочка мужчин и мальчиков постарше выстроилась у края утеса. Они спускали ведра, котелки и бурдюки из бизоньих шкур людям, ожидавшим внизу у реки. Те заполняли емкости водой и привязывали к ним веревки, с помощью которых их поднимали наверх. После этого воду передавали из рук в руки и окатывали ею крайние типи, чтобы как можно сильнее их намочить.

Все, кому хватало сил ходить, присоединились к команде Знахарки, образовавшей перед лагерем огромный полукруг, упиравшийся концами в отвесный берег реки. Они отчаянно вырывали траву и отбрасывали ее в сторону прерии. Люди выкапывали крепкие корни всем, что можно было использовать вместо лопаты. Некоторые становились на колени и резали их ножами. Старики разжигали огонь, чтобы выжечь расчищаемую полосу, расширить ее и окончательно удалить траву.

Некоторые из обитателей типи, стоявших на краю лагеря, начали разбирать свои жилища и оттаскивать их на открытое место возле типи Пахаюки. Но типи было слишком много, и они нужны были команчам, чтобы укрыться от жара. Когда взошло солнце, Надуа увидела в холодном воздухе пар от собственного дыхания, но глаза ее заливал пот.

Пальцы девочки были покрыты порезами и мозолями, ногти обломаны. Грязь забивалась под них с такой силой, что пальцы стали кровоточить, и боль растеклась по рукам. Но она продолжала упрямо хвататься за пучки травы, тянуть их, с усилием выдирая упрямые корни, переплетенные в сплошную массу, и отбрасывать в сторону. Время от времени она оглядывалась через плечо, чтобы проверить, как далеко продвинулся огонь. Языки пламени уже были отчетливо видны. Придвигаясь все ближе, они облизывали небо и, казалось, оставляли на нем красноватые пятна.

К лагерю ручейком потянулись животные, все прошедшие месяцы успешно избегавшие встречи с людьми. Вскоре ручеек превратился в поток. Зверье порезвее — олени и антилопы ад появилось первыми. Многие из них проносились через лагерь и в ужасе бросались вниз с утеса. Надуа была рада, что уговорила Потока привязать Ветер в типи, иначе кобыла могла сорваться с привязи и присоединиться к общей панике. Типи, внутри которого бесновались сразу четверо животных, и так ходило ходуном.

Следом за оленями, словно тугие стальные пружины, проскакали кролики. Их длинные лапы взбивали пыль над землей при каждом прыжке. Огромный рыжий волк, с языка которого во все стороны брызгала слюна, едва не сбил Надуа с ног. Мимо пронеслись другие волки, койоты, барсуки. Покачивая густым шелковистым мехом, вразвалочку проковыляли скунсы. Зверье потоком проносилось через лагерь, а потом устремлялось вдоль обрыва.

Надуа так сосредоточенно рвала траву, что подскочила и вскрикнула от неожиданности, когда по ее ноге скользнул семифутовый техасский гремучник. Вокруг маленькими ручейками струились прочие змеи — злобные короткотелые щитомордники, рогатые гремучники и их красивые собратья — техасские гремучники, изящные переливчатые полозы. Они забивались в щели между пожитками и в складки постелей.

Хлопья сажи и клубы дыма уже начали кружиться возле головы Надуа, когда показались ящерицы — бурые, желтые, оранжевые, синие, зеленые, чешуйчатые и рогатые, с диагональным узором, в крапинку, в полоску, пестрые. Матовые и глянцевые, они скользили по траве и камням так, что казалось, будто сама земля ожила и пришла в движение. Длинные пухлые ярко-зеленые ошейниковые игуаны бежали на задних лапах. Хватая ртом воздух, они с шипением проносились мимо, поджав к груди короткие передние лапы, словно крошечные динозавры.

Последними прибыли насекомые и пауки. Осы, пчелы и жуки летели целыми тучами, больно врезаясь в Надуа своими твердыми тельцами. Тут же ползли волосатые черные тарантулы и огромные щетинистые пауки-волки — у каждого было по восемь глаз, и все они мерцали красным, словно адские угольки. Многие пауки были размером с небольшую птицу. В кружеве травы, покачиваясь на тонких лапках, напоминавших ходули, семенили сенокосцы. Но хуже всех были скорпионы, готовые в любой момент пустить в ход заостренные хвосты, хищно изогнутые над спиной. Неутомимой армией они шествовали по содрогающимся телам павших животных, выбившихся из сил и не способных бежать дальше.

Теперь черный дым клубился прямо над ними, обжигая нос и глаза и вызывая у всех безудержный кашель. Надуа казалось, будто горло набито тополиным пухом. Жар все усиливался. Она хватала ртом воздух, с усилием делая каждый вдох и не зная, будет ли следующий. Но она продолжала трудиться, несмотря на оглушительный рев, треск и языки пламени, подобные высокой волне, готовой вот-вот их накрыть.

Ярдах в пятидесяти заверещал выбившийся из сил кролик, которого охватило безжалостное пламя. Огонь был повсюду, насколько хватало глаз. Казалось, пожар был готов поглотить весь мир, откусывая его с краев и постепенно приближаясь к беззащитной деревне. Надуа понимала, что им не выжить. Тонкая полоска расчищенной земли казалась жалкой ниткой, натянутой между ними и адским пеклом. Цепочка людей отступила, с хрустом давя тяжелыми зимними мокасинами твердые тела ползавших повсюду пауков, насекомых и ящериц. Последние птицы уже давно пролетели над головами, и Надуа проводила их взглядом, жалея о том, что не может взмыть в воздух и перелететь через дым и пламя. И все же она вместе с другими продолжала отчаянно рубить и резать траву, свободной рукой прикрывая лицо от клубов сажи, дыма и пепла.

Типи на краю лагеря опустели. Здоровые поддерживали или несли больных, матери качали младенцев в люльках. Наконец цепочке людей, перекапывавших землю, пришлось оставить работу. Побросав палки, они бросились подальше от обжигающего жара. На бегу они хватали все, что могли унести из крайних типи, забирая свои и соседские пожитки. Знахарка сдалась последней и бросилась бежать, но упала, угодив ногой в заброшенную нору луговой собачки. Когда она освободилась из ловушки, нога ниже щиколотки была неестественно изогнута.

— Бабушка! — закричала Надуа и бросилась обратно, к нависающему над головами огню.

Языки пламени теснились вдоль полоски расчищенной земли, словно выискивая удобное место, чтобы перепрыгнуть ее. Из дыма возник Бизонья Моча. Его молодое лицо почернело от сажи. Вместе с Надуа он оттащил подальше от огня Знахарку, которая уже начала пылать живым факелом. Надуа повалилась сверху, накрывая бабушку бизоньей шкурой и сбивая пламя собственным телом. Вокруг столпились другие женщины, но они опоздали — Знахарка ослепла. Ее глаза были опалены огнем, а лицо покраснело и покрылось волдырями. На какое-то время Надуа, которая так и лежала, содрогаясь от плача, на ее теле, показалось, что она мертва, но вдруг она почувствовала, что сердце старушки еще бьется. Это напомнило ей первый день в лагере, когда Знахарка приложила ладонь девочки к своей груди, и она почувствовала легкое биение.

Бизонья Моча осторожно оттащил девочку в сторону. Подбежал Пахаюка. Он поднял сестру на руки, словно она была совсем невесомой. Надуа и Разбирающая Дом пошли за ним, чтобы удостовериться, что Знахарку уложили в безопасности в его типи у края утеса. Пахаюка понимал, что Рассвета нет в лагере, а Разбирающей Дом и Черной Птице едва хватит сил, чтобы спастись самим, не то что приглядывать за Знахаркой.

Вокруг начали заниматься небольшие пожары от искр, попадавших на стены типи. Сначала они прожигали аккуратные круглые дырки, края которых вспыхивали, напоминая раскрывающиеся нежные лепестки. Вокруг стоял гул, как от исполинского водопада. Все кто мог похватали одеяла и шкуры, вытряхивая из складок змей, ящериц и пауков. Надуа сбивала пламя, пока не почувствовала, что руки совсем одеревенели. А вокруг распускались все новые и новые огненные цветы, сжигая целые типи и пожирая бесценные запасы продовольствия. Девочка с трудом ловила ртом воздух в удушливой жаре. Некоторые дети лежали неподвижно, а их матери со слезами на глазах пытались сбить пламя.

Лошади громко ржали, гарцуя и вставая на дыбы в слепой панике. Многие сорвались с привязи и бросились бежать сквозь дым прямо в огонь или через край обрыва, топча на бегу детей. За расчищенной полосой, из тополиной рощи, доносилось громкое ржанье брошенных лошадей. Казалось, что огонь пожирает не только жилища, еду и лошадей, но и сам воздух. Жара обжигала нос и горло Надуа, губы девочки потрескались. Даже плакать она больше не могла — пересохли слезные протоки, и теперь веки, казалось, царапали глаза.

Весь мир вокруг превратился в ослепительный оранжевый сгусток зноя. Надуа покачнулась и упала, и чернота накрыла ее, словно плотное одеяло. Девочка слабо взмахнула рукой, словно пытаясь оттолкнуть его, но сдалась. Прежде чем потерять сознание, она сумела натянуть на себя накидку из бизоньей шкуры. На другой способ подготовиться к смерти у нее не было сил.

Надуа очнулась от того, что рядом шипели змеи, множество змей. Но, сбросив с себя накидку, она обнаружила всего две змеи — ища спасение от огня, они заползли к Надуа и теперь лежали, прижимаясь к ней прохладными телами. Надуа вскочила на ноги, и потревоженные змеи, беспокойно шевеля языками, стали расползаться в поисках нового убежища.

Шел снег. Пойманный языками пламени, он превращался в облачка пара. Девочка высунула язык и стала ловить снежинки в тщетной попытке утолить жажду. Пожар вокруг опустошенного лагеря еще продолжался, но уже без прежнего буйства. Он достиг обрывистого берега по обе стороны от расчищенного участка и теперь, злобно шипя, постепенно умирал от недостатка топлива. Снег усилился, прибивая пламя к земле.

Вокруг раздавались стоны и плач выживших, многие рылись на пепелище в поисках того, что еще можно было спасти. Лица у всех почернели от копоти. Пахаюка с советом восседал посреди лагеря. Ежась под бизоньими шкурами, они решали, куда идти дальше.

До самого горизонта, насколько могла разглядеть Надуа, тянулась дымящаяся почерневшая пустошь. Лишь кое-где торчали иззубренные шипы древесных стволов и обугленные туши животных — большинство из них сильно обгорело и не годилось в пищу. Снег уже укрыл землю тонким слоем, скапливаясь вокруг трупов и укрывая их.

Подошла Разбирающая Дом. В одной руке она держала за уши мертвого кролика, а в другой — котелок с водой. Присев на корточки возле Надуа, она убрала волосы с ее глаз. Так она всегда поступала, выражая с присущей ей скромностью свою любовь.

— Ты ранена, дочка?

— Кажется, нет.

— Попей!

Разбирающая Дом бросила кролика и зачерпнула воду из котелка. Надуа попила из ее рук, потом сама набрала воды и плеснула себе на лицо.

— Знахарка спрашивала о тебе, Надуа. Она просила тебя принести ей мешочек со снадобьями, когда пойдешь к ней. А я соберу как можно больше животных, чтобы нам потом было что есть.

— Я пойду, мама.

Разбирающая Дом подошла к своему типи, положила кролика у входа и начала носить воду для тех, кто пострадал. Женщины убивали всех зверей, которых находили прячущимися в лагере, но дров для костров было слишком мало. Земля под покровом снега начала остывать, и некоторые отважились выйти за пределы селения в поисках более крупных животных, на которых могло остаться съедобное мясо. Больше всего его оставалось на их собственных лошадях и мулах. От снега земля стала сырой, и повсюду стоял запах мокрого угля.

Поднявшись на ноги, Надуа поняла, что дрожит. Меньше часа тому назад она страдала от нестерпимого жара, а теперь ее била дрожь. В накидке из шкуры и в платье зияли черные дыры, и ветер пробирал до костей. Она услышала пронзительное ржание Ветра и направилась к своему типи, Внутри было тесно — две лошади, антилопа и Собака, да к тому же все перепуганные.

У мешков возле дальней стены припал к земле крупный песчаного цвета койот, впившийся взглядом в Дымку так, будто пытался ее загипнотизировать. Теперь, когда опасность миновала, он снова мог подумать и о собственном желудке. Дымка Отошла от него на длину привязи и в отчаянии тянула веревку. Собака съежилась на постели и тихо поскуливала. Увидев Надуа, койот встал, медленно и царственно потянулся и вышел из типи, коснувшись ног девочки. Она его отпустила — как и любой на ее месте. Койоты были священны.

Пожалуй, не столь священны, как волки, но все же считались братьями Народа. Никто не позволил бы себе святотатства, съев одного из них.

Надуа погладила дрожащую антилопу, ощущая ладонями густую и хрупкую зимнюю шерстку. Дымка весила всего сотню фунтов, но, наверное, ее можно было бы впрячь в волокуши, рассчитанные на собаку. Ветер тоже не избежит унизительной роли вьючного животного. Погибло слишком много лошадей, чтобы можно было оставить в бездействии оставшихся. Она сняла с колышка сумку с бабушкиными снадобьями, собрала тряпицы и взяла с собой мешочек с медвежьим жиром. Потом она отвязала Дымку и Собаку, и они побежали следом за ней к жилищу Пахаюки.

Знахарка лежала на груде шкур. С ней была только Ищущая Добра. Она что-то тихо напевала себе под нос и неслышно передвигалась по типи, раскладывая по мешкам вещи и приводя жилище в порядок. Снаружи Заслоняющая Солнце и Серебряная Капель мастерили из волокуши носилки. Они привязали к двум длинным, напоминавшим ножницы шестам несколько поперечин и уложили сверху целую груду самых мягких одеял. От снега они укрыли их старой шкурой. Потом женщины привязали по центру изогнутую ивовую ветвь, которая должна была удерживать тело Знахарки на носилках даже на самой неровной местности.

Надуа смешала измельченный сухой древесный гриб с разогретым медвежьим жиром. Гриб снимал боль и использовался при лечении ожогов и зубной боли. Волосы Знахарки были опалены почти до самой кожи и издавали едкий запах. Она лежала голая под меховым одеялом. Надуа встала на колени рядом с ней и аккуратно нанесла жирную смесь на ее лицо, шею и уши, покрывая волдыри и снимая кусочки почерневшей местами кожи.

— Очень болит, бабушка?

Веки Знахарки дрогнули и открылись, но глаза смотрели остекленевшим, невидящим взглядом.

— Да, малышка. Мой мешочек у тебя?

— Да, каку.

— Хорошо. Ты знаешь, чем нужно пользоваться. Гриб, кажется, помогает.

— У меня была хорошая учительница. — Слезы Надуа закапали на одеяло.

Она очень хотела сказать Знахарке, что все будет хорошо, но не могла — Знахарка никогда не лгала ей, даже если правда была жестокой. Бабушка Надуа протянула тонкую, покрытую голубыми жилками руку и принялась ощупывать пространство перед собой, пока не коснулась щеки внучки.

— Не плачь обо мне, малышка. Я повидала мир. Зрение — это только один из способов видеть. Есть и другие. Я по-прежнему могу видеть с помощью памяти. А ты можешь описывать мне разные вещи.

Надуа не нашлась, что ей ответить, и принялась рыться среди крошечных мешочков и пучков листьев, которыми был наполнен мешок со снадобьями. Она сидела на корточках, изучая содержимое и решая, какие травы использовать. Надуа могла спросить у бабушки, но ей казалось, что это ее обязанность и не стоит беспокоить Знахарку ненужными вопросами. Толченые листья мимозы хорошо снимают боль и воспаление глаз. А вот и найденный ею тысячелистник. Она поставила на костер воду, чтобы прокипятить тысячелистник, и принялась толочь листья мимозы с помощью каменной ступки и пестика, найденных в мешке.

— Малышка…

— Да, Ищущая Добра? — Увлеченная делом, Надуа почти забыла о присутствии подруги.

— Поспеши. Пахаюка и совет решили, куца мы отправимся дальше. Копье ездит по лагерю с его наказом. Скоро тронемся — снег усиливается.

Надуа подняла голову и прислушалась. Сквозь стоны, крики скорби и стук падающих шестов типи до нее донесся голос Копья.

Осы двинулись в самую пасть вьюги, связав веревками лошадей и идущих рядом людей, чтобы никого не потерять. Пахаюка ориентировался по ветру, держа путь так, чтобы тот всегда дул в правую щеку, и направляясь к юго-востоку, подальше от обрыва над рекой, скрывшегося из виду за кружащими белыми облаками. Племя приняло решение совета без вопросов. Они понимали, что остаться на том же месте среди снегов, вдали от травы и дичи, значило обречь всех на гибель. Единственный шанс выжить для них был в том, чтобы не останавливаться.

В хорошие времена у средней семьи было не меньше пяти вьючных животных, пяти верховых лошадей и пары охотничьих или боевых коней. Теперь же лошадей на всех не хватало, и многие шли пешком. Когда люди совсем выбивались из сил, с ними менялись местами на лошади друзья или родственники. Дети, больные и пострадавшие ехали на волокушах, вроде тех, что были изготовлены для Знахарки. Они все были покрыты темно-серой грязью из смеси снега и сажи. Брошенные остатки лагеря постепенно скрывались за снежной пеленой. Выбеленные опоры типи и потрепанные покрышки напоминали обглоданные кости животного, брошенные на поживу стервятникам. На самом высоком из оставшихся шестов висел мешочек с куском раскрашенной коры — сообщением для не успевших вернуться охотников.

Пальцы Надуа покраснели и болели там, где их не закрывала повязка. Лицо ее онемело и покрылось тонкой коркой льда. Она почти не чувствовала собственных ног, если не считать постоянной пульсирующей боли. Впереди, то появляясь, то вновь исчезая, смутно виднелась Разбирающая Дом на своей кобыле. В белой пелене показался темный силуэт человека, идущего навстречу, в обратном направлении.

— Такобе Ано, Разбитая Чашка. — Женщина остановилась и поглядела на Надуа. — Ты не видела мою дочь? Ее зовут Разбитая Чашка. Должно быть, она заплутала. — Ветер подхватывал слова молодой женщины, рвал их в клочья и расшвыривал в стороны. Она кричала, но Надуа еле ее слышала.

Отвернувшись, женщина пошла дальше.

— Постой, Серая Туча! Разбитая Чашка погибла. Я знаю. Я видела, как ты ее хоронила. Вернись! — крикнула Надуа.

Она понимала, что женщина ее все равно бы не услышала, а если бы и услышала, то не повернула бы назад. А еще Надуа понимала, что сама не имеет права оторваться от колонны и отправиться за ней. Крошечная фигурка скрылась в снежном вихре, словно ее поглотила морская пена. Надуа мрачно проверила замерзший кожаный ремень, протянутый от луки ее седла к луке седла ее матери, — в такую вьюгу можно было в два счета потерять из виду всю деревню.

Залатанное и почерневшее типи было переполнено. Имя Звезды, Черная Птица и Поток переехали к ним, чтобы уступить свое жилище семье, оставшейся без крова. Ищущая Добра также одолжила свое типи другим и вместе с малюткой Лаской поселилась у них. Знахарка тщетно пыталась укачать кричащую Ласку.

Февраль — Месяц, Когда Дети Плачут от Голода… До весны еще далеко. После первой вьюги наступила настоящая зима, а они пока одни стояли лагерем. Дичи было слишком мало, чтобы объединяться с другими племенами на обычном месте зимовки. Лошади отощали, их длинная облезлая шерсть стала грубой и потемнела от грязи и колючек. Подвздошные кости выпирали из-под натянутой кожи, а животы раздулись от веток и коры. Их взгляд выражал такую же голодную апатию, как и у их хозяев.

Вот уже несколько недель Осы копали коренья, вгрызаясь в промерзшую землю. Они съели всех ящериц и мышей, змей и крыс, ободрали всю кору с деревьев. На прошлой неделе они «пировали», потому что у них была черепаха, которую нашла Имя Звезды. Разбирающая Дом перевернула ее на спину и кинула в костер живьем. Они все расселись вокруг и пристально наблюдали, как черепаха медленно перебирает лапами, покачивая из стороны в сторону головой на тощей морщинистой шее, пока языки пламени вьются вокруг ее панциря. Когда черепаха была готова, Разбирающая Дом вытащила ее из огня и вскрыла нижний панцирь, выпустив облачко густого ароматного пара. Они собрались вокруг и принялись есть прямо из панциря, служившего чашей, выскребая мягкое мясо роговыми ложками. Первыми дали поесть детям, но они отдали свои ложки, почти ничего не съев.

— Дочка, съешь еще. Ты поела совсем чуть-чуть, а тебе нужны силы.

— Все хорошо, мама. Я больше не хочу. — Надуа знала, скольких еще нужно накормить.

Теперь она вспоминала маслянистый вкус мяса и жалела, что его было так мало. Питались они в основном размазней из мескита, тщательно перетертого с бобами, или жидкой похлебкой на воде из пеммикана и небольшого количества поджаренной кукурузы, взятой из скудных запасов. Надуа внимательно следила за тем, как убывает еда в кожаных коробках, большая часть которых теперь лежала пустая под кроватью. Она снова и снова пересчитывала, сколько людей нужно накормить, и в уме прикидывала, сколько каждому из них нужно съедать в день.

Рассвет раз за разом отправлялся на охоту пешком, потому что лошади слишком ослабли для охоты. Почти всегда он возвращался с пустыми руками. Он стал совсем неразговорчив — отчаяние терзало его ничуть не меньше, чем голод. Ищущая Добра принесла немного еды из запасов Пахаюки, но и у того продовольствия было мало. Он кормил каждого голодного, кто приходил к нему, и отправлял еду тем, у кого ее совсем не было. Но сколько бы Надуа ни пересчитывала и ни перемеряла, ответ всегда оставался один: запасов не хватит.

Она сидела, обняв Дымку, тыкавшуюся носом в ее ладонь. Антилопа искала пучки сухой травы, которые Надуа находила для нее в холодной, открытой всем ветрам прерии. Глаза исхудавшей антилопы в обрамлении густых черных ресниц стали казаться еще больше и печальнее. В типи оставались они вдвоем, Собака и спящая Знахарка. Женщины ушли искать еду. Совсем отчаявшийся Рассвет отправился с частью воинов в набег на техасские поселения, чтобы добыть лошадей для охоты.

Колокольчики на ошейнике Дымки весело звенели в тишине холодного типи. Пытаясь поиграть с Надуа, она тыкалась в нее крошечными бугорками рожек и пританцовывала на изящных миниатюрных копытцах.

Надуа снова пересчитала запасы еды, но скорее для того, чтобы оттянуть неизбежное. Слезы полились из ее глаз, и все вокруг поплыло. Девочка, сдерживая рыдания, нащупала мешочек, в котором хранила нож. Держа нож в одной руке и положив другую на спину Дымке, она вывела ее из типи и повела дальше, за окраину деревни. Собака бежала чуть впереди, а антилопа игриво подпрыгивала, с нетерпением ожидая очередного забега по прерии. Сегодня у семьи Надуа будет мясо, но она понимала, что не сможет съесть ни кусочка.

Глава 27

Пограничье Территории Оклахома было местом негостеприимным, особенно в ноябре. Вдоль берегов Ред-Ривер тянулись сухие песчаные дюны высотой футов в тридцать, покрытые редкой и ломкой сорной травой. Месяцем ранее Ужасный Снег со своими женщинами и немногочисленными лошадьми пересек дюны и переправился через мелководную грязную реку. Вот уже почти год они скитались от одного племени к другому, забираясь все дальше и дальше на север.

С каждым переездом Ужасный Снег надеялся, что ему удастся склонить удачу на свою сторону, найдя какой-нибудь новый талисман или купив его у очередного шамана. Он странствовал в твердой уверенности, что на новом месте жизнь начнет налаживаться. Но налаживаться она не спешила. Осенняя добыча охотников повсюду оказывалась хуже обычной, а ему везло еще меньше, чем остальным.

К северу от Ред-Ривер им повстречался Таббе Наника, Имя Солнца, со своим племенем ямпарика, Поедателей Кореньев. Чуть Меньшая с Горой и Рэчел, как обычно, обосновались на грязной окраине поселения, и их типи оказалось самым маленьким и ветхим. Здесь воняло гниющими тушами, оставленными за окраиной деревни, и лошадиным навозом с пастбища. Но лошади паслись ближе, и Рэчел не приходилось далеко ходить, чтобы ухаживать за ними. Да и дети оставили ее в покое. Теперь они стали избегать Рэчел, так как ее коснулись духи. Никто не оспаривал права Ужасного Снега оставаться здесь. Каждый команч был волен жить среди любого племени Народа и мог покинуть его, когда хотел.

Равнина была покрыта плавно поднимавшимися возвышенностями, на которых типи казались маленькими кораблями, покачивающимися на волнах. Но земля была холодная, сухая и бурая, будто покрытая коркой. Ледяные северные ветры всю зиму ревели над пустошью, не встречая никаких препятствий на сотни миль к востоку от Скалистых гор. Многие типи для защиты от ветра были обложены валежником, но к приезду Ужасного Снега валежника уже не осталось.

Теперь Рэчел сидела с Ужасным Снегом и Чуть Меньшей в типи Имени Солнца. Наконец-то! В лагере были новые мексиканские торговцы-команчеро, и они торговались за белую рабыню. Взгляд Рэчел метался между парой метисов и их едой — в ней боролись голод тела и надежда духа.

— Cuanto cuesta la mujer, jefe?[6]

Хосе Пьедад Тафойя проглотил последний кусок бизоньего мяса, насаженного на острие длинного ножа, и вытер руки о куртку, добавив еще одно жирное пятно поверх многолетней грязи, окрасившей его одежду в цвет засохшей кофейной гущи. Сидевшему напротив Чино салфеткой послужили собственные прямые черные волосы. В отблесках костра его лицо напоминало лицо покойника. Дикие, чуть косящие глаза и ястребиный нос придавали ему сходство с хищной птицей. Чино был встревожен — не то с непривычки, не то просто не годился для этой работы. Ему было непривычно даже просить о чем-нибудь, не говоря уж о том, чтобы платить за это.

Хосе с прищуром наблюдал за Именем Солнца. Сколько вождь запросит за женщину? Большой ценности она не имеет, это уж точно. Он даже не был уверен, что ее удастся довезти живой до Санта-Фе, а за трупы англичане платили мало. А вот за живой товар, даже в таком скверном состоянии, они расплачивались щедро. При выкупе пленных сентиментальные чувства имели особое значение.

Словно читая его мысли, Рэчел попыталась расчесать волосы пальцами, но запуталась в колтунах за ушами. В удушливой жаре, стоявшей в типи вождя, под тонким платьем ее била дрожь. Она постоянно касалась своего лица и разглаживала изорванную одежду, стряхивая с нее воображаемые ворсинки. Ее взгляд ненадолго останавливался, а потом вновь пустел, будто она на мгновение выскакивала в реальный мир и, оглядевшись, вновь убегала в уютное убежище безумия.

За последние полтора года она усвоила достаточно слов из языка команчей, необходимых для выживания. В основном — приказов. Но сейчас мужчины разговаривали на языке жестов и ломаном испанском. Где-то в глубине искалеченного разума она понимала, что происходит что-то важное. В моменты просветления она внимательно вглядывалась в лица мужчин, словно пытаясь по их выражениям понять то, чего не могла понять из их слов. Ее губы шевелились в безмолвной мольбе о помощи.

Имя Солнца терпеть не мог, когда его торопили. Но Хосе был молод, поэтому вождь простил ему эту неучтивость. Говорить о делах, пока обстановка не подготовлена легкой беседой, все равно что купаться в одежде — эффект не тот. Имя Солнца в свое время и сам бы перешел к делу. Он вытащил трубку, а Чуть Меньшая грубо выволокла Рэчел из типи на колючий ночной холод.

Мешая ломаный испанский, язык команчей и быстрые жесты, они принялись торговаться. Разговор медленно тянулся всю ночь, петляя и возвращаясь назад, будто скользкий след улитки. Говорил в основном Имя Солнца — Ужасному Снегу едва ли можно было доверить переговоры. В местоимениях язык команчей не делал различия между мужчинами и женщинами, поэтому на ломаном испанском речь вождя выглядела примерно так:

— Ужасный Снег любить белоглазый женщина очень сильно. Не хочет его продавать. Вы заплатить много одеяла, кофе, ружья, наконечники для стрел и лошади. Может быть, десять лошади. Может, двенадцать. Ужасный Снег очень скучать, если белоглазый женщина уехать.

— Вождь, Ужасный Снег любит только собственное брюхо и игру в кости. — Хосе понимал, что зима будет суровой и Ужасному Снегу, похоже, не удастся прокормить рабыню. — Все равно она скоро умрет. Мы избавим вас от забот.

Он подумал о скромных товарах, долларов на двадцать, навьюченных на измученных ослов. Ружья и лошади… Ну-ну…

— Мы заплатим мешок кофе, мешок сахара, три одеяла и бочонок виски.

Виски был главным козырем Хосе, хотя с команчами этот трюк проходил не всегда. Если удастся провернуть эту сделку, прибыль от нее позволит расширить ассортимент товаров.

— Хорошо сказать! — Имя Солнца рассмеялся и хлопнул Хосе по плечу. — Мы часто торговать. И будем торговать еще много лет. Я любить тебя как брата, потому что ты всегда шутить. Но у нас разговор серьезный. Белоглазые рабы хорошо работать. Без него добрый старый матушка Ужасного Снега расстроится. Может быть, даже умирать от тяжелой работы. Все любить белоглазый женщина. Мужчинам он нравится. Мы не можем отдать его меньше, чем за восемь лошадь. Только хороших, а не тех чахлых, что вы продавать кайова. И одеяла, и сахар, и кофе, и ружья. А те красные бусы у вас есть? Большие? А ваш глупый вода нам не надо.

— Хорошо. Одна лошадь, кофе, сахар и одеяла. — Придется Чино возвращаться в Санта-Фе на своих двоих.

— Кстати, о шутках… Я рассказывать, как Собачья Нога напиться глупый вода?

Трубка почти полностью скрылась в огромной загорелой ладони Имени Солнца, когда тот передавал ее Хосе. Ладонь с короткими толстыми пальцами и длинными грязными ногтями напомнила Хосе медвежью лапу. Глаза вождя весело блестели в предвкушении торга. Хосе глубоко затянулся и уселся поудобнее, приготовившись к долгому рассказу и еще более долгому вечеру. Снаружи свистел холодный ветер, и идти никуда не хотелось. Да ему и некуда было идти.

Отсюда они направятся обратно в Техас и в Долину Слез. Дальше — на юг и запад через каньон Пало-Дуро к верховьям реки Пало-Дуро. В Трухильо они запасутся водой и пройдут через Пуэрто-де-лос-Ривахеньос — проход в скалах, называемый Воротами прерий. Оттуда останется только дойти вверх по долине Таос до Санта-Фе. Если учесть состояние ослов и дурную погоду, на переход может уйти добрых две недели.

В Санта-Фе первым делом нужно будет заглянуть к Донахо. Он распустил слух, что готов платить за любых белых пленников, выкупленных у индейцев. Может быть, денег хватит не только на новые товары, но и на фургон. Тогда Хосе снова отправится в извилистый путь по диким пустошам Льяно-Эстакадо, Столбовой равнины, и прериям в поисках команчей. Сегодня надо договориться с Именем Солнца о регулярном месте встречи. Это позволит сэкономить время и силы. К двадцати двум годам Хосе придумал кое-что новенькое в практике торговцев-команчеро.

Как и у большинства команчеро, в жилах Хосе Пьедада Та-фойи текла кровь индейцев-пуэбло. Это мать-индианка дала ему имя Пьедад, Жалость, Сочувствие. Хосе никогда не задумывался об иронии этого имени. Оно просто было его частью — как жесткие черные волосы и пронзительные черные глаза на худом лице. Кожа его уже огрубела и начала трескаться от сотен часов, проведенных в палящем зное с грубой, тяжелой мотыгой, которой он ковырял землю, чтобы влага, прежде чем испариться, равномерно расходилась от оросительных канав по каменистой земле.

С юных лет он решил, что жизнь земледельца в Новой Мексике не для него. Даже если и получится что-нибудь вырастить, бюрократы, сидящие далеко на юге, в кабинетах и поместьях Мехико, задушат его. У этих людей в голове было только одно — новые правила, пошлины и монополии. Зачем быть честным бедняком в мире бесчестных богатеев?

И вот он болтает с Именем Солнца — гражданским вождем команчей-ямпарика. Имя Солнца был немногим старше Хосе, но пользовался авторитетом и почетом у тысяч, пусть и индейцев. Но все равно — это чего-то да стоило. Хосе и надеяться не мог добиться такого положения. Оставалось довольствоваться деньгами. А денег он собирался скопить немало. Только это его и интересовало. Выкуп за эту женщину мог бы стать неплохим началом.

Если бы удалось подпоить Ужасного Снега, можно было бы сторговать ему ту пегую клячу, что попалась им на Столбовой равнине. На вид Ужасный Снег был из тех, кто может пристраститься к виски, если только получится познакомить его с этим напитком вдали от бдительных глаз Имени Солнца. Видно, ему очень нужны лошади, раз он просит их в уплату. Обычно у команчей лошади были вместо денег, но Ужасный Снег не походил на состоятельного человека. Даже по меркам команчей.

Следующая проблема — как доставить женщину в Санта-Фе живой и неизнасилованной. У Донахо были какие-то странные религиозные причины выкупать пленников — ему это не приносило никакой выгоды. Смешные люди эти гринго[7]! Готовы платить хорошие деньги за женщину, которую поимело целое племя команчей, но обижаются, если ею попользуется какой-нибудь несчастный торговец, давно не видевший женщин. Разве можно понять этих гринго? Иметь дело с индейцами было куда проще.

Издалека Санта-Фе казался естественной частью пейзажа — геологическим образованием, возвышающимся над окрестной глиной. Хосе шел вместе с напарником, товарами и ослами по равнинной местности, расчерченной на клетки кукурузных и пшеничных полей оросительными каналами, окружавшими город. Вблизи же город напоминал скопление вытащенных на берег плоскодонных речных барж.

Торговцы называли его Город луговых собачек. Он состоял из низеньких глинобитных домов, расположившихся вдоль улиц, представлявших собой всего лишь утоптанные тропы между разбросанными поселениями фермеров. Это была столица мексиканской провинции, служившая домом трем тысячам жителей. Западнее города возвышалась заснеженная горная вершина, вдоль склонов которой каскадами сбегали водопады. Стремительный поток впадал в прозрачный ручей, протекавший через Санта-Фе. Впрочем, на выходе из города ручей был уже не так прозрачен.

Сумерки начали заметно сгущаться, когда Рэчел, усталая, больная и покрытая пылью, выехала на главную площадь следом за Хосе и Чино. Ее мокасины вконец изорвались о камни на горных тропах, и теперь на ногах были надеты мексиканские соломенные сандалии. Радуясь, что не пришлось идти пешком, она сидела на спине маленького ослика. Тот, в свою очередь, наверное, благодарил судьбу, что ему пришлось нести эту легкую женщину, а не тяжелые и громоздкие вьюки, которые никак не давали зажить язвам на спине.

Всадники медленным шагом ехали мимо губернаторского дворца. Дворцом здесь называлась длинная, в четыре сотни футов, одноэтажная глинобитная хижина. Покосившуюся галерею поддерживали колонны из грубо отесанных бревен, а двери были такие низкие, что рослым торговцам из Миссури приходилось пригибаться, чтобы войти. Впрочем, сейчас торговцев в городе было мало. Большинство вернулось в Индепенденс. Огромных караванов их крытых фургонов теперь можно было не ждать раньше июля или августа, как и дождей. Вокруг площади стояли закрытые и пустые магазины, которые они арендовали на лето и осень. В отсутствие торговцев Санта-Фе будто бы впал в спячку. Индейцы и фермеры, торговцы и домохозяйки, кутаясь в семифутовые шали, словно блуждали во сне. Казалось, время здесь остановилось. Это был тихий город скругленных углов, плоских, поросших травой крыш и осыпающихся глиняных стен.

Рэчел глазела по сторонам, крепко вцепившись в единственное свое сокровище: Хосе отдал ей расческу — грязный роговой гребень с обломанными зубьями, который нашелся на дне одного из вьюков. Пришлось воспользоваться не только гребнем, но и ножом, однако волосы более или менее удалось распутать. Хосе очень внимательно наблюдал за ней, пока она орудовала ножом. Она повредилась умом, и торговцу очень не хотелось потерять ее после стольких хлопот. К счастью, он распродал все зеркальца до единого, и Рэчел не могла увидеть своего изуродованного розовыми рубцами носа. Она была избавлена от вида грязи, покрывавшей лицо и скапливавшейся в морщинках, отчего они становились заметнее, и торчащих во все стороны обрезанных волос. Впрочем, в таком состоянии духа она могла и не узнать себя.

Над гарнизонной церковью, стоявшей напротив дворца, раздался торжественный вечерний звон огромного бронзового колокола. Всякое движение прекратилось, и слышны были лишь перестук четок да смутный шепот вечерних молитв. Хосе и Чино не были религиозными людьми, но и они ссутулились и склонили головы. Можно не чтить закон, но обычай соблюдать необходимо. Перезвон колоколов поменьше перебил размеренное гудение главного колокола, и прохожие вновь неторопливо двинулись своей дорогой.

Хосе провел свой караван мимо горевших на большой площади костров, возле которых собирались мужчины в мешковатых белых хлопковых штанах, ведя беседы до глубокой ночи. Перед входом во дворец седовласый привратник с вислыми усами зажег факелы, установленные на шестах, торчавших из стен. Над факелами, поднимаясь в темнеющее небо, вился густой черный дым. Со стороны бара, затерявшегося в извилистом переулке, то затихая, то вновь усиливаясь, доносились звуки гитары.

Раскланиваясь и беседуя с каждым встречным, Хосе медленно двигался по извилистым улицам. Все это время Рэчел терпеливо сидела на ослике. Время от времени на губах ее мелькала улыбка, словно блуждавшие в голове мысли начинали ее щекотать, подобно насекомым, забравшимся под одежду. Уже совсем стемнело, когда они оказались перед длинной приземистой крепостью со стенами трехфутовой толщины. Балки, торчавшие под самой крышей, в тусклом свете напоминали пушки. В толще глинобитной стены имелось два узких зарешеченных окошка. Большая дверь, сделанная из тяжелых досок в несколько футов шириной и в восемь дюймов толщиной, также была утоплена в стену. Хосе постучал по ней костяной рукоятью кнута. Деревянные петли заскрипели, и дверь медленно отворилась.

— Кто там, Ла-Пас? — Голос женщины, говорившей по-английски, эхом разнесся по залу за спиной стоявшего в дверях слуги.

Глаза Рэчел наполнились слезами, а когда дверь открылась достаточно широко, чтобы можно было видеть круглое лицо миссис Донахо, Рэчел почти лишилась дара речи. На несколько мгновений к ней полностью вернулся рассудок. Слова, едва не застрявшие у нее в горле, вырвались наружу. Это был хриплый сдавленный шепот, показавшийся чужим даже самой Рэчел:

— Пожалуйста, ради милосердия Господня… Помогите!

Донахо послали сообщение в Индепенденс, что в штате Миссури, с попутным торговцем. Оттуда весть должна была отправиться в Техас к мужу Рэчел с любым, кто поедет в том направлении. А кто-нибудь обязательно поедет — Индепенденс служил воронкой, водосбросом, через который поселенцы и охотники отправлялись на запад.

В Санта-Фе было небезопасно. Улицы его были поражены двумя заразами — тифом и революцией. Первый пробивал дыры во внутренностях жертв, проникал в их артерии и поражал костный мозг, оставляя их умирать в лужах кровавой рвоты. За революцию отвечали пуэбло. Примерно раз в сотню лет, доведенные до отчаяния произволом властей, они восставали против своих хозяев, усеивая улицы трупами, на поживу свиньям. Насилие таилось среди корзин с фруктами и овощами на рынке, пряталось за каждым углом. Поэтому чета Донахо покидала дом только по необходимости. Наконец они решили, что лучше попытать удачи на тропе Санта-Фе, чем оставаться на месте. Как только Рэчел достаточно оправилась, чтобы пуститься в путь, они собрали собственный небольшой караван, оставили свою глинобитную крепость на попечение Ла-Паса и отправились в путь на восемь сотен миль к собственному домику в Индепенденсе.

Путешествие заняло у Донахо шесть недель. Когда команчи остановили их и потребовали обычную дань, Рэчел в ужасе забилась среди бочек и ящиков под тентом фургона. Рядом с ней, обняв ее пухлыми руками и бормоча что-то на ухо, затаилась миссис Донахо, пока ее муж отдавал индейцам товары, прихваченные с собой как раз на этот случай. Все восемьсот миль путешествия по горам и долинам, через бурные реки и выжженные пустыни миссис Донахо весело щебетала. Ее болтовне не мешали ни проливной дождь, ни грязь, замедлявшая вращение колес и налипавшая тяжелыми комьями на подошвы. Изголодавшись по женскому обществу, она разговаривала с Рэчел, пока они шли, склонившись, против ветра, раздувавшего их огромные юбки. Не остановилась она и тогда, когда караван начал петлять по грязным и шумным улочкам суматошного городка Индепенденса. Она и была первой, кто заметил, что крыша их дома покосилась.

— Похоже, веранда требует ремонта, мистер Донахо. Наверняка летом и осенью на ней жили какие-нибудь оборванцы. Да и в нужнике за домом, наверное, опять кто-то поселился.

— Не удивлюсь. Жилья здесь не хватает, — ответил Донахо. — И нужников тоже. Всякий раз, когда мы сюда возвращаемся, здесь пахнет все хуже.

Миссис Донахо принялась приводить в порядок прическу, подхватывая выбившиеся седые пряди и заправляя их обратно в пучок.

— Кажется, у нас гости.

Гость ждал их, сидя на углу веранды. Известие дошло до семьи Рэчел.

— Мистер Пламмер, мы рады, что вы приехали! — Мистер Донахо протянул руку.

Покраснев пуще обычного, Л. Д. Никсон осторожно пожал ее. — Меня зовут Никсон. Лоуренс Никсон, свояк Рэчел. Я теперь живу в Индепенденсе.

— А где мистер Пламмер? — спросила миссис Донахо, не выходя из фургона. — Он получил сообщение о нашем приезде?

— Да, мэм. Паркеры глубоко признательны вам за то, что вы выкупили Рэчел, — Л. Д. прокашлялся и посмотрел на свояченицу, сидевшую в фургоне.

Она заговорила так тихо, что он еле расслышал:

— Они нашли малыша Джейми, Л. Д.?

— Нет. О нем нет никаких вестей. Но твой отец продолжает искать. Мы надеялись, что тебе что-нибудь известно, Рэчел. Твою тетушку Элизабет выкупили полтора года назад.

— Где Лютер? Он жив?

— Мы рады, что ты вернулась. — Л. Д. помог ей спуститься на землю, держась на расстоянии вытянутой руки и пытаясь не показать виду, как ему больно ее видеть.

— Где он? — Ее ладони порхали, словно птицы, но лицо оставалось неподвижным, если не считать того, что правый глаз слегка подергивался.

— Он жив. Но не смог приехать.

— Но я же его жена, Л. Д.

Когда-нибудь придется сказать ей, но сейчас он просто не мог этого сделать. Он старался не смотреть женщине в глаза:

— Рэчел, последние два года ему было очень тяжело… Потерять тебя и малыша Джеймса Пратта и не знать…

— Последние два года ему было очень тяжело… — Рэчел истерично расхохоталась, и Никсону пришлось встряхнуть ее, чтобы заставить замолчать.

Свет в ее глазах погас и больше не появлялся на всем долгом пути до дома. Она переступила порог жилища Джеймса и Марты Паркер в Восточном Техасе девятнадцатого февраля тысяча восемьсот тридцать восьмого года. Больше она так никогда и не увидела ни сына, ни мужа, хотя Лютер со своей новой женой Анджелиной жил в соседнем графстве.

Рэчел скончалась в доме своих родителей в возрасте восемнадцати лет ровно год спустя.

Глава 28

Время шло, и команчи все чаще нападали на поселения. Пока президент Сэм Хьюстон засылал послов, чтобы подкупить индейцев дарами и сладкими речами, техасцев пытали и скальпировали, калечили и убивали. Некоторые, вернувшись с пахоты или с охоты, находили на том месте, где стояли их дома, лишь пепелище и изувеченные тела родных или пустые жилища и следы крови.

Некоторые, как Джон Вулф, сходили с ума. Джон нашел свою жену голой, убитой и едва ли не порезанной на ленты. Обе дочки-подростка были еще живы, но долго не протянули. Их раздели, многократно изнасиловали и прибили гвоздями к стене. Им отрезали груди, а потом сняли скальпы. Они умерли, пока отец снимал их со стены.

Джон Вулф стал охотником на команчей. Его прозвали Одиноким Волком, и он долгие годы блуждал по всему погра-ничью, призраком появляясь в лагерях рейнджеров и так же стремительно исчезая. Его присутствие тревожило. Речи его были безумны, и за ним тянулась вереница черных скальпов. Но каждый делился с ним едой и в глубине души желал ему удачи.

Грязный седой старик с пустым взглядом и всклокоченной козлиной бородой, он потряхивал скальпами, словно мальчишка рыбой, пойманной на удочку. Среди скальпов были женские, детские… Джону было все равно. Лишь бы они были сняты с команчей.

Да и многим в Техасе было все равно. Им нужна была свобода, чтобы навсегда избавиться от команчей. Поэтому они и выбрали Мирабо Бонапарта Ламара — человека, пообещавшего им эту свободу.

«Проведем границу Республики мечом!» — провозгласил он.

Он был поэтом и совсем не походил на воина. Впрочем, от него и не требовалось выделяться мужеством — только выделять деньги. Он был готов загнать страну в долги, лишь бы избавить Техас от индейской угрозы.

«Честь превыше любых расходов!» — заявил он, и законодатели Техаса ассигновали миллион долларов в обмен на кровь команчей.

Две тысячи человек добровольно вступили в новую армию, сформированную для борьбы с индейцами.

— Чего он от нас хочет, сержант?

Ной Смитвик вовсе не собирался ослушаться приказа. Он лишь хотел убедиться, что понял его правильно.

— Полковник приказал спешиться и приготовиться к атаке.

— Спешиться?

— Спешиться, Смитвик. Слезть с коня. — Сержант проехал вдоль строя, передавая приказ шести десяткам добровольцев.

Уздечки, седла, шпоры, оружие — повсюду раздавались звон и лязг, возвещавшие о войне. В животе у Ноя урчало от голода. Еды почти не осталось, и пайки были сокращены. Солдаты поделили между собой мясо последнего мула, околевшего от холода на привале.

Некоторые солдаты страдали от обморожений, Полученных во время прошлой метели. Два дня они мерзли в долине Лампасаса, жались во сне друг к другу, чтобы согреться. Теперь из-за холма, из спящего индейского лагеря до Ноя слабо доносились собачий лай, конское ржание и пение петухов, несомненно, украденных с какой-нибудь техасской фермы. Эти мирные звуки дразнили солдат, дрожавших на ледяном ветру.

Перед ними на вершине холма, возвышавшегося над лагерем Старого Филина, сидел полковник Мур с вождем липа-нов Кастро. Его разведчики потрудились на славу. Лагерь все еще спал — его обитатели этой зимой старались задержаться в постели, чтобы сберечь скудные запасы еды и топлива. Поселение раскинулось вдоль берегов прозрачной Сан-Сабы. Над тлеющими кострами к лавандовому небу карандашными штрихами тянулись тонкие полоски серого дыма. Но Мура эта мирная картина не трогала. «Самоуверенные сволочи. Даже дозорных не выставили. Ничего, мы научим их осторожности». Полковник Мур развернул коня и спустился к солдатам по россыпи обломков розового гранита. Привязав своего коня рядом с остальными, он жестом приказал солдатам строиться. Колонна двинулась через заросли можжевельника в обход подножия холма, направляясь к спящей деревне.

Ной Смитвик шел сквозь густые заросли можжевельника, царапавшего кожаные штаны и куртку. Вокруг шеи его была намотана полоса, оторванная от одеяла. Еще несколько таких же были набиты в мокасины. В животе, где-то между вчерашним ужином и сегодняшним торопливым завтраком, затаилось дурное предчувствие. Ему и раньше приходилось драться с индейцами, но он никогда не забирался так далеко на их территорию и не нападал на деревни. Рядом шагал его друг Руфус Перри. Старику Руфу было семнадцать, и, когда они уходили в патруль с рейнджерами, он старался следовать за Ноем.

— Ты всегда такой спокойный, Ной. Меня колотит, как птицу в маслобойке, — тихо, даже тише шепота, проговорил Руф.

— Ошибаешься, Руф. Я во время завтрака слопал такую порцию страха, что теперь меня мутит.

— На лошади было бы лучше.

— Лучше было бы дома, в своей постели.

— Понимаю, о чем ты. Все не так, верно? Там так тихо, все спят.

— И ни малейшего понятия, сколько их там. Ни единого дерева, чтобы укрыться. Нет уж — лучше пусть бегут толпой и орут. И чтобы их было видно и слышно. А это дело мне совсем не по душе, Руф.

Тут сержант обернулся и рубанул рукой воздух, и разговор прекратился.

Ротная колонна перестроилась в шеренгу и изготовилась к атаке.

Ной улыбнулся Перри:

— Пора пустить весь этот страх в дело.

Он напряг грудь и плечи и пригнулся, готовясь броситься к типи, которые уже отчетливо виднелись сквозь кустарник и редкие деревья.

Солдаты ускорили шаг, а затем перешли на бег. На бегу они орали все, что приходило им в голову. Чаще всего кричали: «За Техас!» За ним — клич «Помни Аламо!», который уже стали использовать по любому поводу. Но у Ноя был собственный боевой клич, который он ревел на бегу против ветра, развевавшего длинную рыжую бороду:

— Че-о-о-о-орт!

Крики техасцев и винтовочные выстрелы разбудили Медвежонка. Его сердце заколотилось, и он сел в постели, плохо соображая спросонья. Если на них напали, то где же топот копыт?

И боевой клич не похож на индейский… Отец надел набедренную повязку и схватил оружие, а Медвежонок еще даже не нащупал одежду. Он принялся одеваться, не в силах унять дрожь в руках. Умереть без набедренной повязки было бы позором, а на поиски левого мокасина ушла целая вечность.

— Это белоглазые! Рассыпаться! К лошадям!

Пригнувшись, Наконечник выскочил из типи и одним ударом ножа перерезал привязь своего боевого коня. Едва он оказался на коне, как тот встал на дыбы и пустился вскачь.

Медвежонок замешкался. Остаться с матерью? Принять бой рядом с отцом? Взять что-нибудь с собой? Найти Старого Филина? И только одно не приходило ему в голову — присоединиться к белым.

Тут пуля пробила стену типи и зарылась в скомканные шкуры, в том самом месте, которое еще хранило его тепло. Он бросился за матерью. В лагере царил хаос. Пространство между типи было заполнено дымом и шумом. Лошади вставали на дыбы и громко ржали, грохот ружейного огня оглушал. Медвежонок чуял запах пороха, крови и перепуганных лошадей.

Команчи разбегались во все стороны, хлопая развевающимися шкурами и одеялами, словно перепуганный выводок перепелок крыльями. Пешком и на лошадях мужчины следовали за женщинами и детьми, прикрывая их отступление стрелами, копьями, старыми ружьями и мушкетами. Они медленно отступали неровным, все расширяющимся кругом подальше от лагеря, вслед за женщинами.

На бегу Медвежонок обернулся и увидел белых — впервые за три года. Какая-то собачонка бросилась ему в ноги, и Медвежонок споткнулся. Он растянулся на земле, ободрав в кровь локти и колени. В ушах зазвенело, в грудь впились колючки кактуса. Вскочив на ноги, он снова бросился бежать.

Он не заметил, как Ной Смитвик, вглядываясь сквозь пыль и дым, взял его на прицел. Перед собой Ной увидел всего лишь маленького загорелого мальчишку-команча с темными от жира косами и голым, несмотря на январский холод, торсом. Он уверенно держал в руках винтовку, но не мог заставить себя выстрелить в ребенка. Полковник Мур и президент Ламар могли сколько угодно требовать безжалостного применения силы, но у Ноя были свои границы дозволенного.

Он повернулся на месте и прицелился в худого воина, только что развернувшего коня и устремившегося за мальчиком.

Ной выругался, увидев, что пуля только ранила всадника в руку и не сбила с коня. Мальчишка тем временем уже нырнул в кусты и скрылся из виду.

Полковник Мур со своими солдатами остался в лагере один. Его жертвы и враги рассеялись, словно солома на сильном ветру, и слышались только стоны раненых, пытавшихся отползти в безопасное место. Один из солдат расхаживал по лагерю, методично добивая выживших, а еще несколько человек спорили, кому достанутся скальпы. Смитвик слышал их смех и поморщился, когда раздался пистолетный выстрел, — большинство раненых были женщины и дети.

— Чем они лучше индейцев? — Руф уставился на него из-под буйной копны вьющихся черных волос.

— Может быть, и не лучше. И уж точно не умнее. — Ной медленно поворачивался, оглядываясь вокруг. — Ступай-ка потихоньку к лошадям, Руф. Они нас провели.

Полковник стоял посреди пустой площади для ритуальных танцев. Положив руки на бедра, он оглядывался с видом человека, только что поймавшего лучшего друга на шулерстве. Ветер трепал похожие на ветошь волосы, обрамлявшие побагровевшее лицо. Ну не трусливый ли народ?! Не могут даже дать бой, как подобает мужчинам!

— Спалите их палатки, — ревел он сквозь стон ветра. — Пусть погреются у большого костра. Сжечь здесь все!

Широким взмахом руки он обвел весь лагерь. Но прежде чем солдаты успели выполнить приказ, с окружающих холмов послышались выстрелы. К нему подъехал вождь Кастро со своими конными разведчиками. Его мрачное лицо выражало не больше эмоций, чем змеиная морда, но от злости на глупость Мура кожа индейца чуть потемнела. Еще несколько пуль ударило в землю неподалеку — охотники превратились в дичь. — Отходим к лошадям! Построимся там! — Мур бросился бежать, даже не успев закончить команду.

Кастро крикнул ему вслед:

— Полковник очень опоздать! Лошади все нет! Команчи их забрать!

Кастро бросил еще что-то на своем языке, развернул коня и галопом пустился во главе своих шестнадцати воинов, бросив белых солдат на произвол судьбы.

Под прикрытием лишь небольшого конного патруля добровольческая армия Техаса медленно отступала вдоль берега Колорадо. Новые винтовки позволили им удержать на почтительном расстоянии полчища команчей, многие из которых скакали на захваченных конях. Полковник Мур потерял всего одного человека, но подобные победы были слишком дорогим удовольствием для Техаса.

Съежившийся Медвежонок лежал с подветренной стороны типи, словно брошенная кем-то скомканная бизонья шкура. Он пытался подслушать, о чем совещается военный совет. Голоса звучали приглушенно, и он разбирал лишь то, что говорили самые громкие. Вслушиваясь, он мечтал о том дне, когда станет подростком и ему позволят остаться внутри, чтобы разжигать церемониальную трубку и поддерживать костер.

Это была честь, за которую ему нужно было побороться с другими. Он не мог рассчитывать на нее просто потому, что был внучатым племянником Старого Филина и сыном Наконечника. Но он даже и представить себе не мог, что может не заслужить этого права, как и то, что он никогда не будет сам заседать в военном совете или возглавлять воинов в набегах.

Внутри типи Старый Филин возносил напевную молитву о душах тех, кто погиб на днях при атаке белых. Это была их первая стоянка с момента нападения. По ночам они спали всего по несколько часов, чтобы успеть уехать подальше от белых. Убитые ехали с ними, привязанные к волокушам или взваленные на коней. К тому времени, когда наконец пришло время их хоронить, тела совсем промерзли. Тех, кто лежал поперек лошадиных спин, так и пришлось хоронить в таком положении. Во всех расщелинах вокруг лагеря покоились убитые, а на краю лежали подношения еды и оружия. Была уже глубокая ночь, и звезды блестели льдинками, рассыпанными по черному небу. Но до Медвежонка по-прежнему доносились скорбные причитания женщин и сочувственный собачий лай.

Медвежонок мечтал отомстить. Отомстить тем, кто убил его соплеменников. Он вслушивался, чтобы понять, собираются ли воины устроить ответный набег. Если соберутся, то он планировал тайком уйти вместе с ними. Так поступали многие мальчишки, хотя раньше ему и не приходилось слышать, чтобы в набегах участвовали девятилетние. Еды этой зимой было мало, и он беспокоился, что придется взять кое-что из семейных запасов. Но, возможно, следует положиться на свое умение отыскать дичь.

От раздумий его оторвал стук и» в«»н колокол ми ков и ракушек на леггинах и рубашках воинов, поднимавшихся со своих мест, чтобы выйти из типи совета. Медвежонок забился подальше в тень и с головой укрылся шкурой. Молодые воины вышли во главе с племянником Старого Филина Наконечником, повязка на руке которого скрывала дыру, оставленную пулей Ноя Смитвика.

Едва их очертания скрылись в темноте. Медвежонок проскользнул в типи и присел на корточки у выхода с самым невинным видом. Он был не настолько глуп, чтобы расспрашивать отца. Наконечник твердо верил в то, что воспитание детей — дело дедов, дядьев и двоюродных дедов, смотря по обстоятельствам. Медвежонок знал, что его отец ложился спать, полагая, что приемный сын спит под грудой одеял. Если Наконечник и знал, что Медвежонок частенько выкатывался из-под края типи, чтобы отправиться ночью гулять с друзьями, то ни разу даже не обмолвился об этом.

Когда Медвежонку нужна была информация, он шел к деду. Старый Филин позволял ему все, что он пожелает. В том числе и подслушивать разговоры. Сейчас Старый Филин беседовал со своим другом, вождем Санта-Аной, и некоторыми старыми воинами.

— Зима — неподходящее время для набегов, — ворчал Санта-Ана.

— Скажи об этом белым. — Санако был оскорблен тем, что белые так бесцеремонно нарушили зимнее перемирие, которое неукоснительно соблюдали все племена.

— Они ничего не понимают в войне! — прохрипел Видевший Много Битв. — Только полный глупец мог оставить лошадей без охраны и напасть пешим.

— Выгодное получилось нападение. Мы захватили у них семьдесят лошадей — по одной на каждого воина, — сказал Санако. — Мы полностью разбили их, и они с плачем убежали к своим жилищам.

— И потеряли воина, пятерых женщин и двоих детей. Лошади того не стоили, — тихо ответил Старый Филин.

Повисла тишина.

— Ты можешь отговорить Наконечника от набега, Старый Филин? Нам нужны люди для охоты.

Возраст убавил воинственности в Санта-Ане, и теперь он более тщательно взвешивал последствия набегов, хотя и отправлялся в них одним из первых, но только тогда, когда наступало подходящее время.

— Ты же знаешь молодежь! Не думаю, что смогу его отговорить. Наконечник имеет право собрать отряд для набега, и многие захотят пойти с ним.

— Они же даже не украли наших лошадей. — Санако все еще не мог поверить в глупость техасцев. — И они столпились посреди деревни, как бизоны в магическом круге. Нужно было убить еще нескольких.

— Но мы не смогли. Хоть они и были пешими, мы больше никого не смогли убить.

— Их ружья лучше наших! — возмутился Видевший Много Битв, заподозрив в словах Старого Филина намек на то, что воины сражались неправильно.

Санта-Ана улыбнулся про себя: он уже не раз видел, как Старый Филин строил разговор таким образом, чтобы подвести людей к нужным выводам.

— Да, их ружья лучше наших, — сказал Старый Филин. — И они напали зимой, в глубине нашей территории, куда раньше не заходил ни один отряд белых.

На военном совете речь шла о необходимости отомстить за убитых и преподать белым урок. Уверенность Наконечника и молодых воинов в собственных силах граничила с самонадеянностью. Они считали белых невежественным и слабым противником. Старый Филин придерживался другого мнения. Он продолжал:

— Их ружья становятся все длиннее, как и их тропа. Их деревянные дома стоят теперь там, где их не было еще год назад. Они не уважают традиции, по которым мы всегда вели войну.

— Но мы их победили. Они воюют как дети!

Старый Филин кивнул, соглашаясь с этим:

— Да, мы их победили. На этот раз. Но даже дети умеют учиться. Думаешь, их вождь и в следующий раз атакует пешком? И оставит коней без охраны?

В ответе не было нужды. Воины хмуро уставились в огонь.

Наконец, заговорил Санта-Ана:

— Может быть, и хорошо, что воины хотят напасть на лагеря белых? Но им нужно захватывать ружья, как можно больше новых ружей.

Остальные одобрительно закивали, а потом разговор перешел на другие темы.

Медвежонок выскользнул на улицу и побежал к своему типи. Пройдя мимо утяжеленной шкуры у входа, он подошел к тому месту, где по другую сторону стены находилась его постель, лег на живот и скользнул под краем типи внутрь. Он был счастлив, что будет набег, который возглавит его отец. А он будет в этом набеге участвовать.

Медвежонок в ярости метался по тесному типи, ногами расшвыривая шкуры и пиная котелок матери, с лязгом катавшийся по полу. Он ругался на деда, который спокойно сидел у входа, словно благодушный полусонный стервятник.

— Как ты узнал, что я собираюсь отправиться с отрядом?!

— Я бы удивился, если бы ты этого не сделал. Но ты слишком молод.

— Ты всегда так говоришь!

— А я когда-нибудь тебе врал?

Безутешный Медвежонок сел. Его мечты отправиться с отцом в набег пошли прахом. Словно прочитав мысли Медвежонка, Старый Филин заявился к ним в типи накануне отъезда воинов и не спускал с мальчика глаз. Он даже выходил следом, когда Медвежонок отправлялся справить нужду возле любимого тополя, и ни разу не сомкнул глаз.

— Я устал, Медвежонок. Обещаешь, что останешься здесь? Ты нужен матери.

— Зачем мне обещать? Зачем мне оставаться? Если я слишком молод, чтобы отправиться с отцом, то я слишком молод и для того, чтобы помогать матери!

Нижняя губа его была выпячена так, что, казалось, о нее можно было споткнуться. Он сердито смотрел по сторонам, изо всех сил стараясь не расплакаться.

— От тебя есть польза, и ты это знаешь. К тому же ты бы задерживал воинов.

Это был вызов.

— Не задерживал бы! — вскричал Медвежонок и, вскочив на ноги, снова принялся расхаживать по типи.

Старый Филин покачал головой и улыбнулся, наблюдая за мальчиком.

— Есть и еще одна причина, Медвежонок. Не догадываешься?

Мальчик задумался на ходу:

— Я — белый. Я недостаточно хорош, потому что я — белый.

— Да, ты — белый. Но ты — один из нас. Ты это знаешь. Посмотри на меня, Медвежонок! Ты это знаешь?

— Да, знаю.

— Но — да, ты не можешь пойти, потому что ты — белый.

— Не понимаю. Если я — один из Народа, почему я не могу пойти?

— Подумай!

«Подумай, мое прекрасное дитя с волосами, подобными солнцу, и глазами, подобными небу. Я не могу всегда давать тебе готовые ответы. Когда-нибудь тебе придется полагаться только на себя».

Старый Филин терпеливо ждал, пока Медвежонок размышлял.

— Белые постараются отбить меня.

— Да. Ты этого хочешь? Ты поэтому собирался в набег?

— Нет! Ты же знаешь, что не поэтому! Я хочу ухаживать за конями, хочу помогать. И хочу стать воином! И совершать подвиги! Пожалуйста, отпусти меня, дедушка! Я еще могу их нагнать. Ты хорошо научил меня находить следы.

— Но и первый мой ответ — тоже правда. Ты слишком мал. Твой отец будет отвлекаться, заботясь о тебе. Ты можешь привести к ненужной гибели воина. А если белые увидят тебя, они попытаются тебя отобрать. Ты станешь для них особенной целью.

— Наконечник не станет из-за меня беспокоиться. Ему нет до меня дела.

— Это ты так думаешь. Слышал бы, как он хвастается тобой перед другими воинами!

— В самом деле?

— В самом деле. Он постоянно так делает. Некоторые даже уже начинают его поддразнивать. Это он попросил меня удержать тебя здесь, хотя я и сам бы так поступил.

— А он-то откуда узнал, что я попытаюсь уйти с ним?

— Он сам так поступил, хотя и был тогда старше, чем ты сейчас. А до него так поступил я. Думаю, и ты так сделаешь. Но не сейчас. Не в этот набег. Не против техасцев. Теперь ты пообещаешь, что останешься? Я хочу вздремнуть. — Старый Филин зевнул во весь рот.

— Да, дедушка, я останусь. На этот раз.

Осенью тысяча восемьсот тридцать девятого года на высоком утесе над рекой Колорадо на своих конях восседали Пахаюка, Бизонья Моча и воины их отряда. Они понимали, что их силуэты отчетливо выделяются на фоне бледно-розового утреннего неба, но это не имело значения. Набега не будет. Они помнили, что в этой долине было четыре хижины. Но теперь вокруг них раскинулся настоящий городок из палаток, навесов, фургонов и шалашей. Даже в столь ранний час долина кишела землемерами и инженерами, планировавшими улицы города. Воины отряда слышали слабо доносившиеся снизу стук топоров, треск падающих деревьев и крики погонщиков.

Рассвет подъехал к Пахаюке.

— Что они делают?

— Крадут землю, — ответил Бизонья Моча.

Он сумел уловить связь между таинственной деятельностью землемеров и ордами белых людей, которые, казалось, следовали повсюду, где первые протягивали свои веревки и ставили свои мертвые деревья. Он объявил им особую войну.

— Но как? Как кто-то может украсть землю? Это наша мать!

— Для них земля — это то, чем можно владеть. Они делят ее так же, как мы делим добычу после набега. И они полагают, что земля принадлежит только им. Так думает каждый, у кого есть хоть клочок. Они даже ставят на ней заборы, чтобы не пускать других.

— Они сошли с ума! — воскликнул Рассвет.

— Да. И от этого они становятся только опаснее. Как бешеные волки, — ответил Бизонья Моча. — Уезжаем. Их сегодня слишком много, нам их не одолеть.

Воины развернули коней и поехали прочь от края утеса под сень деревьев, предоставив белым заниматься их муравьиной возней. Вскоре селение Ватерлоо, состоявшее всего из четырех хижин, преобразилось в город с широкими улицами, большими земельными участками и отдельной площадью, выделенной под университет. Президент выбрал места, где так любил охотиться, для новой столицы своей страны. И переименовал ее в Остин в честь основателя Техаса. Выбор места для строительства Остина был оскорблением, вызовом, перчаткой, брошенной в лицо команчам. Ламар намеренно разместил город за пределами узкой цепочки поселений, в глубине дикой неизведанной земли, которую Народ считал своими кочевыми и охотничьими угодьями.

Глава 29

Осень тысяча восемьсот тридцать девятого года была удачной для охотников. Холмы и долины охотничьих угодий пенатека были расцвечены алыми и золотыми листьями деревьев на фоне высокого серого неба и сверкающих вод Лампасаса. Сразу несколько племен решили вместе перезимовать у реки. Их жилища протянулись на полтора десятка миль среди высоких дубов, тополей и ив. Тысячи лошадей паслись под присмотром мальчиков, скакавших без седел.

Надуа вместе с Именем Звезды, Медвежонком и Потоком разъезжала верхом по всему огромному лагерю. Дни были полны новых знакомств, новых друзей, танцев, игр и рассказов. Дети из племени теквапи, Племени без Мяса, научили Ос играть в «Гостя из-за холма». Игру обычно устраивали двое ребят постарше. Один уходил на другой склон холма, а второй помогал игрокам прятаться под шкурами и одеялами. А потом появлялось «оно» и пыталось определить, кто где прячется, на ощупь, а еще тычками и щекоткой. Щекотки обычно было больше всего.

Медвежонок и Поток, к огромной радости Имени Звезды и Надуа, обычно уезжали. Если они оставались в лагере, то вечно затевали проказы или устраивали соревнования в стрельбе из лука прямо посреди лагеря, мешаясь у всех под ногами. Но в такое время юным команчам жилось привольно.

В этот день Надуа решила не играть, а отправилась вместо этого со Знахаркой копать коренья и искать полезные растения, которые еще можно было найти в столь позднее время года. Они часто уходили в подобные экспедиции. Сначала она попыталась вести лошадь Знахарки на поводу, но та резко отчитала девочку:

— Я еще не разучилась ездить верхом, внученька! Мы с моим конем странствуем уже десять лет. Он не зашибет меня о низкую ветку, и я могу ориентироваться по стуку копыт Ветра.

По пути Надуа подробно описывала места, через которые они проезжали. Она громко называла, что и где растет, как выглядит почва и на что похожа окружающая местность, что творится в небе. Она называла те растения, которые узнавала, и спешивалась, чтобы сорвать и подать бабушке те, которые не могла узнать. Знахарка, глядя перед собой остекленевшими глазами, обнюхивала листья, потом ощупывала их длинными тонкими пальцами. Ей почти всегда удавалось определить, что это за растение и полезно ли оно. В этом походе они искали медвежий корень — растение, похожее на морковку.

— Откуда ты знаешь, какими растениями нужно пользоваться, бабушка?

— Мне об этом рассказывали другие, как я сейчас рассказываю тебе. И я наблюдала, что едят животные, особенно медведи. Медведи знают толк в снадобьях. Думаешь, почему его называют медвежьим корнем? — Она показала Надуа кривой корешок, который держала в руках.

— Наверное, потому что его едят медведи?

— Да. Они едят его зимой, и он сохраняет им здоровье. Иногда, если растение для меня новое, я пробую его на себе. Некоторые из них очень сильные. Иногда мне от них бывает плохо, но результат этого стоит. Но тебе так поступать не нужно, пока ты не повзрослеешь. Ивы здесь растут поблизости?

— Да, мы к ним подъезжаем.

Знахарка часто собирала ивовую кору и толкла ее в мелкий порошок.

— Потом смешай с водой, — учила она Надуа. — От этого снадобья оживет даже самое упрямое нутро. Только слишком много не давай. Пахаюке из-за него однажды пришлось прервать военный совет. Бизонья Моча тогда рассказал, что в животе моего брата как будто поселилось целое племя обезумевших шайенов. А потом был взрыв… — Знахарка рассмеялась. — Пахаюка очень большой, а перед тем долго не справлял нужду. Над ним до сих пор посмеиваются. Он скорее умрет, чем снова выпьет сушеной ивовой коры.

— Надуа! Наду-у-уа-а-а! — Имя Звезды подскакала к краю невысокого обрыва, который тянулся вдоль речной поймы и, в сопровождении целой лавины осыпающихся мелких камней, спустилась на лошади по склону.

Она с трудом перевела дыхание. Краска, ее лошадь, была вся в пене, и на холодном воздухе от нее поднимался пар.

— Разбирающая Дом сказала, что ты здесь. Наконец-то пришло племя Говорящего с Духами. Они встали лагерем ниже по реке, в самом конце.

— И что?

— С ними белый человек.

— Ты его видела?

— Нет, но говорят, что он весь покрыт рыжей шерстью, словно медведь. Даже на груди и спине. Он уже три месяца провел с племенем Говорящего с Духами.

— Пленник? — Надуа понимала, что это едва ли так, ведь белых почти всегда сразу убивали.

— Нет. Посланник от техасцев. Они хотят сладких речей и дарят всем подарки. Может быть, я получу новое зеркальце взамен того, что разбила. Поедем, посмотрим на него!

— Внученька, лучше тебе не встречаться с тем белым…

— Все хорошо, каку, — перебила Имя Звезды. — Медвежонок его уже видел. Даже коснулся его, а тот и не понял, что он белый.

— Не бойся, бабушка. Я не дам ему меня украсть. Я накрою Волосы шкурой и буду держаться подальше. — Надуа взяла бабушку за хрупкое запястье, и они поехали рядом.

— Будь осторожна, малышка. Твои глаза блестят, как то белое пятно на заду твоей антилопы. От нее, конечно, было одно беспокойство, но я по ней скучаю.

— Я тоже, каку. Может быть, я когда-нибудь найду другую.

Они втроем отправились к лагерю Ос.

Пахаюка, как обычно, специально прибыл пораньше и выбрал лучшее место. На другом берегу реки по темно-серой поверхности утеса змеился водопад, разбиваясь внизу о валуны. Тучи мелких брызг питали ручеек, стекавший к реке. Летом водопад образовывал прохладную зеленую долину. Зимой же все вокруг превращалось в причудливое переплетение ледяных скульптур, и Надуа, не отходя от своего типи, могла наблюдать, как переливаются они в лучах солнечного света.

Оставив Знахарку, девочки неспешно отправились туда, где поставило свои типи племя Говорящего с Духами.

— Я хотела тебе сказать еще кое-что, когда останемся вдвоем.

— Что?

— В племени Говорящего с Духами есть две пленные белые девочки. Возможно, тебе захочется поговорить с ними. — Имя Звезды с тревогой посмотрела на сестру и подругу.

— Не знаю. Подумаю об этом по дороге.

— Тех двух девочек не приняли в семью. Почему, не знаю. Старшая уже слишком взрослая, но младшая-то нет.

Надуа понимала, что, будь она на два или три года старше, ее бы тоже не приняли. Среди Народа считалось, что в этом возрасте уже ничему нельзя как следует обучить. Эта мысль ее пугала.

— Ты их видела, Имя Звезды?

— Нет. Они только приехали. Я говорю только то, что слышала. Надуа, они — рабыни. Они не принадлежат к Народу, как ТЫ;

— Что ты хочешь мне сказать, Имя Звезды? Это значит, что им приходится больше работать?

— Это значит, что с ними могли дурно обходиться. Я хотела предупредить тебя, прежде чем ты их увидишь или заговоришь с ними. Если ты, конечно, решишь поговорить.

— Не знаю даже, смогу ли вспомнить свой прежний язык. Это было так давно.

— Они говорят по-нашему. Они провели с племенем полтора года. Прошлой зимой белые напали на лагерь Говорящего с Духами, как и на лагерь Старого Филина. Хозяин девочек спрятал их и пригрозил убить, если будут кричать. Говорят, их отец был с белыми солдатами, а им пришлось лежать тихо. Он шел сквозь пули, стрелы и пламя и просто звал их по именам. Наверное, это было ужасно. Плохо быть рабыней.

— Почему с ними так плохо обращаются?

— Они рабыни, Надуа. У белых бывают рабы?

— Да.

— И как с ними обходятся?

— Зависит от хозяев. Иногда — плохо, иногда — хорошо. Иногда хозяева просто платят людям, которые бьют рабов и заставляют их работать.

— У нас так же. Не все похожи на Разбирающую Дом и Рассвета.

Подъехав к лагерю Говорящего с Духами, Надуа заметила, что он немного отличается от лагеря Пахаюки или Старого Филина. Когда они ставили совместный лагерь две зимы назад, она еще слишком мало времени провела среди команчей, чтобы заметить разницу, но теперь она это видела. Трудно сказать, что именно заставляло ее чувствовать себя немного не в своей тарелке. Да, здесь женщины чаще вывешивали шкуры для дубления на рамы, чем прибивали колышками к земле. И здесь было больше крика и меньше смеха, что было для нее непривычно.

Но внешне лагерь казался очень похожим на тот, в котором жила Надуа.

Она принюхалась, глубоко втянув носом воздух. Что это? Хлеб! Пшеничный хлеб. И кофе — такого сильного запаха в своем лагере она никогда не чувствовала, хотя там его обычно хоть кто-нибудь да варил. Где они раздобыли муку? Должно быть, привезли белые. Почему-то ей стало не по себе. Деревня походила на обычную деревню команчей, но отличия были настолько тонкие, что воспринимались вначале на уровне чувств. Распознав запах пекущегося хлеба, Надуа обратила внимание и на то, что здесь чаще встречались женщины в матерчатых кофтах и было больше лент.

— Натяни поглубже, прикрой лицо. — Имя Звезды протянула руку и поправила бизонью шкуру Надуа, накинутую на манер капюшона, прикрывавшего волосы и лицо.

Привязав лошадей к дереву, они спешились и двинулись через толпу.

— А где белые девочки?

— Не знаю.

— Ты же о них, кажется, знаешь все. Имя Звезды.

— Олениха.

— А…

Подруга Разбирающей Дом Олениха иногда узнавала о событиях до того, как они происходили. И нередко украшала известия собственными домыслами.

И тут девочки увидели того, кого искали. Она несла с реки воду. Несмотря на зимний холод, у нее не было даже шкуры, чтобы накинуть на плечи. Запястья, торчавшие из изорванных в клочья рукавов, напоминали веточки. Лицо и голова, руки и ноги были покрыты синяками и кровоточащими ссадинами. Выжженные волосы на голове торчали клочьями, нос был обуглен до кости, а плоть с внутренней стороны ноздрей выгорела полностью. Лицо от побоев распухло и приобрело лиловый цвет.

Она хромала и покачивалась под тяжестью бурдюка с водой. И тут она повернула голову и посмотрела в их сторону. В возрасте четырнадцати лет Матильда Локхарт выглядела старухой, ходячим кошмаром. Надуа почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она развернулась и побежала.

Она бежала не останавливаясь до самого дерева, к которому была привязана Ветер, и дрожащими руками еле развязала узел.

К своему лагерю она неслась галопом и плакала не переставая. Больше она никогда не пыталась увидеть белых девочек. И никогда даже не приближалась к лагерю Говорящего с Духами.

Типи совета Говорящего с Духами было переполнено. Здесь собрались гражданские и военные вожди всех шести зимовавших вместе племен. В центре, напротив входа, на почетном теплом месте восседал Ной Смитвик. Ной уже давно жил в Техасе. Еще десять лет назад он был кузнецом в самом первом поселении Стивена Остина.

Собрание индейцев в типи совета напомнило ему холостяцкие вечеринки, которые он с приятелями закатывал в Остине. Они называли их праздниками любви и требовали, чтобы каждый играл свою роль. Трехногий Вилли изображал менестреля, отбивая ритм своей деревяшкой и играя на банджо. Ной подыгрывал ему на скрипке. «С другой стороны, — размышлял Ной, — пожалуй, это больше напоминает карточную игру у старика Винсенте Падильи». Как бы то ни было, Ной чувствовал себя в своей стихии. Его огромная кустистая борода нависала над рубашкой и выполняла роль салфетки, пока он ел жирное тушеное мясо. Еда была в изобилии. Женщины вереницей подносили в типи все новые котелки с тушеным мясом. Ной громко рыгал, одурев от такого количества мяса, табачного дыма и запаха немытых тел в тесноте типи. Он был привычен ко всем этим запахам, но не в такой концентрации. Ему показалось, что даже воздух здесь можно было бы резать ножом, накалывать и есть.

Он обернулся к сидевшему рядом угрюмому делавару:

— Джим, передай Говорящему с Духами, что еда очень вкусная. Спроси, не было ли там еще чего, кроме бизоньего мяса.

Джим Шоу был сама элегантность. Из всех индейцев, виденных Смитвиком, он был единственным, чьи леггины выглядели так, будто их шил лондонский портной. Он говорил на английском, испанском и шести индейских языках. И следы читал на зависть любому волку. А коли нужда заставит, так и сухарей мог насушить. В пограничье такому всегда найдется работа.

Джим сразу понял, куда клонит Ной:

— Все в порядке: команчи собак не едят.

Санта-Ана протянул мясистую руку и дотронулся до бороды Смитвика, что-то приговаривая. Раздался взрыв хохота.

— Что он сказал?

— Он сказал, что у белоглазого очень красивая борода. Он хотел бы иметь такую же.

— Поблагодари его.

— Ты уверен? Он хотел бы иметь такую же, чтобы повесить на свой щит. Хочет узнать, правда ли, что у тебя волосы по всему телу. Получился бы очень эффектный скальп. Им нравится снимать такие целиком. Я как-то видел — с ушами и со всем прочим.

— Тогда не благодари его. Что он теперь говорит?

В течение трех месяцев, проведенных у Говорящего с Духами, Ной изъяснялся в основном по-испански. За Джимом Шоу он послал только тогда, когда потребовалась помощь в деликатных маневрах, необходимых, чтобы собрать этот совет. Три месяца он провел в лагере команчей один в качестве гостя Говорящего с Духами. И ему здесь нравилось. Но теперь все зависело от того, как хорошо Шоу знает команчей и язык жестов.

— Санта-Ана хочет знать, нравится ли твоя борода женщинам в постели. Она их не щекочет?

Ной попытался вспомнить, когда в последний раз спал с белой женщиной. Кто бы ни прозвал пенатека Теньювит, Гостеприимным, этот человек знал, о чем говорил. В некоторых отношениях команчи были внимательнее и щедрее христиан.

Женщины проскальзывали под стеной его типи поздно ночью. Для парочки из них это был настоящий подвиг — эти красотки прерий были на добрых полсотни фунтов тяжелее самого Смитвика, а он был мужчиной видным. Они уходили еще до рассвета, и он так и не узнал их имен. Но Говорящий с Духами всегда по утрам с широкой улыбкой осведомлялся у Ноя, хорошо ли тот спал. Грязный беззубый старый козел! Если он и не подсылал их сам, то уж наверняка знал, что они приходили. Ною даже стало любопытно, какие россказни о нем ходят по лагерю. Впрочем, женщины были куда более безопасной темой для беседы, чем использование бород в качестве украшений.

Он уже давно понял, что среди команчей краткость не почитается за добродетель, поэтому принялся за пространное перечисление всех достоинств индейских женщин. Завершил он выводом, что недостаток у них только один: они так много хихикают из-за его бороды, что заниматься с ними любовью довольно затруднительно. Кожаные стены типи сотрясались от хохота, когда он рассказывал одну за другой истории из своей жизни.

Роль рассказчика была для Ноя привычной, а технику он отточил, наблюдая за команчами. В том, что касалось историй, они не уступали даже самым искусным техасским баечникам, а уж с техасцами могли потягаться немногие. Когда дела шли так плохо, что уже ничего нельзя было изменить, они начинали шутить по этому поводу. Между техасцами и команчами было много общего: и те и другие крепкие, изворотливые, упрямые и всегда готовые посмеяться над собой.

— Парни, — сказал он, заканчивая последнюю историю, — я даже пытался подвязывать бороду, ну как вы перед боем своим коням подвязываете хвосты. Но малышка так рассмеялась, что моя крепкая сосна, — он размашистым жестом указал на свою промежность, — поникла, будто засохшая маргаритка в жаркий день.

Он согнул в локте руку, а потом дал ей безвольно упасть на бедро раскрытой ладонью вверх. Его рука еще раз чуть приподнялась, дрогнула и снова упала, будто мертвый зверь. Публика засвистела, зааплодировала, закричала и принялась топать ногами по земляному полу. Сморщенный старый черт, сидевший возле Санта-Аны, расхохотался так, что подавился. Санта-Ана хлопнул Старого Филина по спине, едва не свалив его на пол.

— Что же ты совсем не отрежешь бороду? — спросил Санта-Ана, не переставая колотить Старого Филина.

— Отрезать?! — Ной прикрыл бороду обеими руками, глядя выпученными от ужаса глазами. — Отрезать бороду?! Парни, вы бы еще попросили меня отрезать кое-что не менее дорогое.

Он снова широким жестом показал на скрещенные ноги, намекая на то, что было между ними.

— Борода — это моя сила и мой талисман.

Окружающие согласно хмыкнули — это им было понятно.

— Расскажу я вам одну историю о великом воине, который жил давным-давно. Так давно, что даже Говорящий с Духами еще не родился. И даже папаша его об этом еще не помышлял, как говорят в Техасе. Звали этого воина Самсон, и у него была самая роскошная грива волос. — Ной теперь разогрелся как следует и едва не забыл, зачем он здесь.

Остальные, казалось, тоже забыли и восхищенно слушали его, несмотря на позднюю ночь.

Когда Ной закончил рассказ о Самсоне и Далиле, Говорящий с Духами вытащил богато украшенную церемониальную трубку. В типи повисла тишина. Добродушные и веселые псы превратились в голодных волков. Оранжевые отблески пламени играли на угрюмых, словно выточенных из камня лицах, подчеркивая их суровые черты.

Ной оглядывая их, не нарушая молчания во время церемонии раскуривания трубки. Он вспоминал часы, проведенные среди воинов племени Говорящего с Духами, о том, как он стоял возле костра и играл для них на скрипке, пока три или четыре собаки спали у его ног. Женщины, дети, да и воины, смеялись, хлопали, топали и отплясывали что-то похожее на джигу.

Но вот настало время для настоящего дела, и Ной перевел дух. Он был здесь один в полной власти людей, с которыми вел войну. Пусть даже Говорящий с Духами и рассказал ему об обычае, о том, что любой, кто попросил Народ о гостеприимстве, даже враг, имеет право на такой же прием, как друг или родственник. Говорящий с Духами рассказал, что во время переговоров обеим сторонам гарантируются безопасность и хорошее обращение. Ной понимал, что почти наверняка здесь были и те, на чей спящий лагерь он напал, пытаясь перебить их людей. Его слабо утешал тот факт, что эти люди тоже нападали на его соплеменников и творили с ними вещи и похуже убийства. «Господи, надеюсь, мы, белоглазые, для них все на одно лицо».

Именно Говорящий с Духами предложил собрать этот совет и представил белого посла, поэтому он первым и заговорил. Прежде чем начать, он сделал глубокую затяжку. Волосы его уже начали седеть, и это был первый лысеющий команч из когда-либо виденных Ноем. Он напоминал полуощипанного цыпленка. Его ноги были затянуты в леггины и мокасины, а набедренная повязка была такая длинная, что почти волочилась по полу, когда он стоял. Тщедушный торс его был закрыт нагрудником из полых костей на шнурах. Казалось, что вес доспеха тянул вождя к земле. Голос Говорящего с Духами был высоким и дребезжащим. Говорил он долго, а Шоу бормотал на ухо перевод. Наконец вождь подошел к самому главному, едва не срываясь на крик:

— Мы ставили типи в этих рощах и подвешивали колыбели на этих ветвях с незапамятных времен. Когда дичь уходит, мы разбираем типи и уходим, не оставляя следов, отпугивающих ее. И потом она возвращается. Но белые приходят и срубают деревья, строят дома и заборы, и бизоны пугаются. Они уходят и больше не возвращаются, а индейцы остаются страдать от голода. А если мы пойдем вслед за дичью, мы нарушим границы охотничьих угодий других племен, и начнется война. Индейцы не созданы для работы. Если они построят дома и попробуют жить как белые люди, они все умрут. Если белые люди проведут черту, определяющую границу их территории, и будут держаться по свою сторону от этой черты, красные люди не станут им досаждать.

Вот она — главная проблема, прекрасно сформулированная невежественным дикарем. Черт! Они хотят свою землю и право охотиться на ней без помех. Разумное желание, но невыполнимое. Ламар не согласится ни на какие границы, мешающие техасцам забрать столько земли, сколько они пожелают. Он мечтает распространить Техас до самого Тихого океана, и плевать ему на тех, кто стоит на пути. Да даже если бы он и согласился на границу, грош цена такому договору. Как там сказал Сэм Хьюстон? «Если построить между техасцами и индейцами стену в тысячу миль длиной и сотню футов высотой, техасцы найдут способ перебраться на другую сторону». Такой договор ожидает судьба всех предыдущих. Индейцы отдавали, белые брали. На месте команчей он, возможно, и вовсе не стал бы обсуждать требования, не говоря уже о том, чтобы с такой торжественной серьезностью высказываться о них.

Один за другим вставали прочие вожди, долго распространяясь о любви команчей к техасцам, и каждый не забывал спросить: «Кстати, посланец привез новые дары?»

Хуже всего была необходимость жить в одной деревне с Матильдой Локхарт и ее шестилетней сестрой. Он видел взгляд Матильды, умолявший о помощи, и знал, как мучается семья девочек. Он пытался выкупить их, но хозяин не хотел с ними расставаться. Ной не решился настаивать, чтобы не лишиться содействия Говорящего с Духами. Собрать на переговоры всех вождей и добиться освобождения всех пленников было намного важнее, и он не мог поставить договор под угрозу из-за этих двух девочек. Но воспоминание об увиденном придало ему решимости встать и снова повторить требования техасцев:

— Техасцы хотят мира с красными братьями.

«Ну хоть это-то точно правда».

— Их очень печалят смерть и кровопролитие. Их очень печалит то, что у них забирают детей и обрекают на жизнь вдали от семей. Они не могут испытывать в своем сердце любовь к красным братьям, Народу, пока разлучены со своими детьми. Отец Ламар просит вас встретиться с его военным вождем в Сан-Антонио и привезти с собой всех белых пленных, чтобы вернуть их родным и близким.

Вот к трубке потянулся сморщенный старичок, прежде сидевший молча, напоминая тощую и недовольную гаргулью. До сих пор Ною казалось, что он попал сюда по ошибке. Возможно, это чей-то любимый дедушка, престарелый родственник, которого держат в доме из милосердия.

Старый Филин сделал глубокую затяжку, втянув щеки так, что показалось, будто они вот-вот соприкоснутся. Затем он поднялся, громко хрустнув суставами. Набедренная повязка свисала между кривых ног. После получаса бессвязной болтовни он наконец перешел к делу:

— Сколько мы себя помним, мы брали на войне пленных. Мы поступаем так, потому что и наших детей отбирают. Таков обычай. В типи Народа часто звучит плач женщин, скорбящих по умершему ребенку. У наших женщин Недостаточно детей. Дети нужны нам, чтобы наш народ мог расти и процветать. А у вас, техасцев, детей больше чем нужно. Поэтому мы крадем их, растим как своих собственных и любим их.

Ной сдержался, чтобы не напомнить ему, что Матильду Локхарт здесь никто не любит. Но он не решился прервать старика. Да и никто не решился. А пока старик говорил правду.

— Если нам придется расстаться со своими белыми детьми, это причинит огромные страдании. Скорбящие матери и Отцы, дяди и тети, сестры и братья, родные и двоюродные, деды и бабки — всем нужно будет возмещение за скорбь. И за рабов тоже должно быть уплачено. Говорят, у вас точно такой же обычай. Что же Белый Отец, Ламар, заплатит нам за наших детей и рабов? Нам нужны будут лошади, мулы и одеяла. Много ножей и ружей, свинца и пороха, кремней. А еще кофе, сахар, зеркальца и ткани для женщин. Моей жене очень нравятся пестрые мексиканские шали, а я уже слишком стар, чтобы поехать и украсть такую шаль. Когда моя лошадь бежит слишком быстро, я начинаю ворчать. — Он ощупал пальцами распухшие от артрита локти. — Мне нужна дюжина таких шалей и дюжина белых курток, вроде той, что сейчас на мне.

С торжественным видом Старый Филин пустился в перечисление невозможно длинного списка товаров, которые его народ хотел бы получить в уплату. Закончил он роговыми расческами, напильниками, индиго и киноварью, латунной проволокой и шелковыми носовыми платками.

Ной совершенно не знал Старого Филина, и уж тем более не знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что над ним издеваются. Иногда этого не понимали даже люди, знакомые со Старым Филином всю жизнь. Старый Филин не собирался ни участвовать в этих переговорах, ни расставаться со своим внучатым племянником. Но он был не так глуп, чтобы прямо отказаться от переговоров, причем по личной причине. Таким образом он раздувал в других искру жадности, надеясь сорвать переговоры. Он требовал больше лошадей, чем их было в Техасе, по крайней мере во владении поселенцев. Он намеренно создавал препятствия.

Ной старался с бесстрастным видом слушать Старого Филина, но в то же время лихорадочно придумывал ответ. Он мог предложить им дары, но никакой оплаты. Да и даров было бы немного. Он помнил, как от одного только предложения побагровело лицо Ламара. Тот принялся стучать кулаком по столу, подкрепляя ударом каждое слово:

— Мы не позволим дикарям нас шантажировать! Мы ничего им не заплатим. Мы не позволим торговать нашими женщинами и детьми, как скотом. Просто привези команчей сюда, Смитвик, — сказал Ламар тихим и от того еще более пугающим голосом. — Просто привези их сюда, и мы с ними все уладим.

«Просто привези их». Ной понимал, что действовать придется осторожно. Но не успел он открыть рот, как встал второй человек, оказавшийся на совете словно по ошибке. Если Старый Филин выглядел как чей-то замшелый дед, то этот казался мальчишкой, которому в самую пору играть со сверстниками. Как можно было воспринимать этого мелкого разбойника всерьез? С Бизоньей Мочой ему тоже прежде встречаться не приходилось. Бизонья Моча предпочитал говорить по существу, не теряя времени и направляя удар по самому больному месту:

— Мы, Осы, не имеем дел с белыми. Они приносят болезни тела и, хуже того, болезни души. Мы видели, что творит с рассудком человека их глупая вода. Мы видели, что делает их болезнь с лицами наших детей. Мы видели воинов, продающих свое мужество за сладкий сахар белых. В прошлом году Говорящий с Духами заключил договор с техасцами. Он рассказал нам. Он сказал, что Народ не должен никак досаждать поселенцам. Народ не должен нападать. Народ должен торговать только с торговцами от правительства. Народ должен нести наказания по законам техасцев. Народ должен сражаться с врагами техасцев. А что же техасцы? Несут ли они наказания по нашим законам за преступления против нас? Ведут ли их торговцы честную торговлю? Сражаются ли техасцы с нашими врагами? Оставляют ли они нам наши земли? Нет! Они этого не делают. Осы не настолько глупы, чтобы ждать, что на этот раз белые поступят иначе. От их сладких речей один вред. Мы получим то, о чем говорил Старый Филин. Но мы заберем это силой!

Бизонья Моча резко сел, и по типи разнесся приглушенный ропот.

Пахаюка сидел молча, с недовольным видом. Как и Старый Филин, он знал, что жена его племянника будет вне себя от горя, если у нее отберут белую дочь. И ему хватало ума не соваться в город белых. Он вместе со всем племенем видел, что способна натворить оспа, и боялся этого. А еще он боялся того, что с ним сделает Знахарка, если он продаст Надуа. Покоя он уж точно лишится. С другой стороны, тогда все эти дары уйдут другим вождям и их племенам. Это возвысит их в глазах соплеменников. Пахаюка стоял перед трудным выбором, но мнение Бизоньей Мочи возобладало.

Лишь с первыми бледными отсветами рассвета на черном ночном небе совет наконец разошелся. Все племена согласились последовать весной за Говорящим с Духами в Сан-Антонио, все, кроме Старого Филина, Санта-Аны и Ос с Пахаюкой и Бизоньей Мочой. Говорящий с Духами сказал, что с ним придут и те, кто зимовал в других местах. Индейцев-пенатека будет больше, чем те шесть племен, что были представлены на этом совете. Это будет самая большая группа гражданских и военных вождей команчей, собравшихся для встречи с белыми. Смитвик был доволен. Возможно, все же удастся заключить мир.

Глава 30

В конце марта тысяча восемьсот сорокового года, спустя четыре месяца после совета с Ноем Смитвиком, Пахаюка и Бизонья Моча вновь оказались на гребне высокого холма, откуда хорошо был виден раскинувшийся у подножия город. На этот раз — Сан-Антонио. На окраине города все еще лежала в руинах миссия Аламо. Неподалеку расположились типи Говорящего с Духами и пришедших с ним двенадцати вождей, а также их семей. Они знали, что переговоры, сладкие речи могут затянуться надолго, но на это время они будут в безопасности.

Лагерь вождей был почти пуст. Все собрались в центре города. Команчи и техасцы слонялись по площади возле построенного из известняка небольшого здания суда, отведенного под переговоры. Яркое мартовское солнце, казалось, выбелило блестящие каменные и глинобитные стены. Городские площади были покрыты слоем серой пыли, взметаемой подолами длинных платьев белых женщин. Более короткие и пестрые юбки мексиканок трепетали на ветру. Поглазеть на диких индейцев, мирно разгуливавших по городу, собралась огромная толпа.

Техасцы подбрасывали в воздух монеты, по которым мальчишки-команчи стреляли из своих игрушечных луков. Жены вождей были разодеты в лучшие одежды, на расшитых бахромой пончо весело перезванивали колокольчики. Время от времени кто-нибудь из женщин хватался за юбку техасской женщины и подолгу не отпускал ее, ощупывая ткань и обсуждая ее с подругами.

В нескольких милях к юго-западу от города, возле реки, Пахаюка и Бизонья Моча могли разглядеть огромный лагерь шести племен, представленных на переговорах. Среди деревьев виднелись кончики шестов типи, украшенные перьями и лентами. Казалось, будто среди бледно-зеленой завесы пеканов и сверкающих розовых лоскутов багряника пробивается новая листва. Окружающие холмы были усыпаны тысячами пасущихся лошадей.

— Может быть, стоило пойти с Говорящим с Духами? — На широкое лицо Пахаюки было жалко смотреть — когда все закончится, другие вожди станут похваляться подарками и украшениями.

— Нет, мы поступили правильно, — ответил Бизонья Моча, разглядывая зеленые холмы. — Мне было видение. Бизон прошел мимо меня. Одинокий бизон, медленно шедший к северо-западу. Мы должны пойти за ним.

— У меня тоже были дурные предчувствия по поводу этих переговоров. Но если мы ошиблись?

— Если мы ошиблись, просто устроим несколько набегов. Белые сами придут к нам, чтобы заключить мир, и ты получишь свои дары.

— Наверное, так и будет.

— Раньше это всегда действовало. Плохие индейцы получают подарки. У хороших индейцев отбирают земли. Погляди, что стало на севере с уичита и чероки. Они пытались жить в мире, а техасцы их просто перебили. Они даже не потрудились убрать тела с поля боя, когда на нем появились люди с палками, которые делят землю.

Пахаюка буркнул что-то в ответ. Они постояли так еще немного, а потом развернули коней и спустились по склону к лагерю, расположенному в тридцати милях от города.

Гонсалес, переводчик, нервно наблюдал за тем, как двенадцать военных и гражданских вождей, возглавляемые Говорящим с Духами, вошли в здание суда. Команчи небрежно несли оружие под накидками из шкур, вышагивая с высокомерным спокойствием. Но оба уполномоченных президента Ламара были возбуждены. Враждебность исходила от них волнами, словно марево, поднимавшееся над прерией. Лучше бы индейцы вообще не привезли на переговоры ни одного пленного, чем вернули одну-единственную Матильду Локхарт, да еще в таком состоянии. Команчи не понимали, какое впечатление на белых произведет вид искалеченного лица и тела несчастной девочки.

Даже Гонсалес, сам побывавший в плену, не понимал, насколько плохо дело. Он не знал, что месяц назад, когда Говорящий с Духами заявился вместе с парой вождей, чтобы просить о перемирии, военный министр Джонстон был готов его убить. Удержало Джонстона лишь то, что индейцев было слишком мало, чтобы это что-то изменило. Переговоров не будет. Будет ультиматум, список требований, которые вожди должны будут выполнить, чтобы обрести свободу. Они останутся здесь заложниками.

А ведь пенатека пришли с собственными требованиями. Они искренне верили, что с ними будут говорить, как с равными. По обе стороны стола переговоров оказались дети, играющие со спичками и не знающие, на что способен огонь. Будет чудом, если в этой комнатушке все не закончится взрывом.

— Dios те bendiga![8] — истово перекрестился Гонсалес.

Потом он поднялся вслед за полковником Фишером по шаткому крыльцу и вошел в тяжелую дверь, которая со стуком затворилась за ним. Снаружи вдоль стены выстроилась дюжина солдат с блестящими новенькими карабинами.

В здании суда с крошечными зарешеченными окошками было нечем дышать. Если бы ненавистью можно было питаться, то отсюда никто не ушел бы голодным. Гонсалес был не из дураков — он остался стоять у двери. Полковник Фишер жестом прервал обмен любезностями и с места в карьер перешел к главному вопросу:

— Где остальные пленники? Мы знаем, что их у вас больше. Мы должны получить их всех, прежде чем продолжим переговоры.

Говорящий с Духами встал и выступил из круга раскрашенных вождей, бесстрастно восседавших в центре пустой комнаты. Вытянув перед собой морщинистую руку, словно успокаивая разбушевавшиеся воды, он высказал мнение своего народа. Он уже понял, что эти люди совсем не похожи на его доброго приятеля Ноя, и также обошелся без вступления:

— Наши сердца тяжелы оттого, что мы не можем сегодня вернуть других пленных. Многих удерживают те племена, которые не прислали вождей на переговоры. Но я лично постараюсь убедить их вернуть пленников. Для этого вы должны дать мне вещи, которыми я смогу за них расплатиться.

Говорящий с Духами нараспев перечислил по памяти список даров, длиною не уступавший тому, который озвучил Старый Филин. Он рассчитывал выкупать пленных по одному и получить за них больше, чем если бы отдал их всех сразу.

— Мы хотим жить в мире с белыми братьями. Мы укажем путь тем красным братьям, в чьих сердцах нет такой любви, как в наших. Мы расскажем им о вашей щедрости и вернем вам ваших людей. Вы довольны таким ответом?

Говорящий с Духами закончил речь дребезжащим голосом и царственно уселся, качнув набедренной повязкой. Гонсалес перевел его слова, а старый вождь внимательно слушал. У Говорящего с Духами неплохо бы получилось играть в покер. Но не блестяще. На его лице мелькнуло выражение удовлетворения, словно от хорошей комбинации карт.

Полковник Фишер выкрикнул команду, и дверь отворилась. Двенадцать солдат вошли и выстроились вдоль стены, взяв карабины наизготовку. Вожди беспокойно заерзали.

— Скажи Говорящему с Духами, что, пока пленные, все до единого, не вернутся, он вместе с другими вождями останется у нас в плену, — распорядился полковник Кук, второй уполномоченный.

Жирное смуглое лицо Алирио Гонсалеса побледнело от ужаса.

— Senor Согопеl[9], я не могу. Они нас всех перебьют.

— Говори, черт бы тебя побрал!

— Не могу, mi coronel[10].

— Говори, или я сам тебя пристрелю! — Терпение Кука лопнуло.

Положив руку на задвижку, Гонсалес выпалил перевод, выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь. С громким топотом он бросился через крыльцо под звуки выстрелов, боевых кличей и воплей.

Дверь снова распахнулась, и в проеме возник Говорящий с Духами. Он постоял секунду, вытянув руку, словно чтобы заговорить, и рухнул. Он лежал неподвижно, вытянувшись в полный рост, заливая сухой деревянный пол кровью из раны на затылке.

Англичане и мексиканцы Сан-Антонио замерли в изумлении, но команчи среагировали мгновенно. Первым пал окружной судья — крошечная детская стрела пронзила его выцветший черный сюртук чуть выше сердца. Из-под длинной бахромы женских пончо блеснули ножи. Техасские женщины с криками бросились бежать во все стороны, взметая длинными юбками облака пыли. Солдаты, расположившиеся поблизости, открыли огонь по семействам команчей, пытавшимся покинуть двор возле суда. Но их пули попадали не только во врагов. Вскоре люди начали запинаться о лежащие в грязи тела и падать прямо под ноги толпе.

Индейские мальчики вместе с воинами пытались прикрыть отступление женщин и детей, но оказались в ловушке в каменном лабиринте города белых. Те из техасцев, кто был без оружия, бросились за своими ружьями. Бой превратился в охоту на каждой улице, у каждого дома. Двое подростков спрятались в летней кухне, и вскоре ее окружила плотная толпа кричащих мужчин. Кто-то притащил бочонок скипидара и облил стены и крышу. Другой человек спокойно поджег строение сигарой. Когда огонь разгорелся и жар стал невыносимым, мальчишки, кашляя и задыхаясь, выскочили наружу. По обе стороны от двери их уже поджидали техасцы с топорами наготове.

Когда пыль улеглась и крики утихли, подсчитали потери: семеро белых были убиты, а десять — тяжело ранены. Погибли тридцать три индейца, а двадцать семь женщин и детей, многие из которых были ранены, согнали в городскую тюрьму. Одну из женщин, жену Говорящего с Духами, освободили в тот же день. Она должна была доставить послание.

— Гонсалес, скажи ей, пусть передаст своим: они получат семьи своих вождей, когда вернутся белые пленники. — Лицо полковника Фишера было суровым и торжествующим, словно у отца, только что наказавшего детей.

Теперь все получилось так, как он того и хотел. Эти люди понимали только язык силы. Гонсалес устало закрыл глаза. Белые пленники. Всегда только белые пленники. Коротышка-мексиканец знал, что Фишеру нет дела до соплеменников переводчика. Мексиканские женщины и дети тоже страдали. Некоторые из них были из тех семей, чьи мужчины сражались плечом к плечу с техасцами во время революции. Но, разумеется, дела до них было не больше, чем до чернокожих пленников. Гонсалес снова попытался урезонить обоих уполномоченных:

— Senor Coronel, я не думаю, что это удачная идея…

Полковник был готов взорваться. Его лицо покраснело. Этот тупой мелкий мексикашка осмелился перечить ему, человеку, прижавшему к ногтю всех южных команчей!

— Мы платим тебе не за твои мнения, Гонсалес! Переводи! Скажи, что на решение у них есть двенадцать дней! Если пленники к тому времени не вернутся, мы перебьем семьи вождей.

Переубеждать человека, облеченного властью и уверенного в том, что нет нужды задавать вопросы, раз у него есть все ответы, было делом безнадежным. Гонсалес прожил среди команчей пять лет. Он знал, как они ответят на ультиматум. Но его никто не спрашивал. Он пожал плечами и перевел речь полковника.

Жена Говорящего с Духами выслушала перевод с безразличным видом. Она бы легко обыграла собственного мужа в покер. На ее широком морщинистом лице не отразилось ни единой эмоции. Она приняла предложенный ей мешочек с едой, села на лошадь и медленно поехала на северо-запад, в сторону поросших деревьями холмов, по направлению к лагерю.

— Прошу выплатить мне причитающееся немедленно, mi coronel, — произнес Гонсалес и еле слышно добавил по-испански: — Все тридцать сребреников.

— Получишь через несколько недель. Мы должны направить письменный запрос на оплату и передать его законодателям. На это требуется время, а у нас есть более важные дела.

Последние слова Кук сказал уже в спину Гонсалесу. Переводчик оседлал ослика и поехал прочь из города к своей крошечной ферме.

Громко рыдающая жена Говорящего с Духами подъехала к крайним типи огромного лагеря. Ее руки были изрезаны в знак скорби, а спина лошади вымокла от крови. Команчи окружили ее, подхватывая плач по мере того, как известие распространялось. Всю ночь слышались крики; мужчины сидели, раскачиваясь вперед и назад, плача и стеная под накидками из шкур. Когда наступило утро, три женщины были мертвы — в скорби они порезали себя до смерти. Потом начался забой лошадей. Такой масштабной скорби не бывало уже много лет, а с катастрофами такого масштаба пенатека не сталкивались еще никогда.

Они потеряли почти всех своих предводителей. Два дня ушло на то, чтобы забить мулов и лошадей, принадлежавших вождям. Их крики смешивались с криками команчей. Наконец трупы животных усеяли все вокруг, и к звукам смерти начал примешиваться и ее запах. Деревня походила на разграбленный город. Оставшиеся без руководства воины бросились мстить жителям города. Зараженные их истерикой женщины обратили свой гнев на несчастных пленников, которые не были приняты в племя. Всех их, детей и взрослых, раздели и привязали к кольям, вбитым в каменистую землю. Их пытали всю ночь, смеясь над их криками и мольбами о милосердии.

Рассевшись вокруг пленных на корточках, словно вороны над падалью, женщины срезали с них плоть, кромсали и калечили. В конце концов их медленно сожгли заживо, начав с раздробленных и раздавленных пальцев на руках и ногах. Вместе с остальными под холодной луной погибла в ужасных мучениях и шестилетняя сестра Матильды Локхарт. С ними же умерла и любая надежда на мир и доверие между техасцами и команчами-пенатека. В последующие месяцы обе стороны глядели друг на друга через стену ненависти, куда более высокую и прочную, чем известняковые стены Сан-Антонио. Теперь команчи стали совершать набеги не ради забавы, не ради добычи и даже не ради обороны. Они жаждали крови.

Разбивая деревянной мотыгой комья сухой каменистой серой почвы, Гонсалес понимал, что ему не следовало выходить в поле. Он знал, что по холмам вокруг Сан-Антонио рассеяны отряды команчей, которые в ярости были готовы убить, бесцельно и беспощадно, любого беззащитного глупца. Но со дня бойни в здании суда прошло уже два месяца. Одной из белых пленниц удалось избежать гибели от рук команчей и пробраться в Сан-Антонио. Так горожане узнали об обугленных телах, усеявших холмы вдоль реки, но они не могли добраться туда, чтобы похоронить погибших. Не смогли они и заставить себя подвергнуть той же участи индейцев, оказавшихся в их руках. Не желая убивать заложников, военные позволили разобрать их по домам Сан-Антонио, чтобы сделать из женщин прислугу. Но женщины и дети команчей поодиночке ускользали из города и возвращались к своим племенам.

Была весна и уже близилось лето. Гонсалес понимал, что если не засеять поле, то и собирать будет нечего, и тогда вся семья будет голодать. За услуги переводчика правительство с ним до сих пор не расплатилось. Если он засеет поле сейчас, осенью у жены и детей хотя бы будет еда и что-нибудь на продажу. Если, конечно, команчи дадут им собрать урожай.

Жена и дети Гонсалеса укрывались в городе. Без них однокомнатный хакаль — хижина из кривых можжевеловых ветвей — казался совсем заброшенным. В окне без стекол чуть колыхалась драная выцветшая занавеска. Деревянная ставня, висевшая на одной петле, постукивала на ветру. Внезапно Гонсалес услышал другой звук: топот копыт донесся раньше, чем над гребнем холма, словно из-под земли, выросли наконечники копий. За ними показались головы воинов и их лошадей. Гонсалес обернулся и с мотыгой наперевес приготовился к бою.

Тем вечером он не вернулся к семье, а наутро вооруженный отряд мексиканцев вышел из города, чтобы привезти то, что осталось от его тела.

Он стал последним погибшим на этой территории. Пенате-ка покинули холмистую местность, по которой странствовали две сотни лет. Жители Сан-Антонио вернулись к повседневной жизни, радуясь тому, что «бойня в Доме Совета», как прозвали эту резню, наконец-то завершилась. Теперь они могли похоронить обугленные тела, полуприсыпанные землей. Они были довольны, что команчи признали поражение и ушли на север. Техасцы были уверены, что больше их никто не побеспокоит.

Лагерь Пахаюки распух еще больше из-за беженцев с юга. Каждый день прибывали все новые и новые команчи с обрезанными волосами и искаженными скорбью лицами. Они были в отчаянии и боялись, что никогда не смогут заменить вождей, которых потеряли. Они потянулись к Осам, чтобы обратиться за помощью к единственному оставшемуся вождю пенатека, способному повести их в бой. Пока изможденные женщины ставили типи, мужчины направились прямиком к жилищу Бизоньей Мочи. Те, кто не вместился в типи, расселись на корточках возле входа, покуривая трубки и дожидаясь решения совета. Переговоры шли три дня, но в окончательном решении никто не сомневался с самого начала. Команчи уже готовились к войне. Им не нужно было ждать, пока Копье проедет по лагерю с официальным объявлением.

Слух незаметно расползся по лагерю, несмотря на завесу тайны, окружавшую совет. Позор и скорбь будут смыты кровью белых. Настроение в лагере стало меняться от отчаяния к мрачному воодушевлению. Непрерывно, день и ночь, били барабаны. Охотничьи отряды отправлялись каждый день и в изобилии привозили мясо. По всей деревне вырос частокол сушильных стоек. Женщины собирались возле своих типи, чиня и украшая лучшие наряды своих мужчин. Они чистили их, втирая белую глину, оставляя ее сохнуть, а затем счищая щетками. Мужчины ремонтировали свое снаряжение, и повсюду стоял едкий запах клея. Лагерь гудел от песен воинов, каждый из которых призывал своих собственных духов помочь в предстоящей битве.

Скрыть участь пленников, умерших в мучениях под полной луной в ту страшную ночь на окраине Сан-Антонио, было невозможно. Двух белых мальчиков пощадили — их семьи отказались с ними расстаться. Они и рассказали Надуа и Имени Звезды, что произошло. Надуа вернулась в свое типи, одеревенев от ужаса. Она не в силах была даже говорить о том страхе, который ее охватил, но Знахарка почти сразу это заметила:

— Что случилось, малышка?

— Двое тоси туйнапа, белых мальчишек, рассказали мне об убийстве белых пленников.

— Ты же не думаешь, что тебя тоже убьют?

— Откуда мне знать? Они ненавидят техасцев. У них есть на то причина. А я тоже из техасцев.

— Нет, малышка. Ты не из техасцев. Ты — нерм, одна из Народа. Никто не причинит тебе вреда. Никто не смотрит на тебя с ненавистью. Твоя большая семья — это Осы, а Осы — самые сильные среди пенатека. Здесь ты в безопасности.

И все же ей было тревожно ходить по лагерю, занимаясь повседневными делами. Она редко куда-то выходила без Имени Звезды или кого-то из семьи. Она не мыла волосы и втирала в них жир, чтобы они стали темнее. Она ходила опустив глаза и избегала незнакомцев. В конце концов через два дня Имени Звезды это надоело:

— Надуа, перестань всех бояться. Ты не виновата, что ты белая. И никому, кроме тебя, нет до этого дела.

— Мне кажется, что все на меня глазеют.

— Ну и что с того? На Ищущую Добра тоже глазели, помнишь? Но она же не ходила сгорбившись и уткнувшись носом в землю. Она всегда ходила с высоко поднятой головой. Ты — одна из команчей, а команчи — гордый народ. Они не вешают головы, как людоеды-нерматека. Подними голову!

Надуа вздернула подбородок, но глаза продолжали беспокойно бегать из стороны в сторону.

— Посмотри мне в глаза и скажи: «Я — нерм, одна из Народа». Говори!

— Я — нерм, одна из Народа.

— Повтори! Так, чтобы было понятно, что ты это всерьез.

— Я — нерм, одна из Народа.

— Громче!

— Я — нерм! — Окружающие обернулись в их сторону.

— Вот и веди себя как полагается.

— Хорошо, Имя Звезды. — И они под руку пошли по лагерю, как обычно, одетые совершенно одинаково.

Спустя пару часов они возвращались в лагерь с охапками хвороста, когда Надуа заметила вороного коня, осторожно идущего сквозь хаос военных приготовлений.

— Нокона! Странник! Имя Звезды, гляди! — Надуа бросила хворост и показала пальцем. — Он вернулся! Странник вернулся!

Позабыв от волнения о хворосте, она побежала ему навстречу.

— Мое сердце поет от встречи с тобой, брат мой.

Надуа смотрела на него снизу вверх, утопая в бездонных глазах. Она уже и забыла, какие они огромные и ясные. Ему уже исполнился двадцать один год, и черты лица стали еще резче. В нем ничего не осталось от того мальчишки, которым он временами казался прежде. Надуа была так рада видеть его, что ей хотелось смеяться и прыгать. Но вместо этого она шагала рядом с Мраком, поглаживая его шею. Тот приветственно прядал ушами и тихо пофыркивал.

— Я тоже рад тебя видеть. — Странник смотрел на нее так же, как и обычно, но она научилась не вздрагивать от его взгляда.

Он так осматривал всех. Во всяком случае, всех, кто имел для него значение в хорошем или плохом смысле. Надуа была рада, что вместе с Именем Звезды искупалась в реке и помыла голову. Она уже не казалась себе такой замухрышкой, как пару часов назад.

Имя Звезды нагнала их и пошла рядом с сестрой.

— Ты с нами надолго, Странник? — Имя Звезды пыталась разглядеть его из-за Надуа.

— Не знаю. Я слышал о переговорах в Сан-Антонио, и Бизонья Моча просил меня приехать. Со мной Испанец и еще несколько воинов. — Он все еще разглядывал Надуа с прежней чуть удивленной полуулыбкой.

Наконец девочке стало неловко.

— Наверное, у тебя есть важные дела, — пробормотала она, потупив взор. — А я оставила хворост. Надо вернуться за ним. Ты зайдешь потом повидаться с Рассветом?

— Пока нет. Нужно многое обсудить в совете.

— Рассвет там уже давно заседает. Домой приходит только поспать.

Надуа хотела спросить Странника, не женился ли он, но никак не решалась. Она никогда не говорила с ним о личном. Надо будет спросить Олениху — вот уж кто точно все знает. Надуа сделала шаг назад и помахала ему рукой. Потом они с Именем Звезды развернулись и медленно пошли через лагерь, обходя занятых своими делами людей. Надуа заставила себя не оборачиваться — она не хотела видеть его спину, когда он поедет своей дорогой, думая только о войне.

Но Странник не уехал. Он остановил Мрака и любовался изящной и плавной походкой Надуа. «Она наблюдала за Ищущей Добра и теперь сама стала ходить так же». Ей было тринадцать, и она была на три дюйма выше Имени Звезды, которая была годом старше. Юбка Надуа колыхалась на ходу, толстые блестящие косы до пояса раскачивались в такт шагам. Она могла поступать как ребенок, старающийся действовать по-взрослому, но внутри нее уже начинала раскрываться женщина. Странник чуть заметно улыбнулся и, слегка сдавив коленями бока Мрака, шагом направил его к типи совета. И, пока он ехал, обмениваясь любезностями с теми, кто окликал его, мысли его были не только о войне.

Странник изучал молодые лица, окружавшие костер совета. Пожалуй, Бизонья Моча мог немного утешиться тем, что он оказался прав: переговоры с белоглазыми, торги с ними всегда заканчивались одинаково. После каждой подобной встречи команчи становились слабее. За каждую полезную или красивую вещицу, привезенную белоглазыми, приходилось платить невиданную цену. «Никогда не подпускай белого к себе ближе, чем на расстояние копья, — подумал он. — И никогда не задерживайся с ним рядом дольше, чем нужно, чтобы снять скальп».

Как же молоды были эти новые военные вожди! И даже в свои двадцать шесть Бизонья Моча с взъерошенными косматыми волосами и выщипанными бровями казался моложе любого из них. Кожа у него была гладкая, как у ребенка, а черты лица — мягкие и округлые. Обычно он пытался хмурым видом скрыть женственную красоту больших черных глаз, однако ему редко это удавалось. Но Странник видел его на тропе войны: он был одним из лучших, одним из тех немногих, чьему суждению Странник доверял.

С самого утра, когда Странник вошел в типи и кивком поздоровался с Бизоньей Мочой, он молча сидел на скромном месте у входа. Он был северянином, квахади. Это была не его война. Он сочувствовал братьям, но понимал, что его племя, Антилопы, не могут оказать им почти никакой поддержки. Они считали, что лучше всего держаться от белых как можно дальше и бывать в их поселениях только с набегами. Они быстро наносили удар и растворялись в диких пустошах Столбовой равнины. Им всегда было неуютно среди холмов и рощ, не то что Лесному народу, как иногда называли пенатека.

Однако Бизонья Моча предложил великолепный план, нечто невиданное, и как раз он и был тем человеком, который мог этот план исполнить. На это стоило посмотреть, и в этом стоило поучаствовать. Теперь все мысли Странника были сосредоточены на совете. Он изучал по очереди каждого человека, оценивал его, пытаясь предсказать, как тот поведет себя в бою. Многих из этих воинов он никогда прежде не видел, и это его беспокоило. Бизоньей Моче было бы проще, если бы его поддерживали старые вожди. Но если бы их не перебили, не было бы нужды ни в совете, ни в этом плане.

Вдруг в одночасье освободилось множество важных мест — как гражданских, так и военных вождей. Странник представил себе, как во всех этих племенах те, кто желал занять место погибших вождей, меряются теперь доблестью и временем, проведенным в совете. Рассматривали всегда самых подходящих кандидатов, после чего одного из них просили занять то или иное место. Ничего официального в этом не было. Такая просьба не означала, что люди всегда будут следовать за новым вождем. Команчи делали это до тех пор, пока вождь принимал верные решения, пока его магия не начинала слишком часто подводить или пока кто-то другой не становился более успешным в набегах или охоте. Тогда прежний вождь мог обнаружить, что его мнением больше не интересуются и к его советам не прислушиваются. Большинство претендентов были рады возможности вести за собой других. Но Странник замечал на многих лицах под масками внешнего спокойствия и торжественности напряженность от сознания ответственности момента. Он это прекрасно понимал. Более того, он не доверял тем, кто не выказывал никакого напряжения, — такие люди не понимали важности того, чем занимаются. Самонадеянность была еще более опасна, чем трусость.

Чтобы принять на себя ответственность за все племя, требовались время и опыт. Когда же она буквально сваливалась на голову, вместе с ней приходило и напряжение. Его создавало осознание того, что от твоего решения зависит выживание сотен человек.

После четырех дней переговоров совет наконец стал близиться к завершению, и по кругу пошла трубка. Если человек принимал ее, это означало, что он пойдет с Бизоньей Мочой. Если отказывался, значит, он остается. Пахаюка пропустил трубку, отказавшись от затяжки. Странник не заметил облегчения на лице Бизоньей Мочи, но знал, что он доволен, — рядом с Пахаюкой было бы трудно сохранить авторитет вождя. Многие из собравшихся в типи могли слышать о Страннике благодаря его репутации, но Пахаюку все знали лично.

Должно быть, ему тоже не терпелось выступить вместе со всеми, но, как обычно, здравый смысл в нем возобладал. Тем пенатека, кто решил остаться, тоже потребуется вождь. А если остается Пахаюка, то остаются и Знахарка, и Рассвет со своим семейством. Это хорошо.

Трубка все приближалась, а Странник никак не мог решить, как следует поступить ему самому. Подняв глаза, он перехватил мимолетный взгляд Бизоньей Мочи. Вождь отвел глаза так быстро, что заметить этот взгляд мог только тот, кому он предназначался. И решение было принято. Странник принял трубку и сделал глубокую затяжку. Сжимая трубку в руках, он произнес самую короткую речь в совете:

— Я — не пенатека. Я — квахади. Но мое сердце здесь, с друзьями и родичами. Их враги — мои враги. Техасцы отобрали земли у Едоков Меда. Когда-нибудь они могут попробовать проделать это и с нами. Бизонья Моча собирается им помешать. Он хочет истребить их или выгнать с наших земель навсегда, показав мощь Народа. Я пойду с ним и помогу, насколько это в моих силах.

Бизонья Моча собирался объявить войну Республике Техас, и помощь ему не помешает.

Глава 31

Сотни щитов и наконечников копий поблескивали в свете полной луны. В ночном походе их сопровождали миллионы роившихся вокруг светлячков. Окрестные холмы, казалось, сами ожили и пришли в движение, будто морские рифы в водовороте рыбьих косяков. Повсюду слышались пугающе равномерный скрип кожи и глухие удары тысяч копыт. Время от времени раздавался щелчок хлыста по спине упрямого мула; ржали и фыркали кони. Тихо постукивали, волочась по камням, длинные шесты, раздавался хруст веток. Но никаких разговоров или смеха. Никаких звуков, издаваемых человеком. И никакого лязга металла. Бизонья Моча со своими воинами, числом более тысячи, двигался в основном по ночам, упорно держа путь на юг и восток. Это была настоящая армия, с которой для поддержки ехали женщины и дети. Они прошли так близко от Остина, что разведчики команчей даже останавливались на утесах, чтобы посмотреть на мерцающие костры и отблески свечей в окнах хижин.

Это поселение они обошли стороной. Здесь все еще оставалось много солдат. Бизонья Моча направлялся в более густонаселенные районы, к побережью залива и беззащитным городам, прежде не испытывавшим на себе ярости Народа. Он не собирался тратить силы и терять людей, нападая на рассыпанные вдоль границы одиночные мелкие хижины.

Бен Мак-Каллох сдвинул на затылок видавшую виды, пропитанную потом кожаную шляпу. Она не позволяла густым каштановым волосам падать ему на глаза, когда он приседал на корточки, чтобы получше разглядеть следы. Он уже пять лет служил в рейнджерах, но прежде не встречал ничего подобного. След был шириной в полмили, и земля выглядела так, будто по ней прошла целая армия, волоча за собой плуги.

— Неужели бизоны забрались так далеко на юг? — Бен поморщился.

Джон Форд был хорошим адвокатом, хорошим врачом, землемером, репортером и политиком. Когда-нибудь он станет и хорошим рейнджером, но это будет еще не скоро. Однако гримаса Бена не ускользнула от него.

— Нет, конечно же! Это индейцы! Верно?

— Верно, — ответил Мак-Каллох, изучая сломанную травинку, поднятую из отпечатка копыта. — Едут по ночам и проходили здесь дня два назад. Не думаю, что их было меньше тысячи, если я не прав, то готов сожрать их лошадей.

— Может, лучше шляпу, Бен? Она все-таки под рукой, да и посолить ее проще будет, — пошутил Форд.

— Если бы я заметил эту шляпу на пастбище, принял бы ее за коровью лепешку. — Уильям Уоллес стоял, положив руки на бедра, и разглядывал следы.

В Мак-Каллохе и Форде было по шесть футов роста, но Уоллес возвышался над ними горой. Форд, не обращая на него внимания, тоже принялся рассматривать травинку.

— Откуда ты знаешь? Ну, что они едут по ночам и все такое.

— Они прутся прямо через мескитовые кусты, вместо того чтобы их объехать. Никто не сунется в мескитовые кусты, если их можно обойти. Черт, да их даже броненосцы обходят стороной! А трава совсем завяла и начинает подсыхать. Потрогай сам. Она попала под копыто пару дней назад или около того. Посмотри на следы насекомых, пересекающие этот след. Они их оставляют по ночам. Так что индейцы прошли здесь не раньше чем сутки назад.

— Как скажешь. Хотя я все равно не понимаю, как можно во всем этом разобраться.

— Научишься, Джон.

Учение давалось нелегко и временами заканчивалось смертью. Но за последние пять лет рейнджеры многому научились у Джека Коффи Хейза. А Джек Хейз учился у команчей. Индейцы, на которых он охотился, прозвали его Эль-Дьябло, Дьявол, хотя по внешности и не скажешь. Он был пяти футов и десяти дюймов ростом и весил сто шестьдесят фунтов, да и то, если промочить его до нитки и как следует набить карманы. Это был франтоватый мужчина с густыми черными волосами и длинными ресницами. Такому щеголю, настоящему денди, больше подошло бы жаркими воскресными днями развлекать дам в гостиных приличных домов и проводить время с сигарой за игрой в покер.

Даже стрелок из него был так себе. Но он умел спокойно просчитывать шансы и действовал с исключительной дерзостью. О нем уже начинали складывать легенды. Один из его разведчиков-апачей как-то сказал своему другу: «Мы с тобой поедем в ад вместе. Капитан Джек сунется в ад в одиночку».

Хейз странствовал по всему пограничью, обучая людей следовать за ним и не слушать никого. Он не создавал армию. Он создал многие сотни армий, по одному человеку в каждой. Его рейнджеры выслеживали индейцев без устали, обнаруживая их поселения по тоскливому кружению стервятников и воронов в небе. Рейнджеры официально считались в Техасе государственной службой, но ни Хейз, ни его капитаны не носили знаков различия. Золотые галуны они называли «хреновинами», да и то лишь из вежливости. Бен Мак-Каллох был одним из первых учеников Хейза, а теперь Бен стал одним из лучших.

В поисках новых следов Бен продолжал внимательно изучать землю.

— Команчи! Не то чтобы я до этого сомневался, но хотел убедиться.

— Откуда ты знаешь?

— Вот — отпечаток ступни. Короткий и широкий. У всех команчей такие следы — квадратные, как жестянка из-под табака.

— Ты просто чудо!

— Чудо — то, что они забрались так далеко на юг и их до сих пор никто не обнаружил. Кто бы ими ни командовал, он свое дело знает.

Но Бен уже начал обдумывать следующий шаг. Преследовать индейцев и атаковать прямо сейчас — равносильно самоубийству. У него было всего десять человек. Даже если исходить из того, что с команчами ехали их семьи, а это было так, судя по бороздам от волокуш, в отряде насчитывалось не менее пяти сотен воинов. Бен знал, что его скромным силам стоило рассеяться, чтобы собрать добровольцев и предупредить тех, кто может оказаться на пути команчей.

«Господи! Неудивительно, что они в последнее время так притихли. В этой банде, похоже, собрались все окрестные команчи. Даже собак с собой взяли», — Мак-Каллох и подумать не мог, что команчи были способны собрать такой многочисленный отряд для набега. Но на этот раз он ошибался: команчи нередко целыми племенами отправлялись в тысячемильные походы для набегов на территорию Мексики. Но это было до прихода белых, которые стали более легкой и доступной добычей. Теперь в поход отправились самые большие силы Народа, когда-либо выступавшие против белых под руководством одного вождя. Мстители, ведущие войну на уничтожение. Бен мог себе представить, какое опустошение они увидят, пойдя по следам этого отряда. Да какого там отряда — армии!

«Что ж, пора за дело», — он решил попытаться собрать как можно больше людей, а когда поток подкреплений иссякнет, атаковать с теми силами, которые окажутся в его распоряжении. Выбора не было, и он даже не рассматривал возможность отказаться от атаки. Это была его работа, его образ жизни. Именно за это Республика Техас платила ему по доллару в день. Когда вообще соглашалась платить.

— Черт!

Уоллес, Мак-Каллох, Форд и три дюжины людей, которых им удалось собрать, столпились вокруг трупа. Стоявшие в задних рядах пытались разглядывать мертвеца поверх голов. Человек был застрелен и, разумеется, скальпирован. К этому зрелищу они уже привыкли. Внимание привлекли ноги убитого. Подошвы сапог были срезаны. Судя по разодранным в кровь ступням, человека заставили долго бежать по грубой поверхности. Возможно, привязав к лошади.

— Что это за люди, если они способны на такое зверство?

— Команчи, Джон. — В голосе Уоллеса проскользнули раздраженные нотки. — Изучал бы индейцев с таким же прилежанием, как и Писание, не задавал бы таких вопросов.

— Да их и изучать-то особо не надо, — сказал Мак-Каллох. — Достаточно просто время от времени натыкаться на их художества.

— Долго нам еще придется расплачиваться за ту глупость в Доме Совета… Верно, Бен? — К собравшимся подошел Ной Смитвик.

Бен кивнул и обернулся к нему.

— Ты прожил с ними три месяца, Ной. И был на том совете, когда вожди решили встретиться с головорезами Ламара. Кто у них остался из вождей?

Смитвик призадумался.

— Ну… Там был Санта-Ана, был тот сухой древний козел, Старый Филин, и еще большой толстый вождь, которого, пожалуй, ни одна лошадь не вынесет. Пахаюка! Кажется, так его звали. Кроме них, был еще только какой-то злой и самоуверенный мальчишка. Не знаю, командует ли здесь один из них или кто-то другой. Говорящий с Духами утверждал, что не все племена присутствовали на совете.

— Приберегите по одной пуле в револьверах, — бросил через плечо Бен, садясь на усталого коня.

Ему не нужно было объяснять, кому предназначалась эта пуля. Несколько человек принялись рыть могилу для убитого. Копать им приходилось много, а вот стрелять не доводилось совсем. Бен до сих пор не знал, кто командует этим походом к морю, но собирался это выяснить. Он уже дал команду по возможности изловить живого пленника для допроса. Теперь он принялся мысленно вычеркивать из списка тех, кто был убит в Сан-Антонио. Кто же остался? Эта тайна не давала ему покоя.

Каждый день рейнджеры получали новые пополнения и хоронили новых мертвецов. Вождь команчей, как бы его ни звали, построил свою армию огромным узким полумесяцем, косой, которая выкашивала все на своем пути в неумолимом движении к побережью. Жителям Виктории повезло отделаться всего пятнадцатью убитыми. Индейцы легко могли бы вырезать весь город, если бы умели приспосабливаться. Похоже, вот оно! Как бы умен ни был этот вождь, он придерживался традиционных методов: пытался провернуть старый трюк с окружением города. Традиционное кольцо, когда всадники с криками окружают своих жертв и стреляют. Против стада бизонов это, может быть, и действовало, но каменные стены панике не поддаются.

Во всяком случае, один раз он ошибся. И будет ошибаться снова. К тому же его обоз становился слишком неповоротливым. Они угнали, наверное, пару тысяч лошадей и мулов — одни только мексиканские торговцы в Виктории лишились пяти сотен. Если прибавить сюда еще и тех животных, которых они привели с собой, то на прокорм всего табуна требовалась прорва фуража. И двигаться такая колонна будет медленно.

Они направлялись к Линивилю, городку на побережье, и никто не мог помешать им взять город штурмом. Там не было ни укреплений, ни даже крепких зданий, в которых могли бы укрыться защитники. Там были лишь жилища и склады порта, удовлетворявшего потребности Сан-Антонио во всяких безделицах.

Бизонья Моча спокойно провел свою армию через холмы в чужую болотистую местность у побережья. Они тихо двигались под тенистым полотом дубов со свисавшими завесами серебристого испанского мха. Команчи собирали мох. Женщины набивали им седла, а мужчины сушили на трут для трубок. Все вокруг постоянно чесались — крошечные красные жучки, гнездившиеся во мху, забирались под одежду и вгрызались в кожу.

Одну из собак сожрал аллигатор. Несколько человек слегли с малярией, и их пришлось отправить обратно. Но в остальном ничто не мешало походу и грабежу. В стычках не погиб ни один человек.

По мере приближения к берегу земля становилась ровнее, и все чаще ее пересекали реки и ручьи с мангровыми зарослями по берегам. Дубы уменьшились в размерах и стали перемежаться с высокими тонкими пальмами. Из-за постоянно дувших с залива ветров все деревья были наклонены в противоположную от моря сторону.

Плоская низина, кустистые заросли дубков и пальметто, небо и город в отдалении — все вокруг казалось выбеленным, полинялым. Бледный пляж, плавным изгибом тянувшийся вдоль голубой воды, лениво лизали невысокие волны. Висевшее над головой белое августовское солнце, казалось, пыталось окрасить все вокруг в такой же белесый цвет. «Даже людей», — подумал Странник, утирая пот со лба. Он чувствовал, как зной, словно пламя костра, постепенно поджаривает его спину.

Только воды залива отказывались терять цвет и переливались ослепительной синевой, разительно отличаясь от земли и неба.

Странник сидел рядом с Бизоньей Мочой на пригорке неподалеку от техасского деревянного городишки. Это была самая высокая точка в округе. Отсюда они видели женщин, стоящих на песке у подножия пригорка. Они размахивали руками, улюлюкая и призывая воинов принести им скальпы и подарки. Воины, одетые в лучшие одежды, построились боевым клином, их лошади беспокойно перебирали копытами под палящим солнцем. Все смотрели на Бизонью Мочу в ожидании сигнала.

Наблюдая за молодым вождем, Странник пытался понять, когда тот начал меняться. Наверное, еще до того, как две недели назад они покинули основной лагерь. Всеобщее поклонение могло вскружить голову кому угодно. Целый день воины отряда гордо разъезжали по огромному лагерю в колонне по два, распевая боевую песнь. Вдоль их пути выстроились женщины, протягивавшие им части одежды на удачу и обещавшие теплую постель по возвращении. Празднество тянулось больше недели. Народ восхвалял Бизонью Мочу, куда бы тот ни пошел. Он был их мстителем, их оружием, призванным вернуть былую славу. Они считали его непобедимым. А теперь он и сам в это уверовал.

Верить в то, что чья-то магия достаточно сильна, чтобы сделать его неуязвимым, было делом обычным. Но вот считать, что она способна сделать неуязвимыми целую тысячу человек, значило возлагать на своих духов слишком тяжкое бремя. Тянулись дни, мили, Народ грабил и убивал, брал пленных и беспрепятственно двигался к Большой Воде, и Бизонья Моча становился все более заносчивым. Он стал враждебно воспринимать предложения и критику своих помощников.

Теперь Бизонья Моча поднял щит, а другой рукой взялся за сигнальный свисток, подвешенный на ремне к искусно изготовленному костяному нагруднику. Свисток был сделан из орлиной кости, раскрашен и декорирован длинной бисерной подвеской, отделанной пушистыми перьями с орлиной груди. Вождь пронзительно свистнул, издав звук, похожий на клекот орла, и одновременно качнул щитом. Воины с боевым кличем погнали коней вперед, и клин, раскрывшись, подобно крыльям, устремился к городу.

Странник и Бизонья Моча гнали лошадей вслед за воинами, которые направлялись к ближайшему зданию на окраине селения. У дверей таможни стоял один-единственный человек с ружьем. Он успел выстрелить всего раз, после чего воины налетели на него, и он рухнул как подкошенный. Топча его, всадники спрыгивали с лошадей и пытались всей толпой вломиться в дверь.

Первым обратно вышел Жесточайший, продираясь сквозь тех, кто все еще пытался забраться внутрь. За ним следовали его приятели — Тощий Урод и Ищущий Жену. Они волокли отчаянно молотившую ногами и визжащую женщину туда, где было больше пространства для маневра. В самом здании таможни творился кромешный ад. Воины разбивали каждый сундук и опустошали каждый ящик. Но, обнаружив только бумаги, они принялись крушить и разбрасывать повсюду мебель. Бизонья Моча сказал, что именно отсюда в Техас попадали товары белых, и обещал богатую добычу. А они не нашли ничего, кроме бумаги!

Те, кто так и не смог войти внутрь, ждали, пока Тощий Урод закончит раздевать женщину. У многих из них никогда еще не было белой женщины, а город может и подождать, пока они покончат со своими делами. К тому же она казалась прекрасной по любым стандартам красоты: с волосами, подобными солнцу, с почти такой же пышной, как у женщин Народа, фигурой, но с осиной талией.

— Поглядим, на что она похожа без всей этой одежды!

— Поживее!

Тощий Урод, не обращая на них внимания, тянул за неподатливую блузку, пока Ищущий Жену пытался разобраться в хитросплетениях крючков и петель, державших ее сзади. Жесточайший оттолкнул Тощего Урода и вытащил нож.

— Только не убивай ее, — сказал один из воинов. — Она остынет раньше, чем мы все успеем закончить.

Жесточайший сердито огляделся. Оттянув ткань подальше от тела, он сделал надрез на уровне талии. Взрезав материал спереди, между мягких грудей, он потянул за края, разрывая блузку. Женщина больше не кричала и не вырывалась. Потеряв сознание, она беспомощно повисла между Ищущим Жену и Тощим Уродом.

Они начали срывать с нее юбки. Под ситцевой юбкой оказалось несколько хлопковых нижних юбок с оборками. Толпа зашевелилась, стараясь ничего не упустить. Одни потрясали набедренными повязками и скалили зубы в предвкушении. Другие принялись натирать себя медвежьим жиром, чтобы было легче войти. Они слышали, что у белых женщин там было восхитительно туго, но сухо. Конечно, о сухости не будет и речи после того, как ею попользуются несколько воинов, но подготовиться никогда не помешает.

Снова ткань! Жесточайший рванул сильными костлявыми пальцами льняную шемизетку и остановился, озадаченно разглядывая висевшую между двумя его приятелями женщину. В середине августа на жарком побережье Техаса миссис Уотс была надежно затянута в корсет из китового уса. Жесточайший протянул руку и принялся дергать за пряжки, ремни, завязки, крючки и петли… С досады он даже попытался срезать корсет, но его нож лишь скользил по обтянутым тканью костяным полоскам.

Странник подскакал чуть раньше Бизоньей Мочи и направился к другим домам. Ему было интересно — действительно ли именно отсюда белые люди получали свое добро? Бизонья Моча был не в духе. Он знал, что Мрак быстрее его собственного боевого коня, но никак не мог с этим смириться. Он так резко осадил своего коня, что тот встал на дыбы, осыпав воинов песком и мелкими камнями.

— Оставьте эту женщину! — Он едва не визжал от злости. — Отпустите! Бросьте ее! Мы пришли драться, а не трахаться!

Жесточайший обернулся и сердито посмотрел на него, не выпуская из руки завязок корсета.

— Я уйду, когда закончу, — бросил он с тихой угрозой в голосе.

— Что ж, оставайся. Но остальные получат добычу, пока ты теряешь время с этой женщиной!

Он развернул коня и галопом помчался к центру Линнвиля. Остальные побежали к своим коням, вскочили на них и с гиканьем и криками последовали за вождем. Тощий Урод, Жесточайший и Ищущий Жену взвалили миссис Уотс в ее доспехах на спину ее собственной лошади, привязали и припустили за остальными.

Когда Странник с первой волной воинов ворвался в Линн-виль, горожане бросились бежать в противоположную сторону. Добежав до берега, они сталкивали на воду все, что могло плавать. Из-за миссис Уотс и ее корсета налетчики лишились своего главного преимущества — внезапности. Обманутые в своих ожиданиях, воины бегали по берегу, кричали и стреляли из ружей по перегруженным лодкам, покачивавшимся на волнах. Жители Линнвиля отвечали им оскорбительными криками.

Странник легким галопом скакал мимо причалов с наваленными на них кипами и мешками, бочками и бочонками, аккуратными штабелями свежей смолистой древесины. В горячем воздухе стоял крепкий запах просмоленных канатов, хлопка и джута. Некоторые воины уже начали взламывать бочонки и бочки, разбрасывая муку и зерно, кофе и рулоны тканей. Странник остановил Мрака возле одного из потемневших от непогоды зданий неподалеку от причалов.

Самой крепкой частью здания была двойная дверь из шестидюймовых дубовых досок, закрытая на огромный засов, удерживаемый на месте тяжелым замком и цепью. Странник толкнул дверь одной рукой и понял, что так ему никогда не войти. Обойдя здание сзади, он вытащил из петли на подпруге свой топор. Доски задней стены были достаточно хлипкими, чтобы при желании выбить их плечом, но из-за жары пришлось снять рубашку, а вытаскивать из тела занозы ему очень не хотелось.

Вскоре к нему присоединились другие и принялись помогать ударами ножей, топоров и ног, пока образовавшееся отверстие не стало таким большим, что внутрь мог бы въехать даже всадник. Солнечный свет, ударивший в дыру, играл на высоких, до потолка, грудах товаров. В первом же ящике, который взломал Странник, оказались новенькие капсюльные казнозарядные карабины. Он издал торжествующий клич, позабыв обо всем на свете при виде блестящих полированных стволов. Он раздал оружие остальным воинам, оставив три карабина себе. Странник принялся взламывать ящик за ящиком в поисках пороха, свинца, форм для литья пуль, металла и ножей. Наконец в штабеле ящиков рядом с карабинами он обнаружил кое-что получше — бумажные патроны. Они были новой конструкции, но он сразу понял, что это такое. В каждой упаковке лежало по десять патронов и двенадцать капсюлей. А в каждом из сосновых ящиков таких упаковок было сто. Он осторожно сложил их рядом с карабинами и принялся навьючивать на Мрака.

К этому времени подоспел остальной отряд, и над горячим песком улиц эхо разнесло торжествующие крики и звуки разрушений. Воины рвали тюки с хлопком, сложенные возле причалов, и разбрасывали его, пока улицы не стали выглядеть так, будто среди августовской жары выпал снег. Вскоре Линнвиль весь был усыпан обломками ящиков и битым фарфором, кругом валялись всевозможные товары и куски тканей.

Бизонья Моча отправил недовольного Тощего Урода туда, где остались та женщина и мальчишки с вьючными животными. В теории Тощий Урод должен был получить справедливую долю добычи, но он понимал, что сегодня обычный порядок может не действовать и каждый сам за себя. Он отчаянно понукал коня, стараясь выполнить поручение и вернуться поскорее.

Воины принялись плясать на улицах, похваляясь обновками. Они красовались в цилиндрах и сюртуках, лентах, женских шляпках и шелковых шарфах. Воздух гудел от их криков, смеха и мычания скота, на котором налетчики испытывали новые ружья. Они скакали вокруг топчущихся стад, стреляя по ним, будто в тире. Прижимая к груди блестящую новомодную латунную плевательницу, к Страннику нетвердым шагом подошел Испанец. Он поднял сосуд, предлагая приятелю отведать его содержимое, — он где-то нашел бочку с виски.

Странник понюхал и скривился:

— Ты же знаешь, что эта штука делает с тобой, Испанец!

— Конечно! Потому я ее и пью. Если бы она не делала ничего, я бы мог хоть скунсовой мочи напиться. — Испанец рассмеялся собственной шутке, расплескав часть виски через гнутые края плевательницы. — Гляди! — Он кивнул в сторону берега, продолжая прижимать к себе обеими руками драгоценный виски:

Покинув тонущую долбленку, одинокий седовласый мужчина брел к берегу. Судья Хейз держал над головой ржавый мушкет времен Джорджа Вашингтона и орал на бежавших к нему воинов.

— Грязные свиньи! Сукины дети! Ублюдочное отродье Сатаны! — Голос его становился все пронзительнее, но команчи не обращали на него внимания. — Слизняки! Не смейте трогать моих коров!

Он сумел произвести впечатление на Испанца.

— Должно быть, его защищают очень сильные духи.

— Или он спятил. — Странник продолжал методично рыться в ящиках, вытащенных на солнце.

— В любом случае это святой человек, — сказав это, Испанец отправился к берегу, чтобы взглянуть на храбреца поближе.

Прочие, похоже, были о судье Хейзе того же мнения. Никто даже пальцем его не тронул. Они вертелись вокруг старика, не прекращая стрелять по людям, изнывавшим от жары в лодках.

Наконец старик моргнул, словно очнувшись от глубокого сна, и огляделся. Он стоял один на голом пляже, окруженный полчищами кровожадных пьяных команчей и вооруженный лишь сломанным ружьем. Судья Хейз начал робко отступать в воду к ялику, который подошел за ним поближе. Когда друзья втащили его на борт, ноги судьи подкосились, и он повалился в стоялую грязную воду, заполнившую днище.

— Вот дьявол! Хейз, ты бы хоть немного виски прихватил, раз уж все равно ходил на берег!

— Похоже, день будет долгим и сухим.

— Что это на тебя нашло, что ты решил в одиночку расправиться со всеми команчами разом?

К судье Хейзу наконец вернулся голос.

— Я разозлился, — смиренно ответил он.

— Разозлился? Да ты был готов жевать железо и испражняться гвоздями!

— Как думаешь, у доктора в саквояже найдется что-нибудь от ожогов?

— Может быть, дамы пожертвуют часть своих нижних юбок на навесы от солнца?

— Отличная идея!

Поругиваясь и посмеиваясь, мужчины налегли на весла, уводя неповоротливый ялик, сидевший в воде почти по самый борт, за пределы досягаемости луков и ружей.

На берегу Странник видел, что обычной дележки добычи не будет. Пока остальные праздновали, он навьючивал на животных то, что собирался забрать с собой. Он взял кофе для себя, Рассвета и Пахаюки — они все полюбили этот напиток. Здесь же были ножи и металлические обручи от бочек, из которых можно было делать наконечники для стрел, несколько отрезов тканей, большой серебряный половник, ленты и тесьма для женщин — Ищущей Добра, Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели, Разбирающей Дом и Черной Птицы. Прихватил он с собой и белый эмалированный ночной горшок, в который сложил мелкие предметы одежды, швейные принадлежности, скобяные изделия и подарки для Имени Звезды и Потока. Потом Странник нагрузил еще пять мулов подарками для семьи и друзей-квахади. В основном — оружием и боеприпасами. Последним он тщательно завернул в отрез мягкой шерстяной ткани подарок для Надуа. Это была испанская уздечка из тисненой кожи, богато украшенная чеканными серебряными дисками, колокольчиками и кистями из шелкового шнура. Потом он отправился искать Бизонью Мочу.

Вождя он нашел разъезжающим среди пьяниц и уговаривающим их поскорее закончить сборы, чтобы уйти до заката. Но все было без толку. Воины плясали вокруг ревущего пламени, несмотря на летний зной. Женщины, забив скот, тушили мясо в самой популярной посуде — больших белых ночных горшках, ставя их прямо на огонь, где те тут же чернели от копоти. Костры были сложены из обломков ящиков и мебели из разграбленных домов.

Почти каждый, одурев от внезапно свалившегося богатства и глупой воды белых, был увешан новыми украшениями.

Странник подъехал к Бизоньей Моче, который был одним из тех немногих, кто отказывался носить что бы то ни было принадлежавшее белоглазым.

— Пора уходить.

— Вижу. — Бизонья Моча понимал и то, что он утратил контроль над воинами, хотя и пытался изо всех сил это скрыть.

— Поедем на юг и запад мимо поселений белых? Там нас некому будет остановить.

— Нет. Это слишком долго. Пойдем прямо домой тем же путем, каким пришли.

Почувствовав, что Странник не согласен, Бизонья Моча крикнул:

— Нас некому останавливать! Техасцы сбежали! Мы для них слишком сильны!

— Они могут подстерегать нас в засаде на обратном пути.

— Пусть попробуют! — рявкнул Бизонья Моча, будто загнанная в угол рысь, и его детское лицо перекосилось от злости. — Я буду только рад. Они трусливы. Ни разу они не вступили с нами в бой. Мое копье жаждет их крови. Пусть дерутся с нами. Я хочу боя!

— Глупая вода свела воинов с ума. Они могут отказаться следовать за тобой.

— Они последуют за мной. А если кто-то и не пойдет, так и быть. Все равно останется достаточно воинов, чтобы позаботиться о жалких техасцах. Мы их победили. Мы научили их не считать нас слабаками. Нужно только вернуться домой, раздать подарки и отпраздновать. Об этой победе мы будем вспоминать еще долгие годы.

«Да уж, — подумал Странник, глядя на еле державшихся на ногах воинов. Кто-то из них пел, кого-то тошнило, кто-то упал и не мог подняться. — Виски победил победителей». Ему вдруг стало одиноко. Очень не хватало рядом погибшего друга. Тот тоже презирал виски. Вдвоем было бы уже не так тоскливо.

Спиртное изменяло до неузнаваемости тех, кого Странник неплохо знал. Впрочем, здесь знакомых было мало. Он двинулся через разгромленный город, объезжая валяющиеся тела и пылающие костры, выглядывая хоть кого-нибудь, кто согласился бы отправиться с ним домой кружным путем. В проезде между двумя складами, недалеко от берега, он нашел Глубокую Воду. Тот с угрюмым выражением на покрытом оспинами лице жевал полупрожаренный кусок мяса. На нем не было ничего из одежды белых, а на запасных мулах было нагружено только то, что он привез с собой, если не считать нового ружья. Он свято соблюдал клятву касаться только тех вещей белых, которые можно было использовать против них.

— Глубокая Вода!

Юноша обернулся и пристально посмотрел на него.

— Пора уезжать.

— Скажи это тем дуракам, — фыркнул тот в ответ. — Они все хибипа, пьяные.

— Проще помочиться против ветра, чем о чем-то с ними разговаривать. Едем со мной! Великий вождь собирается вести тысячу человек и три тысячи животных, нагруженных добычей, напрямик через земли врагов.

— Хочешь сказать, через земли пенатека?

— Это больше не земли пенатека, Глубокая Вода. Что бы там не говорил Бизонья Моча, там еще остаются техасцы. Возможно, они будут нас поджидать. Я возвращаюсь через Мексику. Едешь со мной или нет?

— Хорошо. — Глубокая Вода обернулся и крикнул в окно ближайшего склада. — Поток!

Одиннадцатилетний брат Имени Звезды выбрался наружу и с улыбкой предстал перед Странником. На нем была пара мальчишечьих штанов из плотного серого холста с вырезанным седалищем. Круглые ягодицы сияли в вырезе, словно полная луна из-за облаков. Он повязал вокруг шеи зеленый шелковый платок и обернул косы лентами из белого кружева.

— Что ты здесь делаешь?

— Он убежал из дома и последовал за нами, — ответил за мальчика Глубокая Вода. — Я укрывал его, чтобы ты не отправил мальца домой.

— Седлай коня, Поток. Мы уезжаем.

— Но остальные еще не готовы.

— Мы с ними не поедем. Мы едем длинной дорогой, на юг через Мексику и по старой тропе через пустыню, а только потом домой. Ты поможешь управиться с запасными лошадями и мулами.

— Эта дорога займет целую вечность. У меня подарки для мамы, Имени Звезды и Рассвета. Я хочу попасть домой.

— Поток, седлай коня! Я не собираюсь тратить время на уговоры.

— Нет! Я остаюсь с Бизоньей Мочой. И даже не пытайся заставить меня ехать с тобой! — Поток чуть согнул ноги, приготовившись бежать.

— Делай что хочешь. Было бы глупо силой заставлять такого могучего воина, — усмехнулся Странник. — Передай Пахаюке, что мы когда-нибудь приедем. А тем временем в Мексике мы можем угнать лошадей.

Он заметил, как в проулке, нетвердо держась на ногах, возникла знакомая фигура.

— Испанец, собирай животных. Мы уезжаем.

— Я еще не закончил праздновать. — Испанец где-то потерял свою плевательницу и теперь пил виски из старой пороховницы. Его косы расплелись, и волосы торчали во все стороны, как будто в него ударила молния. Рвотная масса растеклась по груди и засохла зловонной коркой, напоминавшей лаву.

Глубокая Вода обернулся к Страннику и тихо произнес:

— Нам не помешает его помощь с лошадьми. Я знаю одно средство от виски. Надо только притащить его к воде.

Странник кивнул:

— Я тоже знаю это средство.

Они соскочили с коней и набросились на пьяного воина. Вдвоем они поволокли его за угол и через песчаный пляж. Упиравшийся пятками Испанец оставлял за собой на песке две глубокие борозды. Они швырнули его в воду и не давали поднять голову, пока Испанец не перестал сопротивляться. Тогда его вытащили и бросили на песок. Он приподнялся на четвереньки, и его тут же вырвало, в основном виски и морской водой. Он встал покачиваясь и, едва не упав при этом, отряхнулся по-собачьи так, что брызги воды с его спутанных волос полетели во все стороны. После этого они втроем отобрали свою долю угнанных животных и уехали. Испанец еле держался в седле и жалобно постанывал.

Странник обернулся к Глубокой Воде с широкой улыбкой:

— После такого набега будет о чем вспомнить!

Глубокая Вода улыбнулся в ответ, и от озорного блеска в глазах его изуродованное оспой лицо засветилось:

— Это точно!

Их отъезда не заметил никто, кроме Потока. Мальчик помахал им рукой, а потом повернулся и побежал праздновать дальше.

Глава 32

Бен Мак-Каллох был доволен: вождь совершил ромовую ошибку. Быть может, это была самоуверенность или высокомерный вызов, перчатка, брошенная техасцам. Бен сомневался, что этот поступок вызван простой глупостью. Но это не имело значения. Команчи отправились домой кратчайшим путем, следуя на север вдоль Колорадо.

Стоило ему увидеть, в каком направлении двинулись индейцы, как он понял, где нужно устроить засаду. Он разослал гонцов во всех направлениях с указанием собрать всех, кто способен держать в руках оружие, в густых зарослях вдоль ручья Плам-Крик возле Остина. Войску команчей придется пройти через Великую Прерию — открытую равнину неподалеку от ручья. Там они будут беззащитны.

— Со всем этим хламом им никогда не вернуться домой.

Бен оглядывал рулоны тканей, разбросанные вдоль тропы.

Мулы команчей уже начали уставать, и индейцы бросали их, преследуемые рейнджерами, не дававшими покоя арьергарду индейского войска. Люди Мак-Каллоха вели преследование уже три дня и тоже теряли лошадей. Время от времени то один, то другой еле успевал соскочить с падающего коня, который начинал биться в конвульсиях, тяжело дыша, а потом, закатив глаза, умирал.

Билл Уоллес пнул один из помятых эмалированных ночных горшков, и тот с лязгом покатился по склону холма, пока не исчез в зарослях можжевельника.

— Бен, они не разделились и не разбежались по кустам, как обычно. Никак не хотят расставаться с награбленным. Будь их командир поумнее, он бы уже давно побросал все это барахло и дал деру.

— Он еще не совсем спятил. Ты бы рискнул приказать пяти сотням опьяневших от крови и виски воинов-команчей выбросить самую большую добычу в их жизни?

— Я понял, к чему ты клонишь.

— Троянский конь наоборот.

— Что ты сказал, Форд?

— Троянский конь наоборот, — повторил Форд. — Вместо того чтобы поднести роковой дар городу, они увезли его сами.

— А вот кони бы нам не помешали. Хоть троянские, хоть какие другие. Мы уже немало их потеряли. — Уоллес отправился за своим скакуном.

Отряд, следовавший за Беном Мак-Каллохом и его крошечным патрулем рейнджеров, постепенно разрастался. Одних только разгневанных жителей Виктории набралось семьдесят человек. Вдоль всего маршрута армии команчей собирались, разрастались и объединялись небольшие отряды рейнджеров, ополченцев и добровольцев. Еще больше народу стекалось с холмов вокруг небольшого прозрачного ручья, укрытого в тени деревьев и носившего название Плам-Крик.

Бивак техасцев среди холмов больше походил на свалку, чем на военный лагерь. Здесь были самодельные палатки из жестких черных листов гуттаперчи и старых одеял, а также навесы из шестов и веток. Все вокруг было усыпано перьями, кроличьими шкурками и обглоданными костями. Тут же валялись тряпичные пыжи от дульнозарядных ружей и обрывки бумаги от патронов тех, кому посчастливилось иметь их при себе. Большинству приходилось готовить боеприпасы прямо в поле. Запах нагретого свинца тяжелой тучей висел над лагерем.

Ной Смитвик подошел к группе людей, сидевших вокруг костра.

— Чем заняты, парни?

— Треплемся понемногу, кэб. Гадаем, чем закончится все это веселье. — Среди сидящих оказался Джон Форд, прекрасно имитировавший их акцент. — Ребята притащились сюда аж из Сан-Августина.

Форд сидел, удобно опершись на свою сумку. В руке у него была самодельная сковорода для обжарки кофе, представлявшая собой стальную банку с ручкой из длинного металлического шомпола. Над костром, перебивая вонь расплавленного свинца, разносился аромат жарящихся зерен.

— Не выпьешь с нами кофе, Ной? Будет готов через час-другой, надо еще перемолоть.

— Через час-другой должен быть готов не только кофе, Джон. У нас скоро начнется заварушка.

— Отлично! Обожаю заварушки! — Руф Перри оставил рейнджеров ради земледелия, но тревожные времена вынудили его вернуться.

Он чинил мокасины с помощью «ремешка» — кожаного шнура, который носил в мешочке с пулями.

— Слушай, Ной, ты целый сезон прожил с команчами. Как им удается все время ходить в целых мокасинах?

— Они женятся сразу на трех или четырех женщинах, которые постоянно чинят им обувь.

— По мне так неплохо, — ответил Руф. — Не знаю, правда, понравится ли мне индианка. Говорят, от них пахнет.

— Пахнёт?! — Ной Смитвик закатил глаза под кустистыми рыжими бровями. — Боже! Конечно, пахнет! Точь-в-точь как копченый окорок! Вкуснее ничего в жизни не бывает!

— Ты это об окороке или о скво, Ной?

— Ну это как посмотреть.

— Посмотреть на что?

— На то, что ты ел в последний раз. — Он увернулся от комка промасленной ветоши, брошенного Фордом.

— Не возражаете, если я проверю ваше оружие, парни? Так распорядился Мак-Каллох, — извиняющимся тоном произнес Ной.

— Я возражаю, — ответил Руф Перри. — Мы с тобой несколько лет служили вместе, Ной. Ты знаешь — я умею обращаться с оружием.

Старику Руфу было восемнадцать, и он болезненно воспринимал любые намеки на возраст, боясь, что остальные сочтут его зеленым юнцом.

— Я знаю, что умеешь, Руф. А вот многие из новичков умудряются сначала загнать в ствол пулю и только потом засыпать порох.

— А многие таскают оружие заряженным и со взведенным курком. А потом сносят себе башку, стоя перед стволом и пытаясь вытащить его из кустов. Но это же не значит, что мы все поголовно идиоты!

— Не кипятись, Руф. Я просто провожу общую проверку.

— Тогда иди проверять кого-нибудь другого. Я сам отвечаю за свое оружие и не люблю давать его в руки другим. Даже тебе, Ной.

— Ладно. Остальные — давайте свое оружие сюда по одному.

«Вот уж точно — никакой разницы между техасцем и коман-чем. Своенравные и гордые».

— Похоже, у нас гости. — Все посмотрели туда, куда показывал Форд.

Прибыла группа тонкава во главе с вождем. Пласидо стоял, согнувшись и положив ладони на колени, и ловил ртом воздух. Пот стекал ручейками по худощавому телу на словно вырубленное из камня лицо. Он вместе с четырнадцатью воинами пробежал тридцать миль. И с радостью бы пробежал еще столько же, чтобы только получить возможность убивать команчей.

— Как думаешь, где их лошади?

— Там же, где и большая часть наших, — у команчей. — Ной встал, чтобы продолжить осмотр оружия. — Парни, сможете подготовиться к бою через час?

— Будем готовы, когда скажешь, кэп. Жаль только, что кофе попить не успеем.

— Значит, встречаемся возле сливовых зарослей через час. — И Ной обычной шаркающей походкой отправился дальше.

Джон Форд обернулся к Руфу Перри:

— Не надо было тебе так сердиться. Ной и Бен имеют право проверять оружие. Нигде не встречал такого разгильдяйства, как среди тех, кому приходится каждый день полагаться на свои ружья. Я видел людей, которые выследили отряд конокрадов-команчей и атаковали, пытаясь стрелять из ржавых ружей. Даже индейцы лучше ухаживают за своим оружием, чем многие из белых.

— Мое ружье — не ржавое. Когда мы начнем атаковать, я буду готов к бою.

— В тебе я уверен, Руф. Молюсь только, чтобы и все остальные были готовы.

Бен Мак-Каллох ехал со своими людьми, выстроившимися в одну длинную линию, которая примерно в полумиле должна была сойтись с другой такой же вереницей бойцов, двигавшихся навстречу. План состоял в том, чтобы индейцы оказались между ними. Разговоров в строю почти не было. Каждый погрузился в собственные мысли. Все они казались спокойными, грозными и жесткими людьми, но Бен ощущал запах страха, исходивший от их пота. Ему и прежде достаточно часто приходилось чуять этот запах.

В лицо дул горячий ветер, словно кто-то забыл закрыть доменную печь. В волнах жара предметы на просторах прерии словно плясали под неслышную музыку. Цепочка всадников в отдалении казалась качающейся волной. Рубашка Боба промокла насквозь, пот щекотал шею и бока, стекал по коленям. Во рту пересохло, а губы слипались, стоило их сомкнуть.

Облако пыли на юге Великой Прерии все росло. Мак-Каллох внимательно всматривался в него. Пласидо и его разведчики-тонкава были согласны, что в отряде команчей не меньше пяти сотен воинов. А с ними и их семьи, и это было скверно. Единственное, что могло заставить команча дать настоящий бой, — необходимость защищать женщин и детей. Иначе воевать с ними — что слепому гоняться за птицами. Они просто рассыпались по равнине и исчезали.

В облаке пыли показались темные силуэты. Бен пригляделся и покачал головой, решив на мгновение, что он уснул и видит сон. Или галлюцинацию. Рядом с ним тихо рассмеялся Билл Уоллес.

— Вот это да! Только поглядите на эту грозу Техаса!

Бизонья Моча ехал во главе воинов, стоя на раскачивающейся спине своего коня и выкрикивая угрозы. В его косы был вплетен конский волос, тянущийся за ним на пять футов. Он потрясал копьем, которое держал в одной руке, а в другой у него был изящный черный зонтик, украшенный кружевом. Хоть он и презирал одежду белых, но пройти мимо такой защиты от солнца все же не смог. Но надо сказать, что другие были наряжены еще интереснее.

— Только поглядите на этот чертов цирк — тут тебе и клоуны, и акробаты, и кони!

— Да уж, такого балагана я в жизни не видел. Только взгляни на того, в женских панталонах!

— А мне нравится вон тот, в цилиндре, подвязанном лентами! И тот, во фраке задом наперед!

Приходилось кричать, чтобы быть услышанным сквозь стук барабанов и боевые кличи.

— Почему бы им не атаковать нас, вместо того чтобы устраивать такой балаган?

— Они всегда так делают! — крикнул Смитвик. — Они должны сначала вызвать нас на поединок. Это более мужественно.

Ной прищурился, чтобы лучше видеть в облаке пыли, которое теперь накрыло и их.

— Они отвлекают нас, чтобы прошла основная колонна! — заорал Мак-Каллох. — Прорвите внешний круг воинов и атакуйте табун. Гоните их к болоту на северо-востоке. Обратите животных в бегство, и весь отряд рассыплется!

— Но, Боже правый, только поглядите, как они ездят верхом! — восхитился Джон Форд. — Вон тот только что прополз под животом своего коня и вылез с другой стороны. А ведь лошадь несется во весь опор!

— Так умеют ездить только команчи! — крикнул в ответ Мак-Каллох и добавил уже намного более тихо: — Они чувствуют себя на конях так же привольно, как орлы на ветру.

Поток погонял мулов, когда техасцы с безумными криками устремились в атаку. Он услышал вопли, выстрелы и стук копыт. Всадники прорвали кольцо воинов и устремились прямиком к женщинам, детям и вьючным животным. Он начал задыхаться от сгустившейся пыли, пытаясь удержать животных в своей части табуна. Брыкаясь и истошно крича, теряя и рассыпая поклажу, мулы принялись метаться в поисках выхода, выпучив глаза от ужаса и обнажив зубы. Молодые погонщики пытались кричать и размахивать руками, чтобы не дать им разбежаться, но сначала вырвались одни, потом за ними последовали другие. В облаке пыли показалась фигура, которую Поток на миг принял за разгневанную Птицу Грома, хлопающую гигантскими крыльями. Это был Билл Уоллес, возвышавшийся над всеми остальными и размахивавший бизоньей шкурой, чтобы напугать животных. Его лицо было искажено от крика, а лисья шапка с торчащими ушами и развевающимся хвостом придавала ему вид получеловека-полузверя, к тому же обезумевшего.

Конь Потока ошалел и понесся с остальным табуном. Мальчик втянул ноги на его спину, чтобы не быть раздавленным мулами, на бегу терявшими поклажу и врезавшимися в бока друг друга. Мечущиеся животные разбрасывали награбленное во все стороны. Поток между ними был так тесно зажат, что даже земли было не видно. Оставалось только вцепиться в гриву коня и надеяться, что под ногами не окажется ям или трещин. Он понятия не имел об окружающей местности, пока далеко впереди не начали падать первые мулы. Они оказались загнаны в ту самую трясину, о которой говорил Бен Мак-Каллох.

Животные падали, молотя копытами и крича, а напиравшие сзади налетали на них сверху или пытались вскарабкаться по их спинам. Визжали под копытами женщины и дети, чьи лошади тоже были втянуты в общую свалку. Остановиться Поток никак не мог, поэтому приготовился прыгать. Он отчетливо видел сотни упавших животных, пытавшихся подняться, бьющих копытами и встающих на дыбы, возвышаясь над колышущимся морем спин. Их головы покачивались из стороны в сторону некоторое время, а потом вновь опускались.

Почувствовав первую же заминку в галопе своего коня, Поток прыгнул. Его нога скользнула по покатой спине соседнего мула, и он оперся рукой о потную шею животного, чтобы удержать равновесие. Не раздумывая, он прыгал со спины на спину в этом живом море, уворачиваясь от взлетающих в воздух копыт, от чьей-то руки, отчаянно пытающейся за что-нибудь ухватиться. Обеими руками он подтягивался, чтобы перебраться через громоздкие вьюки и раскачивающиеся тела, словно полз во время землетрясения по усыпанному камнями крутому склону горы. Он действовал на уровне инстинктов, нащупывая ногами опору и удерживая равновесие. Вся его жизнь, годы игры и обучения натренировали его мышцы, глаза и нервы работать слаженно. Ему не было дела до хруста костей, лязга металла, криков или выстрелов, раздававшихся вокруг. Он видел только то место, на которое в следующий миг опустится его нога, слышал только, как пульсирует кровь в висках, и чувствовал лишь скольжение кожи, мускулов и шерсти животных под ногами и руками.

Добравшись до последнего из павших животных, он спрыгнул на землю и бросился бежать, надеясь укрыться в зарослях сливы. Но добежать он не успел — пара жилистых рук подхватила его, впившись костлявыми пальцами в подмышки, и забросила на спину коня. Он обернулся, чтобы дать бой незнакомцу, и увидел лицо Жесточайшего. Оно было мрачно и ужасно раскрашено, но Поток в жизни не видел ничего более успокаивающего и прекрасного. Тяжело дыша, мальчик лег на шею коня и сжал колени, чтобы не упасть. Словно до этого тело намеренно задерживало передачу увиденного от глаз к мозгу, в его сознании внезапно пронеслись все ужасы бегства через море бьющихся в истерике мулов. Он увидел лица людей, придавленных животными и в муках смотревших, как он прыгает над ними. Адреналин схлынул, и колени мальчика задрожали.

Жесточайший направил коня в густые заросли на краю Великой Прерии, отчаянно подгоняя хлыстом животное, не желавшее бросаться в переплетение усеянных шипами ветвей. Проскочив заросли насквозь, они спустились по крутому склону заросшего оврага, и звуки боя постепенно стихли. У Жесточайшего не было семьи, требовавшей защиты, поэтому он не тратил времени на безнадежный бой. Они проехали еще милю или две по дну оврага, время от времени останавливаясь, чтобы переждать, пока белые проедут над ними по его краю. Наконец Жесточайший остановился и прислушался. Потом крикнул по-совиному и, уловив далекий отклик, впервые заговорил:

— Тощий Урод.

Они направились на звук и обнаружили Тощего Урода, Ищущего Жену и их пленницу, миссис Уотс, связанную по рукам и ногам, с кляпом во рту и по-прежнему обнаженную, если не считать корсета. Жесточайший был совершенно спокоен, и именно в таком состоянии он был страшнее всего. Говорил он так, словно вел обычную беседу:

— Вы все еще таскаете с собой эту обузу? Зачем?

Вид у Тощего Урода был вызывающий.

— Она красива. За нее дадут много лошадей. Хочу оставить ее своей рабыней.

— Она сгорит дотла под солнцем, пока ты довезешь ее до дома.

Кожа миссис Уотс уже покраснела и начала шелушиться. Испуганные голубые глаза смотрели на них поверх кожаной полоски, туго стягивавшей рот.

— Я ее укрою.

Тощий Урод заколебался. Он нуждался в вожде настолько, насколько в нем вообще мог нуждаться команч, и такой вождь был перед ним.

— У нас тут есть воин, которому нужна лошадь, — сказал Жесточайший, и сидевший перед ним Поток выпрямился.

— Она моя.

— Значит, у тебя есзъ право избавиться от нее, как ты того пожелаешь. Хочешь перед этим взять ее прямо здесь? Мы можем немного подождать. — Со стороны Жесточайшего это было огромное одолжение.

Тощий Урод был зол и напугай одновременно.

— Я никак не могу ее размотать. Пытался сделать это вчера во время привалов, но они были слишком короткими, чтобы взяться за дело как следует.

— Значит, она бесполезна, а времени у нас мало. Эта лошадь нам нужна.

Жесточайший нагнулся и развязал веревки, удерживавшие пленницу на лошади. Обутой в мокасин ногой он столкнул ее на землю. Двое других воинов спешились и помогли ему привязать ее к ближайшему дереву. Поток с любопытством наблюдал, как миссис Уотс изворачивалась и отбивалась, истекая слезами, которые впитывал кожаный кляп. Мужчины отошли футов на семьдесят пять и положили стрелы на тетиву.

— Посмотрим, кто попадет в сердце. — Жесточайший выстрелил первым, и его прицел был безупречен.

Другие две стрелы расщепили его стрелу.

— Это было проще простого, — окликнул их Поток. — Надо было отойти подальше.

Подбородок женщины уткнулся в грудь, и она безжизненно повисла.

— Поток, залезай на лошадь! Живо! — Вдали послышался стук копыт, и они втроем побежали к коням, оставив миссис Уотс висеть привязанной к дереву возле тропы.

Она уже очнулась и была на грани истерики, когда на нее наткнулся отряд Ноя Смитвика. Стрела глубоко вонзилась в корсет, но угодила в прочный китовый ус, и рана оказалась незначительной. Ей повезло. Команчи рассеялись и обратились в бегство, избавляясь от всего, что могло их задержать. Весь их путь был усеян телами пленников — черных и белых, женщин и детей.

Разговоры в отряде Смитвика давно смолкли. Его люди мрачно ехали вперед, останавливаясь время от времени, чтобы вырыть очередную могилу. Последняя была совсем крошечной — для младенца, которому размозжили голову о ствол дерева. Погоня превратилась в охоту на опасного зверя.

— Погодите. Мне надо отлить. — Иезекииль Смит истратил весь порох и теперь был вооружен трофейным копьем, тонкое древко которого в огромных руках походило на соломинку.

Он отошел по протоптанной тропинке в кусты.

— Уединяться-то зачем, Зик? Делай дело там, где стоишь! Люди устали, и нервы у всех были на взводе. Но они были благодарны даже за такую короткую передышку. Услышав шорох и возню, все навели ружья в том направлении, куда ушел Смит.

— Эй, парни! Глядите-ка, что я нашел!

Смит был настоящим гигантом. Его живот нависал над штанами, а грязные веревки, служившие подтяжками, туго натянулись на груди. Но даже он кряхтел от натуги, волоча за собой индианку. Он тащил ее за косы, словно за веревку.

Олениха лежала, тяжело дыша и морщась от боли, там, где он ее бросил. У нее было раздроблено колено и сломана рука — из-под побагровевшей кожи торчал обломок кости.

Прежде чем кто-то успел вмешаться, Смит от души пнул ее по ребрам кованым сапогом и сломал еще несколько костей. Потом он вогнал копье ей между глаз, пришпилив к земле, будто энтомолог — насекомое. По телу Оленихи пробежала судорога, и она затихла, глядя в небо широко открытыми глазами. Ной пришпорил коня и перехватил руку, в которой Смит уже держал нож, чтобы снять с женщины скальп. Мужчины долго смотрели друг другу в глаза, и Ной уже начал опасаться, что остальные будут не на его стороне. Наконец Смит уступил и, не переставая ворчать, поехал следом за остальными.

Иезекииль Смит не отличался ни умом, ни уживчивым нравом, но Ной понимал, что в том случае многие в отряде были на его стороне. В конце концов, она — всего лишь краснокожая, а скальп — подходящий трофей, которым можно похвастаться перед соседями.

— Не забывайте, парни, Мак-Каллоху нужен живой команч. Он хочет задать кое-какие вопросы, — сказал Смитвик, стараясь не обращать внимания на взгляды, которыми обменивались его люди.

С наступлением ночи большинство бойцов направило усталых коней в сторону своих уединенных ферм, лежавших у кого поблизости, а у кого и в паре дней пути. Они молча растворялись среди деревьев и густого подлеска речных долин. Многие выслеживали войско команчей уже почти неделю и давно были готовы вернуться домой. Лишь некоторые упорно продолжали преследование, и в большинстве своем это были рейнджеры.

Бен Мак-Каллох смотрел, как техасские добровольцы уводят запасных лошадей, навьюченных добычей из Линнвиля, которую побросали индейцы. Возвращать награбленное было бесполезно, да никто и не предлагал это сделать. Посреди Великой Прерии, вокруг высоких костров, праздновали победу тонкава. Мак-Каллох развернул коня и поехал к ним. Ему все еще нужно было кое-что узнать. Рядом с ним ехала угрюмая индианка — пленница, от которой он мог получить нужную информацию.

Вождя Пласидо он разыскал за поздним ужином.

— Вождь, спроси у женщины, кто командовал отрядом команчей.

Пласидо передал вопрос.

— Потсана Куойп.

— Что это значит?

— «Потсана» значит «бизон».

— А «Куойп»?

Пласидо сделал несколько выразительных жестов. Женщина ответила неприличным жестом около своего паха, словно изображая справляющего нужду мужчину.

— Она говорит, его зовут Бизоний Хрен.

— Бизоний Член?

— Может быть, так. Я его знаю. Он храбрый.

— Он жив?

— Женщина не знает. Может, мертв. Может, жив.

Пласидо явно не терпелось вернуться к прерванной трапезе, и Мак-Каллох уехал, раздумывая над тем, что ему делать с пленницей. Лежавшие вокруг тела команчей казались удивительно короткими — тонкава отрезали им ладони и ступни, чтобы отвезти женщинам и детям для пиршества. Потом они отыскали где-то огромную ванну и сварили в ней куски бедер поверженных врагов. Они были в приподнятом настроении, потому что помогли победить команчей и получили в награду лошадей. Силуэты индейцев четко вырисовывались на фоне костров, вокруг которых они плясали и пели.

Оставив пленницу с человеком, сказавшим, что ему нужна помощница по дому, Мак-Каллох вскочил на изнуренного коня и огляделся. Завтра он соберет людей и пойдет дальше по следу команчей. А пока можно будет проспать целую ночь. Впервые за эту неделю.

— Джон! — Мак-Каллох посмотрел на Форда, стараясь сдержать улыбку. — Нельзя писать слово «член» в официальном отчете для министра обороны Техаса.

— Бен, но ты же сам сказал — писать все как было. А его так и зовут — Бизоний Член. Ты сам так говорил.

— Все равно: президенту Ламару это придется не по нраву, а техасская легислатура хоть и не платит нам, но все равно считает себя главной.

— Как насчет такого: Бизоньи Яйца? Или Бизоний Писюн? — оторвался от покера Билл Уоллес.

— Хватит, Уоллес.

Но Уоллес продолжал фонтанировать идеями:

— Знаю, Бен: назови его Команческий Петух или Бизоний Горбатый.

Мак-Каллох, склонившись над старым патронным ящиком, служившим ему столом, притворился, что внимательно изучает рапорт Джона Форда. Чтобы лист бумаги не унесло ветром, по углам тот был прижат камешками.

— Бизоний Горб вполне подойдет, — сказал он наконец, когда смог сдержать смех.

Уоллес положил карты рубашкой вверх на расстеленную шкуру. Подойдя к ящику, он вытащил кукурузный початок, служивший пробкой для бутылки, с которой никогда не расставался.

— Нарекаю тебя Бизоньим Горбом. И да убавится племя твое. — С этими словами он плеснул немного виски прямо на рапорт.

— Ты что творишь, Уоллес? Придется послать в Остин за новой бумагой.

— Бумаги в Остине предостаточно, — сказал Форд. — Да еще юристов расплодилось. И что это их всегда так тянет поближе к власти?

— Ну ему все равно переписывать, — откликнулся Уоллес, с кряхтением садясь на место и снова принимаясь за карты.

— Только зря хороший виски переводишь, Уолли. Давай сюда!

— Хороший виски! — в свою очередь фыркнул Форд. — Да Уоллес не отличит хороший виски от сивухи.

Бен Мак-Каллох поднял бутылку:

— Ну, за тебя, Бизоний Горб! — И они, смеясь, пустили бутыль по кругу.

Глава 33

Поток спал, вытянувшись на животе вдоль спины коня, обхватив руками шею животного и прижавшись к ней щекой. Его маленький рот был полуоткрыт. Но даже во сне веко и губа время от времени подергивались, словно от испуга. Жесточайший ехал впереди и вел лошадь мальчика на поводу. Маленький воин был ростом чуть выше Потока, а тело его было таким стройным и мускулистым, словно с него стесали все лишнее, оставив лишь крепкую сердцевину. Через час он разбудит Потока и поспит сам, пока тот поведет его коня. Тощий Урод с Ищущим Жену так же подменяли друг друга.

Пять дней они не ели ничего, кроме того скудного запаса вяленого мяса, который в момент нападения техасцев оказался у Тощего Урода в мешочке, привязанном к подпруге. От того мяса уже давно остались одни воспоминания, и животы у всех четверых сводило от голода. Жесточайший жевал кусок кожи, пытаясь обмануть протестующей желудок. Они не делали долгих остановок для охоты. Весь остальной путь им придется проехать на одной лишь воде, да и той было маловато. Они останавливались на часовые привалы три или четыре раза за день, а по ночам ехали без остановок. Именно так они обычно уходили от погони. Воины были к этому привычны, а вот Потоку приходилось туго.

Далеко позади, за линией холмов с плоскими вершинами, поднимался дым от огня, который они разожгли, чтобы замести следы. Когда оставался день пути до Плам-Крика, они решили устроить ночевку и едва не попались патрулю рейнджеров. С тех пор они ни разу не останавливались, чтобы поспать.

Тем утром они ехали по крутым холмам, покрытым темно-зелеными зарослями. Они добрались до одного из притоков Бразоса и остановились на заросшем травой холме, возвышавшемся над рекой, лениво катившей свои воды меж широких берегов.

Жесточайший вел отряд к одной из обычных стоянок Пахаюки. Там наверняка должны остаться знаки для тех, кто умеет их читать.

Стоянка была оставлена совсем недавно, и найти ее было нетрудно. Земля вокруг нее была тщательно вытоптана, хотя повсюду уже начали пробиваться новые побеги. Жесточайший вместе с Ищущим Жену присели на корточках возле сваленных в кучу бизоньих костей. Казалось, будто они просто решили передохнуть, но на самом деле Жесточайший внимательно изучал царапины на костях.

— Два дня на север. Похоже, они пошли к Пиз-Ривер.

— Там вокруг земли тенава, не наши. — Ищущий Жену всю дорогу провел в раздумьях.

— У нас нет выбора. Белые сгоняют нас всех вместе, словно скот в загон. Поехали!

Жесточайший тратил на размышления не больше времени, чем на сострадание. Потока он подобрал инстинктивно, наученный делать все ради выживания племени. Даже если бы он и узнал, как благодарен ему Поток, то лишь фыркнул бы в ответ. И теперь, когда они двигались по поросшим травой холмам севера, он не обращал на Потока ни малейшего внимания.

Выжившие после разгрома у Плам-Крик мелкими группами прибывали в поселения пенатека, протянувшиеся вдоль верховий Колорадо и Бразоса. По меньшей мере четверть армии, с такой пышностью выступившей в поход, погибла. Мертвых хоронили в расселинах вдоль троп, по которым возвращались беглецы. Большинство убитых в сражении были брошены у Плам-Крик на поживу диким свиньям. Многие воины остались без лошадей и бежали за товарищами, держась за хвосты их коней, чтобы не отстать.

Перед лагерем воины разделялись и молча входили по одному. Их лица были выкрашены черным, а хвосты коней острижены в знак скорби и позора. Скорбный плач не прекращался неделями. Бизонья Моча отправился к Холмам Духов, чтобы побеседовать со своими духами и попытаться понять, что он сделал не так. Поток прибыл целым и невредимым и наелся на целую зиму вперед. Потом он проспал два заката, словно бурундук в зимней спячке.

Он начал следовать за Жесточайшим повсюду, не обращая внимания на угрозы, хмурые взгляды и даже комья грязи, которыми тот швырялся от злости. Пока воин курил или беседовал с другими воинами, мальчик сидел на корточках неподалеку, словно преданный пес. Он первым вызывался принести Жесточайшему уголек для трубки или передать его послания. Наконец он так надоел Жесточайшему, что тот погрузил свой скудный скарб на вьючных животных и отправился в одно из своих бесцельных странствий. Поток несколько дней тоскливо слонялся по поселку, а потом нашел утешение, рассказывая друзьям о своих приключениях. Его часто можно было видеть в окружении стайки мальчишек, разыгрывающим в лицах сцены разграбления Линнвиля и катастрофы у Плам-Крик.

Лето наконец отступило, дни стали прохладными, а ночи — холодными. Огромная осенняя луна убывала и теряла форму, словно ее понемногу общипывали с одного бока. Над головой в лунном свете переливались золотом листья высоких тополей и пеканов. Ветер охапками швырял хрупкие листья в стены типи Рассвета, и казалось, будто это собаки скребутся, чтобы их впустили.

Надуа и Имя Звезды сидели у костра и кололи орехи, сваленные перед ними в большую кучу. Знахарка разбирала последний урожай коры, кореньев и трав, определяя их на ощупь и по запаху. Потом она связывала все это в пучки и вывешивала на просушку. Немало таких пучков уже было развешено по типи, отчего воздух наполнился пряным ароматом. Черная Птица шила при свете костра, а Разбирающая Дом, как обычно, пересказывала Рассвету дошедшие до нее за день слухи. Собака лежала на постели Надуа и тихо похрапывала. Никто понятия не имел, куда подевался Поток. Скорее всего, опять собирался с друзьями прихватить несколько лошадей, чтобы покататься по прерии при свете луны.

Снаружи донесся перезвон и сухой шорох отодвигаемого кожаного полотнища. В круг света вошел Странник, за ним — Испанец и Глубокая Вода. Они один за другим обошли вокруг огня, шепотом извиняясь перед Знахаркой, что перекрывают тепло, проходя мимо нее. Знахарка узнала их по голосам.

— Странник, ты снова навестил нас. — Вокруг ее невидящих глаз собрались смешливые морщинки.

— Да, бабушка. И я привез вам подарки. — Он вытащил мешочек из кожаной седельной сумки, которую нес в руках, и передал Разбирающей Дом.

Она радостно улыбнулась в ответ:

— Кофе! У нас как раз закончился. Он согреет наши сердца и желудки, Странник.

Зерна со стуком посыпались на чугунную сковородку, и женщина принялась обжаривать их. Надуа чуть наклонилась вперед, чтобы вдохнуть чудесный аромат… и получше разглядеть Странника. Никто не проронил ни слова, пока трое воинов рассаживались возле Рассвета на груде бизоньих шкур. Правила вежливости требовали дать гостям согреться и расслабиться, прежде чем донимать их разговорами.

Имя Звезды встала, отряхнула с юбки куски ореховой скорлупы и принялась искать, во что бы сложить ядра орехов. Снова усевшись, она оказалась рядом с Глубокой Водой. Надуа заметила, как ее сестра улыбнулась молодому воину. Выглядеть робкой и проказливой одновременно было под силу только Имени Звезды. А теперь в этом шаловливом выражении появился еще и оттенок распутства. Глубокая Вода посмотрел на нее, и искра радости затеплилась в его больших печальных глазах, которые были так прекрасны, что заставляли забыть о шрамах, испещряющих все лицо.

Имя Звезды уже почти достигла пятнадцатилетнего возраста и давно выросла из простого цельного платья. Она была одета в пончо и юбку, как взрослая женщина, и одежда сидела на ней прекрасно. У нее было треугольное лицо и широкий рот с пухлыми губами.

Три месяца назад, в июле, когда Странник еще до похода Бизоньей Мочи жил в лагере Пахаюки, Имя Звезды забралась в его типи и стащила пару мокасин, которые с торжествующим видом принесла сестре. Надуа хотела снять с них мерку, чтобы сшить новую пару в благодарность за помощь с Ветром. Она решила, что стала наконец достаточно хорошей швеей. Не прекращая хихикать, она и Имя Звезды обводили подошву острой палочкой Разбирающей Дом, оставляя четкие линии на дубленой коже. Потом Имя Звезды так же украдкой вернула мокасины в гостевое типи.

Надуа посмотрела на коробку, в которой лежал ее подарок в собственноручно сшитом мягком футляре. Ей вдруг расхотелось дарить ему эти мокасины. Грубая работа. Плохо сшиты. Наверное, у него уже много обуви, и каждая пара лучше той, которую сшила она. Надуа решила ничего не говорить ему Ей и не пришлось — молчание нарушила Имя Звезды:

— Странник, а у Надуа есть для тебя сюрприз!

Надуа гневно посмотрела на сестру. Только не здесь! Не при всех! Вдруг ему не понравится?!

— Не сейчас, Имя Звезды, — сказала она, чувствуя, что лицо заливается румянцем, и надеясь, что со стороны это будет похоже на отсвет от костра. — У мужчин много важных дел.

Она смущенно замолчала. Ей не хотелось, чтобы мужчины говорили сейчас об этих делах. Они могут заставить ее выйти, а она так редко видела Странника, и завтра, или даже сегодня, он уже может уехать. Он всегда заставлял ее волноваться, чувствовать себя неловко и стесняться. Но ей так хотелось смотреть на него и слушать его всю ночь. И весь следующий день.

— Можно посмотреть, Надуа?

Она неохотно встала, почувствовав, как обнажилась полоска кожи на талии. Жаль, что она не взяла с собой накидку! Только бы не споткнуться или не сделать какое-нибудь неловкое движение по пути к коробке!

— Они прекрасны! Как ты узнала, какой размер мне подходит?

— Это наш секрет, — сказала Имя Звезды и хихикнула, вспомнив свой набег на его типи.

Странник приложил мокасин к ноге, потом перевернул и осмотрел подошву.

— Подошвы, чтобы они не стали жесткими, я сделала из старой покрышки типи, ее прокопченной части, что возле дымохода. И пропитала их жиром, чтобы они не пропускали йоду.

— Одного скунса она подстрелила сама, другого подстрелила я, — снова вставила словечко Имя Звезды. — С сотни шагов.

Пушистые шелковистые хвосты скунсов были подвешены к мокасинам сзади. Они должны были волочиться в пыли и заметать следы владельца.

Странник улыбнулся:

— Моих шагов или ваших?

— Наших. Но мы с Надуа хорошо стреляем!

Странник передал мокасины по кругу, чтобы и другие могли полюбоваться бисерными стежками на острых носках. А Надуа, потупив взор, просто светилась от радости. В довершение всего, она почти физически ощущала тепло его улыбки.

— У меня тоже для тебя кое-что есть. Покажу потом. Это из похода к Большой Воде.

— Ты, конечно, знаешь, что случилось после вашего отъезда, — впервые заговорил Рассвет, подводя разговор к самому важному вопросу.

— Да. Из Мексики мы шли вместе с другими отрядами.

Никто не осуждал решение Бизоньей Мочи идти на север через враждебные земли. Это можно было обсуждать только в кругу воинов и на совете.

— Белые снова напали, — громко сказал Испанец.

— Лагерь Дождя, — подтвердил Странник, и его лицо вдруг стало злым. — Они все сожгли. Вместе с типи сгорели и все запасы мяса, собранные племенем Дождя. Они напали на заре.

— Дождь выставил дозоры? — спросил Рассвет, хотя ответ казался очевидным.

— Нет, конечно. Мы никогда не выставляем дозоры возле больших лагерей.

Нападение на лагерь из полутора сотен типи было делом неслыханным, и это очень беспокоило Странника. Белые оказались смелее и отчаяннее, чем он думал прежде.

— Странник, — раздался из полутемного угла тихий дрожащий голос Знахарки. — Рассказывай ты. Трудно понять, когда говорят все сразу.

— Хорошо, бабушка.

Повисло молчание, нарушаемое лишь поскуливанием Собаки, гонявшейся во сне за кроликом. Странник сидел и смотрел в огонь, собираясь с мыслями. Отсветы огня плясали на его лице, и Надуа, затаив дыхание, любовалась его красотой. Странник, сосредоточившись на рассказе, мысленно снова переживал произошедшее.

— Мы шли по следам племени Дождя и собирались погостить у них. Но оказалось, что некоторые из них прячутся в той пещере, у горбатых утесов возле Говорящей Воды. Многие в пещере были ранены, а одна женщина обезумела от горя. Она видела, как ее дитя затоптали кони белых. Женщина выскользнула из пещеры, взобралась на утес и бросилась в воду. И никто не мог оплакать ее как положено — все молчали. Они боялись дозоров белых, которые могли по-прежнему охотиться на них.

Когда напали белоглазые, почти все мужчины были на охоте. Белые проехали по лагерю, завывая, словно стая взбесившихся пантер, и стреляя по типи. Многие побежали к реке и погибли, пытаясь ее переплыть. Белые угнали лошадей Дождя и долго гонялись за воинами, охотясь на них в кустах, словно на тетеревов. Потом они вернулись к деревне и сожгли все, кроме того типи, где они сложили раненых.

Когда мы разыскали воинов Дождя, они ждали заката, чтобы вернуть своих лошадей. Конечно, мы пошли с ними. Глубокая Вода готов был скакать много дней, чтобы выследить и убить техасца, а тут они были совсем рядом. Угнать лошадей было нетрудно. Белые так беспечны! Они научились нападать верхом. Они научились угонять наших лошадей перед нападением. Но они так и не научились уходить, не научились жалить и улетать. И они никак не поймут, что мы — более искусные конокрады, чем они. Мы не давали им покоя на всем пути до той новой деревни, которую они строят ниже по течению Говорящей Воды. Каждую ночь мы угоняли по несколько лошадей, чтобы белые знали, что мы побывали у них в гостях.

Наконец они добрались до дома, хотя некоторым пришлось идти пешком, а вьючных животных у них почти не осталось. И они устроили большой танец, чтобы отпраздновать победу. Их женщины тоже там были. Поэтому мы решили угнать тех лошадей, которых не успели угнать раньше.

Странник привстал и крадучись прошелся по типи, изображая их вылазку в самый Остин.

— Мы крались среди квадратных домов, словно койоты, входящие в деревню по ночам, чтобы обнюхать стойки для сушки мяса. Мы отправились на пастбище, но они вырыли вокруг него канаву. Мы засыпали часть канавы и вывели четыре десятка их лучших лошадей, пока белоглазые плясали и смеялись совсем рядом. Потом мы втроем привязали своих коней в отдалении и вернулись, чтобы посмотреть, как они выйдут и обнаружат, что остались пешими. Жаль, я так и не понял, что же они кричали. — Странник рассмеялся, и его лицо снова стало мальчишечьим.

— Я понял, — подал голос Испанец.

— Не знал, что ты можешь говорить на языке белых.

— Я не могу. Не нужно знать их язык, чтобы понять, что они кричали.

— Интересно, зачем один из них швырнул на землю свою шляпу и стал прыгать на ней? — спросил Глубокая Вода.

— Может быть, это была жертва их богам, чтобы они помогли вернуть лошадей, — предположил Испанец.

— Или боевой танец, — подхватил Странник. — Эти лошади понадобятся племени Дождя, чтобы охотиться и возместить потери. Пока они живут в пещерах или с другими племенами.

Слушая рассказ, Надуа вдруг почувствовала тяжесть в животе — ей стало страшнр. А вдруг на них тоже нападут ночью? Должно быть, о том же задумался и Рассвет.

— Мы обсудим с Пахаюкой и предложим выставлять часовых.

— Жаль, что я убил так мало белых. — Глубокая Вода говорил тихо, но страстно.

— Мы их еще немало поубиваем, — сказал Странник. — Техасцы пожалеют, что приехали сюда. А когда мы их прогоним, им придется идти пешком.

Как и ожидала Надуа, следующие пару дней они со Странником почти не виделись. Он засел вместе с Пахаюкой в типи совета. Внутри было так накурено, что облака дыма выплывали через дверь. Надуа пыталась тайком заглянуть внутрь, когда вместе с Именем Звезды проходила мимо. Девочки собирались зайти к Ищущей Добра, чтобы всем вместе отправиться на реку.

Жилище Ищущей Добра выглядело как обычно, не считая того, что все ценное было повешено на стенах повыше и повсюду были разбросаны игрушки и одежда маленькой Ласки. Сама Ласка, голенькая, сидела посреди типи, возле самого костра, широко раздвинув пухлые ножки. Она оттащила в сторону часть шкур, устилавших пол, чтобы расчистить место для игры. Малышка напевала что-то себе под нос и возила волокушу, грубо связанную из прутьев, по прочерченным ею горам и тропам. Ее мать сидела за шитьем, набросив на плечи толстую меховую накидку.

— Ласка планирует наш следующий переезд? — спросила Надуа.

— Похоже, да. — Ищущая Добра улыбнулась, взглянув на дочь. — Того и гляди она скоро захочет сидеть в совете и указывать мужчинам, что им делать. Она очень настырная. Даже не знаю, в кого.

Надуа вспомнила о веселом упрямстве покойного брата Странника и о том, как тот мог убедить кого угодно сделать то, что ему нужно.

Мать малышки продолжала:

— А вчера, пока я собирала хворост, она попыталась устроить здесь реки и натаскала воды, чтобы заполнить их. Видели бы вы, какая грязь тут была!

Имя Звезды присела рядом с Лаской и что-то бормотала ей, выстругивая из раздвоенной палочки грубую фигурку лошади.

Вместе они ремешком привязали волокушу к лошади. Пока они играли, Надуа сказала, зачем они пришли:

— Мы хотим взять Ласку с собой на реку. Похоже, ей тоже не помешает искупаться.

— Только не давайте ей долго сидеть в воде. Она замерзнет.

— Днем солнце хорошо прогревает мелкую воду на реке. И погода стоит теплая.

У Надуа с собой был мешочек с «шампунем» — густым отваром медвежьей травы с бледной повиликой — вьюнком-паразитом. Выглядело снадобье отвратительно, но дело свое делало.

Много времени ушло на то, чтобы вместе с Лаской выйти из деревни. Приходилось останавливаться почти у каждого типи, чтобы женщины могли восхититься малышкой и угостить ее сладостями. Кто бы ни был ее отец, с Лаской просто невозможно было вести себя грубо. В ее огромных, в пол-лица, глазах плясали крошечные огоньки, а улыбка была неотразима.

Наконец они вышли из лагеря и быстро зашагали по тропинке, ведущей к воде. Они петляли среди можжевельника, выскакивая из-за него, чтобы напугать друг друга. Плотный ковер сухих иголок мягко пружинил под мокасинами. Но в тени деревьев было прохладнее, и они испугались, что Ласка может замерзнуть.

— Побежали наперегонки, Ласка!

Малышка припустила вперед, перебирая крошечными ножками и строя рожицы, пока подруги делали вид, что не могут за ней угнаться. Они выскочили из зарослей на узкий пляж. На солнце было восхитительно тепло. Полчаса они терли друг друга и мылись, а потом лежали в воде.

— Пора вылезать, — сказала Надуа. — У Ласки уже кожа покрылась пупырышками.

— Знаю. Но на воздухе холоднее, чем в воде.

— Кому-то из нас надо выйти и обсушить ее.

Надуа казалось, что она может пролежать так целую вечность. Потоки воды, омывавшие тело, полностью расслабили ее.

— Это можешь сделать ты. — Имя Звезды была точно в таком же состоянии.

— Тебя она любит больше, чем меня, Имя Звезды. Ты чаще с ней играешь.

— А ты лучше меня переносишь холод.

— Ладно, — вздохнула Надуа и поднялась. Она зачем-то посмотрела наверх и тут же села обратно с такой поспешностью, что камешки впились в ее тело.

— Что ты там делаешь?! — взвизгнула она. — Уйди!

Имя Звезды и Ласка тоже посмотрели наверх, и Ласка довольно рассмеялась: Странник был одним из ее любимцев.

— Идем играть с нами, Странник! — позвала она, встав и сложив ладошки рупором.

Она стояла на более мелком месте, и ее голое тельце блестело на солнце, а живот выступал вперед над крепкими, чуть искривленными ножками.

— Уйди! — снова что есть сил крикнула Надуа.

Странник сидел на краю обрыва, свесив ноги.

— Я ее обсушу, — крикнул он, встал и исчез, словно скрывшись за горизонтом.

— Убирайся! — Но крик Надуа запоздал.

Она и Имя Звезды перебрались на более глубокое место, но там их ждала другая напасть. Вода здесь была холоднее, и они почувствовали, что пальцы на руках и ногах начинают неметь. Странник выбежал из зарослей, и Ласка, плескаясь водой, бросилась ему навстречу. Когда он присел на корточки, малышка запрыгнула к нему на руки, словно игривый щенок, и промочила ему рубашку. Он принялся энергично вытирать ее полотенцем, которое девочки принесли с собой, пока кожа Ласки не порозовела. Потом он высушил ей волосы и помог одеться. Взяв ее за руку, он подошел к воде.

— Хотите, чтобы я и вас обсушил? — Никогда еще Надуа не видела его таким ехидным.

— Нет! — Теперь уже начала злиться даже Имя Звезды. — Уходи, чтобы мы тоже могли выйти. Нам холодно.

Странник вытянул руки, показывая, что в них ничего нет.

— Я безоружен. Если вы захотите выйти, я не смогу вам помешать.

— Я с тобой еще за это посчитаюсь, Странник! — Имя Звезды с грозным видом встала и направилась к нему, уперев кулаки в бока.

В лучах клонящегося к закату солнца капельки воды блестели на ее стройном загорелом теле, словно драгоценные камешки. Надуа знала, как красива Имя Звезды, и от ревности вдруг почувствовала себя бледной и уродливой.

— Пожалуйста, Странник, оставь нас в покое. — Ее зубы уже начали постукивать.

— Ладно! — Он рассмеялся и, взяв Ласку за руку, отвернулся. — Мы подождем вас наверху. Я обещал вам обеим подарки и хотел бы отдать их до отъезда.

— Нет! — Надуа забылась и вскочила на ноги, разбрызгивая во все стороны серую воду. — Ты не можешь уехать!

Она прикрыла грудь длинными отяжелевшими от воды волосами и двинулась вслед за сестрой. Имя Звезды уже натягивала платье через голову, царственно игнорируя Странника, который снова обернулся.

— Ты же хотела, чтобы я ушел…

Он смотрел на Надуа с совершенно серьезным видом, но она знала, что он смеется. Это было видно по глазам.

— Ты знаешь, что я имела в виду. Повернись! — властно сказала она, покрутив рукой перед собой, чтобы объяснить более доходчиво.

Странник сделал полный оборот и снова уставился на нее. Она вскинула руки, пытаясь одновременно прикрыться и схватить одежду, которую он ей протянул. Она попыталась не обращать на него внимания, как это делала Имя Звезды, и сосредоточиться на платье. Мягкая замша липла к мокрому телу, и ее было трудно натянуть в спешке. Она не поднимала глаз, чтобы не встретиться с ним взглядом. Надуа кожей чувствовала его взгляд. Тело ее еще было гладким и безволосым, но груди уже начали набухать, что очень ее смущало. Она ворчала, пытаясь скрыть замешательство, прыгая на одной ноге и пытаясь натянуть мокасин.

— Вечно ты уезжаешь. А я только и делаю, что прощаюсь с тобой. Почему бы тебе не остаться у нас?

— Я давно не был в родном племени. Пора возвращаться. Надуа почувствовала, что вот-вот расплачется. Какой же он противный! Почему всякий раз, когда он уезжает, ей кажется, будто в ее жизни образуется огромная дыра, в которой со свистом гуляет холодный и печальный ветер? Ему совсем нет дела до нее. Она — всего лишь ребенок, с которым он играет. Наверное, на пустынных просторах Столбовой равнины его уже ждет кто-то… Кто-то даже более красивый, чем Ищущая Добра.

Она отдала Страннику свою накидку, и тот накрыл ею Ласку. Он легко нес малышку, положившую голову ему на плечо. Рукой, торчавшей из-под накидки, девочка теребила бахрому, украшавшую его охотничью рубашку. Надуа дрожала в тени деревьев. Волосы казались холодными и липли к шее.

Мрак ожидал на высоком берегу. Он приветственно фыркнул, заметив приближение людей. Надуа провела ладонью по изгибу его шеи, пока Странник опускал Ласку на землю. Накидка Надуа укрывала девочку словно палатка и волочилась за ней длинным шлейфом. Ласка выпустила ее из рук только для того, чтобы потянуть Странника за леггины, от чего зазвенели крошечные колокольчики. Ростом она едва доходила ему до бедра, и, чтобы посмотреть на него, малышке пришлось задрать голову.

— А что ты мне привез из похода к Большой Воде?

— Красивого гремучника.

— Но я не хочу… — попалась на шутку Ласка, а потом огорченно пробормотала: — Ничего не привез.

Странник порылся в мешках, подвешенных на подпруге Мрака. Он вытащил кусок темно-синей бархатной ленты и протянул его девочке. Следом он выудил округлый волчок, вырезанный из дерева и покрашенный над бороздкой для веревки в ярко-красный цвет, а под ней — в синий. Сама бороздка была белой. Для игрушки он сделал веревку из скрученных жил. Девочка сразу поняла, что это такое, хотя игрушка и была сделана более искусно, чем грубо вырезанные фигурки ее подруг. Она улыбнулась Страннику.

— А ты научишь меня раскручивать его веревкой? — Те волчки, которые ей доводилось видеть прежде, раскручивались хлыстом — ремешками, закрепленными на деревянной рукоятке.

— Может быть, Имя Звезды тебя научит. Мне нужно поговорить с Надуа.

Он протянул Имени Звезды подарок, завернутый в ситец. Она осторожно развернула его и благодарно улыбнулась, увидев зеркальце и коробочку с киноварью. Надуа могла сколько угодно изображать, будто не понимает, что происходит между ней и Странником, но Имя Звезды все прекрасно понимала. Воздух вокруг буквально гудел от напряжения, будто где-то рядом размахивала крыльями колибри. Имя Звезды подоткнула Ласке накидку, чтобы у девочки освободились руки и она могла прижать подарки к груди, и они вдвоем направились к деревне.

Странник протянул Надуа свернутое одеяло. Она развернула его и взяла в руки мексиканскую уздечку, поворачивая ее так, чтобы косые лучи заходящего солнца играли на серебряных узорах. Ей казалось, что вокруг горла затягивается веревка и слова даются с огромным трудом:

— Какая красивая…

Страннику пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать.

— Я сразу подумал о тебе, когда ее увидел.

— Пожалуйста, не уезжай, — прошептала она.

— Я должен. Но я же обещал вернуться.

— Сколько лет пройдет на этот раз?

— Всего два. Ну, может быть, три.

— Вечность…

— За год ты даже не успеешь по мне соскучиться.

— Мне нужна твоя помощь с Ветром.

— Ты и сама хорошо справляешься. Моя помощь тебе понадобится только для того, чтобы отгонять полчища мужчин, которые скоро начнут роиться вокруг тебя. Ты меня дождешься?

Она кивнула, потупив взор. Он дотронулся до ее сверкающих на солнце волос и перекинул прядь через плечо, на мгновение задержав пальцы. Потом развернулся и легко вскочил на спину Мрака, который начал слегка пританцовывать в предвкушении свободы и нового путешествия.

— Мне нужно спешить. Испанец уже заждался, — сказал Странник и уехал, не оборачиваясь.

Надуа присела на камень. Плечо ее все еще приятно пощипывало в том месте, где он дотронулся до нее пальцами. Обернув изящную, искусно изготовленную уздечку вокруг бедер, она накинула одеяло на плечи, чтобы укрыться от ветра. Потом, скрестив руки на коленях, опустила на них голову и тихо заплакала.

За стенами типи грохотали раскаты, предвещавшие дождь. Внутри Странник молча наблюдал за матерью. Ястребица показывала младшей из жен его отца, как кроить леггины. Наконец убедившись, что все будет сделано правильно, она взяла большое жестяное ведро и направилась к выходу.

— Ты куда? — спросил он.

— Пойду к реке за белой глиной, — ответила она. — Нужно накопать немного, чтобы почистить одежду твоего отца.

— Сейчас дождь пойдет. Сходишь позже. — Он посмотрел в глаза, казавшиеся неестественно большими и яркими на ее худом лице.

— Тогда глина намокнет.

— Она уже намокла и стала тяжелой. Попроси Навещающую Родственников или Пегую Лошадь. Отец затем и взял их в жены.

— Они обе заняты. К тому же они не станут искать глину почище, — сказала она и вышла.

Временами она бывала упряма, как мул. Тихо вздохнув, Странник встал и последовал за ней. Он прошелся рядом с матерью, как будто ему больше нечем было заняться, а потом помог донести ведро, наполненное мокрой глиной. Ястребица даже не старалась облегчить себе работу по дому, не то что вовсе от нее отказаться. Железная Рубашка, отец Странника, взял еще двух жен, чтобы ей было полегче. Однако, покончив со своей работой, она тут же отправлялась помогать подругам или родственникам. Железная Рубашка, казалось, не замечал, что его первая и любимая жена больна вот уже год и слабеет день ото дня. Или предпочитал не замечать, думая, что болезнь пройдет сама, если он откажется признать ее существование. Железная Рубашка хорошо разбирался в людях и мастерски манипулировал ими, но не видел, что мать его единственного сына умирает, а если бы Странник даже и попытался ему об этом сказать, то он не стал бы слушать.

Ястребица никогда не жаловалась, никогда не давала понять, что изнутри ее медленно пожирает огонь. Она все отрицала, когда Странник расспрашивал ее. Он с опаской возвращался к племени отца после каждой поездки, потому что боялся, что она может умереть за время его отсутствия. А когда он был дома, то старался как можно больше времени проводить с ней, зная, что ее дни сочтены. Вдвоем они вспоминали о его детстве, он рассказывал о своих похождениях, шутил с ней, как прежде, и помогал изо всех сил.

Возвышаясь над матерью, он шагал рядом с ней по деревне. Казалось, что со временем она будто усыхала, и он понимал, что дело не только в его росте.

— Странник! — Один из приятелей Железной Рубашки припустил за ними бегом так резво, что едва не врезался в пустую стойку для мяса.

— Да. — Странник и его мать остановились посреди улицы.

Вокруг женщины и девушки снимали со стоек полоски мяса и прикрывали утварь, чтобы защитить от надвигающегося дождя.

— Мой сын недавно ездил к духам за видением. Он просит тебя помочь ему раскрасить щит.

— Почему он не попросит Железную Рубашку или кого-нибудь из шаманов? Это их работа.

Нанесение священных символов на первый щит молодого воина было делом святым и поручалось обычно самым опытным и уважаемым воинам.

— Он хочет, чтобы это сделал ты. Он сказал, что с ним говорил волк и обещал свою помощь. А никто не владеет магией волка так, как ты.

Странник на минутку задумался. Железная Рубашка нередко хвастал сильной магией своего сына и тем, что к нему все чаще обращались за советом даже старшие воины. Но напряженность между ними росла. Однажды молодой волчонок бросит вызов вожаку стаи, и они оба это понимали.

— Я помогу твоему сыну, — сказал Странник. — Сегодня вечером я приду к нему в типи. Пусть он срежет можжевельник и полынь для костра.

— Мое сердце довольно. Я отдам тебе коня и другие дары. — Мужчина радостно бросился к жилищу сына, чтобы сообщить ему добрую весть.

— Молодежь тобой восхищается, сынок. Когда тебя нет, они рассказывают о тебе разные истории. И ждут твоего возвращения всякий раз, когда ты уезжаешь. Такому уважаемому воину не пристало помогать женщине в ее трудах.

Странник улыбнулся матери:

— Такой уважаемый воин может делать все, что ему угодно.

Глава 34

Слезы заливали глаза Медвежонка. В правой руке он сжимал острый камень, в левой — увесистое полено вместо дубинки.

— Нет! Я не поеду! Дедушка, помоги!

Но Старый Филин сидел, сгорбившись и плача, перед входом в типи. На голову он накинул плащ из шкуры в знак глубокой скорби. Медвежонка охватило отчаяние — будто он уже умер и его оплакивают. Воины племени собирались на улице, сердито перешептываясь. Женщины стояли у входов в типи и плакали.

Дэвид Фолкенберри стоял на коленях в пыли, теребя густую седеющую бороду и озадаченно косясь на ребенка. Попытка вразумить мальчика явно не удалась. Он поднялся и застыл в задумчивости, возвышаясь над ребенком, довольно крупным для своего возраста. Медвежонок перехватил оружие поудобнее и ответил ему свирепым взглядом. Справиться с ним будет непросто, а если применить силу, неизвестно, как поведут себя дикари. В одном из соседних типи рыдала женщина, считавшая себя матерью Джона. Его тетя и подруги матери пытались утешить ее еще более громким воем. Женщины действовали Дэвиду на нервы. Дело оказалось сложнее, чем он думал.

Худой воин протолкнулся через собравшуюся толпу и встал за спиной Медвежонка.

— Это еще кто? — процедил Дэвид едва разжимая рот.

Джим Шоу, разведчик-делавар, глядя прямо перед собой, пропел ответ. Он знал, как опасно разговаривать на языке, которого команчи не понимают. Тем более когда эти люди ожидают от техасцев любого коварства. Он жестами передал вопрос Фолкенберри, и Наконечник дал ответ.

Джим Шоу перевел:

— Отец Медвежонка. Он прикажет мальчику ехать с нами.

Суровые глаза Наконечника были полны слез, но он склонился и тихо шепнул что-то на ухо сыну. Джим не слышал, но догадывался, что тот говорит. Наконечник велел Медвежонку поехать с ними и сбежать при первой же возможности. Шоу не стал передавать эти слова белому. Сложностей хватало и без этого.

Но даже Наконечнику оказалось непросто убедить Медвежонка. Мальчик выдал целый каскад рубленых слов на языке команчей. Шоу не смог сдержать смеха, переводя его:

— Медвежонок говорит, что здесь у него есть конь, друзья и семья. Ему нравится вкус сырой печени, и он любит охотиться. В следующем набеге он будет погонщиком. А когда вырастет, будет убивать техасцев. И начнет с тебя, если ты не оставишь его в покое. — Шоу усмехнулся. — Думаешь, его белая семья захочет его принять?

Хороший вопрос, но обратного пути не было. У Дэвида Фолкенберри ушло шесть лет, чтобы разыскать мальчика, опираясь на ненадежные сообщения солдат и охотников, трапперов и торговцев. Если бы не его глаза, голубые, словно яйца дрозда, Медвежонок ничем не отличался бы от любого другого мальчишки в деревне — его светлые волосы потемнели от жира. Дело оказалось сложнее, чем просто отдать товары и лошадей, привезенных Дэвидом, и забрать мальчика с собой.

— Что будем делать? — спросил Дэвид.

Он был рад, что взял с собой Шоу. Несмотря на все высокомерие, этот человек оправдывал свою репутацию.

— Ждать. Джона Паркера отдадут.

— Если они так хотят оставить его у себя, то зачем вообще отдают его мне?

Шоу в ответ только пожал плечами. Они не отдавали ребенка белому. Они только одалживали его до тех пор, пока мальчик не сбежит. Но Старый Филин играл свою роль образцово. Вот же пройдоха! Даже Шоу едва не поверил.

Но старик вовсе не прикидывался. Накрывшись душной шкурой, Старый Филин и в самом деле заливался слезами скорби. Он оплакивал потерю любимого внучатого племянника. И не только это. Его охватило чувство утраты, которое было не так легко описать. Утраты чести в Сан-Антонио и при Плам-Крик, утраты собственной юности, утраты прошлого и предчувствие надвигающейся гибели. Он хорошо разбирался в людях и понимал, что от этого белого Медвежонку едва ли удастся убежать. От кого-то другого — возможно. Но не от этого.

Он видел упрямство в лице Фолкенберри. Старый Филин целых тридцать лет оставался вождем своего племени, потому что умел читать лица людей. Если бы он не согласился обменять мальчика, этот белый вернулся бы с солдатами. И от них никак нельзя было бы укрыться. Они бы принялись выслеживать его племя на равнинах. Эти белые никогда не сдавались. Выжги их поселение дотла — они отстроят все заново на том же месте. Они не замечают, что не годятся для этих мест. Они остаются и меняют эти места под себя.

Они напоминали муравьев-воинов, которые продолжают сражаться, хватая челюстями врагов, даже если оторвать огромную голову от тела. Да, эти белоглазые во многом походили на муравьев. Они были повсюду и везде совали свой нос. Сегодня нет ни одного — а уже через год их гнезда повсюду. Скоро они начнут переезжать в типи команчей и заключать соглашения, дающие им право на поставку меда.

Белые меняли сам уклад жизни. В глубине души Старый Филин осознавал, что для команчей все уже не будет таким, как при предках. Белые нарушили привычный порядок вещей, пустив ход жизни по таким замысловатым тропам, что обратного пути можно и не найти.

Там, в темноте под накидкой из шкуры, Старый Филин оказался на развилке собственного жизненного пути. Если мальчик вернется, он будет ликовать и сделает все, что понадобится. Если же нет, у Старого Филина больше не будет причин избегать белых. Он понимал, что ни он сам, ни все воины команчей не в силах остановить их, как не в силах обратить вспять наводнение или ветер.

Он пойдет их путем и научится у них всему, чему сможет. Все равно жить ему оставалось считанные годы, и хоть он и не любил белых, они вызывали у него интерес. Как любой новый вид животных, появившийся в привычном для него мире. Быть может, окажется, что все это — лишь очередная проделка Старика Койота, и в конце концов все станет по-прежнему. Но в этом Старый Филин сомневался. Он был совершенно уверен в одном: Медвежонок, Вила, был команчем. Никогда ему не стать снова белым. И в этом старик находил мрачное утешение.

— Черт бы побрал этого гаденыша! — Дэвид почувствовал, как ему в ногу, словно жало шершня, впилась колючка кактуса.

Выругался он вполголоса, решив ни за что не показывать мальчишке, что тому удалось вывести его из себя. Снять сапоги перед тем, как завернуться в одеяло на ночевку, оказалось дурной затеей, но слишком уж болели ноги, распухшие за долгие недели, проведенные в седле, пока он искал малыша Джона.

Он ударился пальцем о камень, но бега не замедлил. Впереди мелькала маленькая тень, стремившаяся прямиком к лошадям. Медвежонок уже перерезал привязь и готовился запрыгнуть на спину пегого конька, когда Дэвид настиг его и ухватил за ногу. Они начали кататься по земле, лягаясь и пытаясь одолеть друг друга, прямо под копытами обеспокоенного коня. Дэвиду понадобились все силы, чтобы удержать мальчика, пока на помощь не подоспел Джим Шоу.

— Теперь я понимаю, почему команчей называют Змеями. — Тяжело дыша, Дэвид поднял Медвежонка на ноги.

Он ни слова не понимал из того потока оскорблений, которыми осыпал его Джон, но догадывался, что они были очень даже изобретательными. Под стать Джону. Дэвид до сих пор никак не мог взять в толк, каким образом мальчику удалось избавиться от пут на руках, не потревожив другой конец веревки, привязанный к руке Дэвида. Словно мелкий змееныш, он мог вывернуться откуда угодно.

Фолкенберри и Шоу ехали по холодной плоской равнине Оклахомы в сторону форта Гибсон. Северный ветер дул им в левый бок, пытаясь столкнуть с бледной узкой тропы. Необъятное серое небо нависало над самыми головами, будто готовясь их задушить. Повсюду, до самого горизонта, простиралась холодная, бурая, безжизненная прерия. Можно было ехать целыми днями в ожидании хоть каких-то перемен, но так их и не дождаться. Вся эта местность порождала мысли об одиночестве, как трущобы порождали холеру. «Забери она всех индейцев…», — Дэвид ехал, глубоко погруженный в собственные мысли, кутаясь в тяжелое пальто из бизоньей шкуры, которое одолжил ему один капитан из форта. Голова и лицо были обернуты куском шерстяного одеяла. Такими же полосками были обернуты ладони. Покрасневшие, потрескавшиеся пальцы оставались голыми, чтобы удерживать жесткие поводья. «Проклятый ветер! Все не перестает. Словно ребенок плачет и изводит тебя день за днем, год за годом. Неудивительно, что женщины в этих местах сходят ума». Он с радостью вернулся бы к холмам и деревьям Восточного Техаса.

За двумя мужчинами ехал Джон Паркер. Его свирепый взгляд из-под всклокоченных грязных волос напоминал взгляд загнанной в угол крысы. Он был весь опутан веревками, что тюк хлопка на причале перед погрузкой, и Дэвид с Джимом старались не приближаться к нему на расстояние плевка. Если мальчишки-команчи соревновались в этом так же, как белые дети, то Медвежонок наверняка был чемпионом.

Дэвид еле подавил ухмылку при мысли о том, как новому мужу Люси Паркер-Юзери будет представлен Вила Паркер. Оставить мальчика с ними будет все равно что разворошить осиное гнездо посреди пикника церковной школы. Дэвид решил, что, пожалуй, сначала надо отвезти Джона к пресвитеру Джеймсу Паркеру. Пожалуй, только ему и было под силу совладать с этим ребенком. Это было бы намного милосерднее, если и не по отношению к мальчику, то по отношению к Люси. Джеймс Паркер был не из тех, кто портил детей и жалел розги.

Малыш Джеймс Пратт-Пламмер тоже был выкуплен и ожидал их в форте. Он поедет домой вместе с кузеном. Джейми был младше, и справиться с ним было проще. Лютер и его вторая жена могли принять его. Элизабет Келлогг вернулась в относительной целости спустя всего полгода после пленения, а Рэчел Пламмер умерла три года назад. Бедняжка… Дэвид слегка склонил голову, вспомнив о ней.

Теперь из тех, кого индейцы увели из форта Паркер более шести лет назад, осталась только Синтия Энн. Целых шесть лет. Как такое возможно? Она уже давно не малышка. Он на мгновение задумался, на кого она теперь похожа и сколько ей пришлось перенести. Быть может, удастся узнать что-нибудь у Джона, если получится убедить его говорить на языке христиан. Со временем он заговорит. Дети легко привыкают. Он быстро забудет обо всех этих варварских обычаях команчей.

— Ну и как малыш Джон Паркер уживается с дядей Джеймсом? — Абрам Энглин сидел на берегу реки, уперев спину в бугор, подтянув костлявые колени к животу, чтобы сохранить тепло, и поплотнее укутавшись в шерстяную рубашку.

— Помнишь, как-то гризли забрался в хижину старика Лан-на, перевернул всю мебель и разгромил кладовку?

— Угу.

— Вот. А теперь представь себе, как бы все выглядело, если бы там порезвилась пара медведей, и получишь как раз то, что нужно. — При мысли об этом Дэвид хихикнул. — Джеймс решил взыскать убытки с мальчишки, спустив с него шкуру, но тот, видно, отрастил несколько лишних слоев, пока был у индейцев. Даже глазом не моргнул, пока его хлестали ивовыми прутьями.

— Да уж, этим баптистам, предупрежденцам… или как там их?., придется как следует попотеть. Пожалуй, загляну-ка я на огонек к пресвитеру Джеймсу, когда в следующий раз окажусь в графстве Андерсон, посмотрю на это представление. Кстати, Фолк, давно хотел тебя спросить: с чего ты вообще гонялся за этими мальчишками? Не твои же.

— Не знаю, Абрам. Наверное, просто должен был, так сказать, довести дело до конца. Бывает так — гонишь вьючный караван, а завязки развязываются и начинают хлопать на ветру. И тогда ты просто обязан остановить весь караван и навести порядок. Я могу понять, почему Джеймс Паркер так одержим этим. Он не успокоится, пока не найдет всех. А теперь осталось найти только Синтию Энн.

— Эта страна слишком велика, чтобы найти в ней развязавшуюся веревочку. — Энглин потупил темные глаза и заерзал, чтобы сдвинуть корень, упиравшийся ему в спину.

— Кому ты об этом рассказываешь, Эйб? Я, кажется, объехал тут каждый закоулок. Но она где-то там, и кто-нибудь должен ее найти.

Эвана, сына Дэвида, била дрожь. Ледяной ветер играл его волосами, словно котенок клубком. Высоко над головой тот же ветер выл среди голых черных верхушек пеканов, раскачивавшихся на фоне стального неба.

— Как думаешь, Хантер скоро приведет каноэ? — пробормотал Эван. — А то становится совсем холодно;

Дэвид буркнул что-то в ответ. Остатки их утонувшего плота лежали на отмели возле самого берега. Они сколотили плот, чтобы переправиться через реку и собрать разбежавшийся табун, пока Хантер и Дозит не вернутся с каноэ из форта Хьюстон. Энглин задремал, и его тихое похрапывание убаюкало Дэвида и Эвана. День был долгим и трудным, и они все выбились из сил.

Перед ними вдоль самой реки стежками, сшивавшими воду с песком, тянулись следы мокасин, но никто не тревожился. После налета на форт Паркер проблем с индейцами в этих местах больше не возникало. Кэддо свалили всю вину на залетных команчей и избежали возмездия. С тех пор они вели себя тихо и послушно.

Выстрелы раздались так близко, что Дэвиду показалось, что они гремят прямо в голове. В ушах зазвенело и казалось, что даже череп начал вибрировать. Он бросился бежать, даже толком не проснувшись.

— Давайте, парни! Уходим! — Он нырнул в реку с глубоко засевшей в спине стрелой.

Абрам почувствовал сильный удар в бедро, чуть ниже рога, служившего пороховницей. Пуля раздробила рог, и его осколки впились в ногу. Он успел почувствовать боль до того, как нога онемела. Бросив ружье в реку, он прыгнул следом и мощными гребками поплыл к противоположному берегу. Дэвид плыл впереди, но уже начал выбиваться из сил. Вода позади них постепенно приобретала розовый оттенок — кровь расходилась в ней изящными мелкими завитками. Энглин подплыл к Дэвиду, перевернул его на спину и ухватил за шею. Гребя правой рукой, он подтянул товарища к дальнему берегу. Свинцовые капли ружейных пуль взбивали вокруг них небольшие фонтанчики.

Когда они добрались до берега, Абрам почувствовал боль и жжение — одна стрела оцарапала ему руку, другая вонзилась в ногу. Он оттащил Дэвида в кусты и повалился рядом с ним, тяжело дыша и собираясь с силами для нового рывка. Стрела, угодившая Дэвиду в спину, пробила легкое, и тот дышал с судорожным присвистом.

— Уходи, Абрам. Приведи подмогу. Я где-нибудь спрячусь.

Они оба понимали, что Энглин не успеет добежать до форта Хьюстон и обратно, чтобы спасти Фолкенберри, но не обмолвились об этом и словом. Энглин обломал древко стрелы, попавшей в голень, и быстро перевязал обрывками рубашки рану на ноге и дыру в плече. Завязывая узел, он зажимал один конец повязки зубами. Он поднял Дэвида и помог ему забраться подальше в кусты, а потом припустил вниз по реке в сторону форта Хьюстон.

Пока Дэвид и Абрам спасались бегством, Эван отвлекал кэддо на берегу. Он укрывался за деревьями от индейцев, которые призраками скользили среди кустов, словно ястребы, лениво кружащие над добычей.

Отряд из форта нашел тело Дэвида на следующее утро. Он нарвал травы и возле небольшого пруда с прозрачной водой соорудил себе мягкое ложе, на котором и умер. Эвана так и не нашли — остались лишь его следы, ведущие к реке. Но еще долгие годы среди кэддо ходили рассказы о нем, со временем превратившиеся в легенды. Говорили, что он дрался, словно загнанный в угол медведь, убив двух воинов и ранив третьего. Один из индейцев проломил ему затылок топориком, и они вчетвером держали его, пока пятый снимал скальп. И все равно Эван нашел в себе силы стряхнуть их с себя, броситься в реку и доплыть до середины, где и пошел ко дну.

У Дэвида Фолкенберри было множество друзей вокруг форта Хьюстон, и похороны получились хоть и простые, но многолюдные. Большая часть семейства Паркеров стояла на краю могилы и наблюдала, как в нее опускают желтый сосновый гроб. Вместе с ними стоял и Джон Паркер, умытый и расчесанный, в жмущих туфлях и тугом воротничке. Ноги Медвежонка чесались под колючими шерстяными штанами, доставшимися от старшего кузена. Икры и бедра были испещрены красными рубцами от ивовых розог.

За холодным взглядом Медвежонка бушевала ярость. Ему обрезали волосы — для этого пришлось его связать. Теперь он походил на девчонку в трауре. К тому же дядя бил его. Ни разу за шесть лет, проведенных среди команчей, никто не ударил его. Он ни разу не видел, чтобы ребенок, если он не был рабом, получил что-то сильнее легкого шлепка. Коня у Джона отобрали после очередной попытки побега, и теперь его близко не подпускали к лошадям, которых держали стреноженными с помощью какой-то стальной ловушки, ключ от которой был только у пресвитера Джеймса. Без коня он был никем — не мужчиной, вообще не человеком. Что бы он ни хотел сделать, приходилось просить разрешения, которого обычно не давали. Он вынужден был каждый день сидеть и слушать, как дядя читает вслух большую книгу. Тот читал слова, которые Медвежонок не понимал и не хотел учить.

Каждое утро он просыпался, с ужасом видя все те же холмы и деревья, все тот же вонючий, вытоптанный и усыпанный навозом двор. Ему казалось, что он тонет в этих многолетних отложениях нечистот, которые медленно отравляют его. Отправляться в постель приходилось с заходом солнца. И никаких тебе танцев или ночных разговоров, которые можно было бы подслушивать. Другие белые танцевали, но пресвитер Джеймс Паркер в это не верил. Так он и говорил. Но не верить в танцы — все равно что не верить в солнечный свет.

Никогда больше Медвежонку не ехать во главе изумительно веселой и звенящей процессии при переезде деревни. Никогда не устраивать шуточных поединков с друзьями и не охотиться на мелкую дичь во время путешествий. Никогда не чувствовать, несясь вскачь к горизонту, как ветер развевает волосы.

Но хуже всего было то, что белоглазые ожидали, что он станет копаться в земле, будто уичита. Они хотели погубить его душу, заставляя осквернить Мать-Землю. Он слышал, как она кричит от боли, когда мотыга и железный лемех вгрызаются в нее, вырывая траву — ее волосы.

Еле сдерживая слезы, Джон, прямой как палка, безмолвно стоял возле дяди. Он смотрел на мать, склонившую голову по другую сторону могилы. Рядом с ней стоял незнакомец — его отчим. Из всех присутствовавших Джон жалел только мать. Во время первой их встречи он чувствовал себя неловко. Она плакала и обнимала его, а он стоял неподвижно и никак не реагировал. Но сердцем он был с ней, хоть и не мог этого показать.

Он останется здесь на время, пока не отрастут волосы. И постарается узнать мать поближе. Но как только станет достаточно взрослым, чтобы самостоятельно вернуться в племя Старого Филина, он уедет. И отправится на поиски духов, и получит новое имя, и станет воином. А однажды приедет сюда во главе отряда и убьет человека, стоящего рядом с ним. Кэддо избавили его от необходимости проделать то же с человеком, который его выкупил. Когда гроб Дэвида Фолкенберри опустили в могилу, вперед вышел двоюродный дед Медвежонка, Дэниэл, и приступил к заупокойной службе. У Медвежонка был бы повод позлорадствовать, если бы он был в состоянии оценить иронию судьбы: Дэвид изошел бы желчью, если б узнал, что над ним будет читать молитву кто-то из баптистов Паркеров.

Медвежонок знал, что весть о его выкупе дойдет до сестры. Старый Филин пообещал сказать ей и предупредить ее семью, чтобы они были осторожнее. И вот он стоял, заставляя себя сохранять полную неподвижность. Он притворился волком, бдящим на вершине горы и высматривающим добычу. И он будет ждать так же терпеливо, как волк.

Среди скорбящих затесался случайный незнакомец. Он молча смотрел и пробовал Техас на вкус, чтобы понять эти места и этих людей. Сэмюэль Гамильтон Уокер направлялся в Бастроп, чтобы стать одним из рейнджеров Джека Хейза. После пяти лет войны с семинолами в кишащих москитами болотах Флориды родной дом в Мэриленде казался ему слишком скучным. Он слышал, что в Республике Техас жизнь увлекательна и полна возможностей, поэтому и приехал сюда.

Осматриваясь вокруг, Сэм усмехнулся: «Да уж, в Техасе все сплошь здоровяки». Похоже, Сабин и Ред-Ривер перегорожены огромной сетью, отлавливающей людей меньше определенного размера и отправляющей их обратно на восток. А может быть, они казались большими, потому что много хвастались. Или просто казались крупнее чем есть во всей этой кожаной одежде с бахромой и диковинных шляпах. «Ничто так не прибавляет мужчине пару дюймов роста и пару фунтов отваги, как пара медвежьих ушей на шляпе».

Сам Сэм был невысокого роста и худощавый, с застенчивой улыбкой и тонкими вьющимися каштановыми волосами. Внешность была непримечательна, но женщины сразу замечали его. Возможно, все дело было в его немногословности, а молчаливые люди часто привлекают внимание. Особенно если у них такие же выразительные глаза, как у Сэма.

Сэм молча развернулся и вежливо протиснулся через толпу. Этого человека убили индейцы. Да, пожалуй, эти места ему подходят. Он вскочил на жилистого длинноногого серого мерина и медленно поехал прочь.

Глава 35

Шла весна тысяча восемьсот сорок третьего года. Полтора года миновало с тех пор, как Старый Филин пришел к Надуа, когда его племя объединилось для зимовки с Осами. Стоило ему войти в типи, как она поняла, зачем пришел старик. Он сел вместе с ее семьей возле вечернего костра и рассказал, что Медвежонка выкупили и он не вернулся назад. Слезы катились из-под покрасневших век, стекали по крутому утесу его носа и глубоким ущельям лица, повисали на заостренном подбородке и наконец срывались вниз тяжелыми каплями.

Прошла весна, за ней — лето. Осенью, после большой охоты, Надуа начала надеяться на новую встречу с Медвежонком на месте зимовки. Они так редко виделись, что ей было трудно представить, будто он мог уйти насовсем, почти погибнуть. Ей столько хотелось ему рассказать. Ей хотелось попробовать обогнать его в беге и помериться с ним ростом. Хотелось увидеть, как он носится с приятелями по деревне, внося сумятицу в привычное течение жизни.

Той зимой она старалась занять себя, помогая по дому или наблюдая за тем, как Глубокая Вода ухаживает за Именем Звезды. Иногда, правда, было непросто понять, кто же из них за кем ухаживает. Время слегка смягчило и размыло оспины на его лице, да и не так уж и заметны они были рядом с этими большими и печальными темными глазами. Но Глубокая Вода по-прежнему робел рядом с Именем Звезды. Впрочем, в этом, возможно, и крылось одно из объяснений того, почему она так жаждала заполучить его.

— Он не такой самодовольный, как другие. Он не прихорашивается, не расхаживает важно и не гогочет, как индюк.

— Ты не обязана защищать его передо мной, сестра, — ответила Надуа. — Он мне нравится. Когда-нибудь он станет одним из лучших воинов.

— Он уже такой. Он не тратит время на то, чтобы любоваться на себя в зеркало, и не выклянчивает у женщин волосы.

— Помнишь ту зиму, когда Тощий Урод расхаживал повсюду с косами, волочившимися за ним по земле?

Надуа изобразила его, пройдясь с царственным достоинством и гордо поднятой головой. Поворачиваясь, она пнула воображаемые косы, чтобы они снова оказались позади.

— Только это были не его косы! — Имя Звезды загнулась от хохота.

— А когда он встал, чтобы танцевать, они упали в костер. — Надуа зажала пальцами нос. — Ну и завоняли же они тогда! Хуже, чем тот костер из куриных перьев, который попыталась развести Ласка.

— Он, наверное, всем лошадям в табуне хвосты обрезал! А когда наклонился, чтобы вытащить косы из огня, Медвежонок подпалил сзади его набедренную повязку! — Имя Звезды присела, чтобы не свалиться от смеха.

— Так весело он никогда не танцевал! — И Надуа опустилась на землю вслед за подругой.

— А потом Пахаюка повалил его на землю и сел сверху, чтобы сбить пламя. Представь себе, каково это — когда на тебе сидит Пахаюка!

Теперь уже они обе смеялись не переставая. Они катались от хохота по земле, и Надуа в приступах смеха топала обутой в мокасин ножкой. Потом девочки просто лежали на спине, постелив на холодную землю накидки из шкур. Имя Звезды повернулась на бок и, опершись головой на руку, спросила:

— А тебе из мальчишек кто больше всех нравится?

— Никто.

— Тогда из мужчин. Кто из них тебе нравится?

Надуа, сложив ладони под головой, притворилась, будто изучает нависающие над ней ветви дерева.

— Я об этом не думала.

— Нет, думала. Ты ждешь Странника.

— Не жду! — Надуа резко села.

— В этом нет ничего плохого. Он стоит того, чтобы его ждать.

— Я не жду никого. И он уж точно не ждет меня. Наверняка он уже женился.

— Он говорил, когда вернется?

— Через два года. Или через три.

— Значит, у него еще есть время. Раз он сказал, что приедет, значит, приедет, — сказала Имя Звезды. — Можешь быть в этом уверена.

— Я могу быть уверена, что не интересую его. Я ребенок. Никто.

— Хватит болтать. — Имя Звезды улыбнулась, встала и сбросила накидку. — Побежали наперегонки к реке! Проигравший готовит обед на всех!

Зима прошла, и небо из серого стало голубым, а бурые равнины покрылись зеленоватым пушком. Аромат цветов наполнил воздух, и Надуа каждый вечер подолгу лежала без сна, наслаждаясь их благоуханием. Земля и люди праздновали наступление весны. Но по мере того как дни становились все теплее и длиннее, а холмы из-за обилия цветов все больше напоминали разноцветное море, Надуа становилась все грустнее. Пока ее семья мирно спала, она беспокойно ворочалась, пытаясь понять причину своей печали. Но эта крошечная причина скрывалась глубоко в ее душе, будто корешок растения, погибшего по осени и не оставившего никаких следов на поверхности промерзшей земли. Если бы она могла найти эту причину и определить ее, как Знахарка определяла скрытые под снегом коренья, то, быть может, и смогла бы себе помочь.

Работая каждый день среди смеющихся и болтающих женщин, она все глубже погружалась в себя. Женщины напоминали ей сорок, соек и воробьев, дни напролет галдевших на деревьях. Имя Звезды думать не могла ни о чем, кроме Глубокой Воды, и постоянно напевала себе что-то под нос. Вид ее счастья лишь усиливал смутную тоску Надуа.

Ей было сложно скрыть свои чувства. В теплом типи вообще мало что можно было скрыть. Однажды утром, когда все они, потягиваясь и зевая, готовились пойти купаться на реку. Разбирающая Дом словно мимоходом заговорила с ней, перетряхивая при этом одежду и мокасины, чтобы распугать мелкую живность, которая могла забраться туда ночью.

— Твое время пришло, дочка? У тебя сейчас идет кровь?

— Нет, ино. Десять дней как прекратилась. — Она знала, что Разбирающей Дом это и так хорошо известно.

Ежемесячные кровотечения начались у Надуа годом раньше. Когда первое возбуждение прошло, она их возненавидела. В те дни, когда у нее шла кровь, мужчины не позволяли ей ездить верхом или учить их лошадей — это была дурная примета. Ей приходилось держаться подальше ото всех и поститься по четыре дня. Она не могла умываться, чтобы не покрыться морщинами раньше срока. Она не могла расчесывать волосы, чтобы не поседеть. Сейчас ей даже хотелось, чтобы у нее шла кровь. Тогда бы хоть не пришлось ни с кем разговаривать.

В разговор вмешалась Знахарка:

— Ты заболела, внучка? Тебя что-то беспокоит?

— Нет. — Надуа заплакала и почувствовала горечь своих слез, хотя никаких видимых причин для них не было. — Просто оставьте меня в покое.

Она попыталась выскочить из типи, но выход ей преградило округлое тело Разбирающей Дом. Обхватив дочку руками, она прижала ее к себе. Надуа попыталась вырваться, но не смогла.

— Что случилось, малышка? — спросила Знахарка.

— Умереть хочу!

— Внучка, никогда не желай ничего подобного!

— А я хочу!

— Вспомни, что говорил тебе Рассвет. Просыпайся каждое утро и прислушивайся. Осматривайся по сторонам. Будь благодарна за солнечный свет, за собственное тело и душу. За свою семью, за пищу и за радость жизни.

— Они меня не радуют. Я устала жить.

— Значит, тебе чего-то не хватает. Оглядись внимательно. Познай красоту мира. Сегодня твоя помощь здесь не нужна. Пойди поработай с новым конем Рассвета. А когда вернешься вечером, расскажи мне о трех самых прекрасных вещах, которые ты сегодня видела, слышала, нюхала или трогала. Поделись ими со мной. Опиши мне их так, чтобы я могла увидеть их своими слепыми глазами. Ты можешь это сделать ради меня?

Надуа вдруг стало стыдно.

— Да, бабушка…

Она обняла мать, и ей почти удалось обхватить ее. Потом она подошла к ложу Знахарки и, встав на колени, прижала ее к себе.

Вода стекала струями с Надуа и нового рыже-пегого конька Рассвета, когда они выехали из реки на пологий берег. Конь остановился на крупном красном песке, широко расставив ноги, дрожа и фыркая, а девушка гладила его шею и почесывала за ушами. Объезжая лошадей, она часто вскакивала на них в воде, где животное не могло быстро бегать или сильно брыкаться. Но этим способом она пользовалась только в теплую погоду, потому что к концу работы успевала основательно промокнуть.

Склонившись поближе к уху коня, она тихо напевала ему, и постепенно он успокоился. Конь дернул ухом, мотнул головой и сделал шаг в сторону, но Надуа удержалась на его спине. Ее стройные крепкие ноги угадывали движения животного еще до того, как оно начинало двигаться. Длинные светлые волосы Надуа были заплетены в косы, а из одежды на девушке были лишь мокасины да старое платье.

В воде было хорошо — она надежно защищала от жарких лучей солнца. Убедившись в том, что конь успокоился и уже не понесет, Надуа распустила косы и встряхнула головой, чтобы свободно рассыпавшиеся по плечам волосы побыстрее просохли на солнце.

— Хи-таи, здравствуй, подруга! — Она вздрогнула, услышав знакомый голос, и подняла глаза.

За полтора года он почти не изменился. Лицо его стало чуть более угловатым, черты — чуть более резкими, видимо, от груза ответственности. Глаза казались глубже и ярче, а в глубине они слегка поблескивали золотом. Он подъехал к ней — Мрак осторожно выбирал себе путь среди гладких камней, отделявших от воды узкий пляж.

— Здравствуй, Странник.

Надуа остановилась в замешательстве. Она вдруг осознала, что мокрое тонкое замшевое платье облепило ее тело, а юбка слишком высоко задрана. С тех пор, как они виделись в последний раз, она стала взрослой женщиной. Странник, сидя верхом на Мраке, по своему обыкновению, внимательно разглядывал ее. «Довольно! — подумала она. — Я больше не ребенок, которого ты можешь дразнить и смущать».

Она чуть вскинула подбородок и уставилась на него, ожидая, когда он закончит осмотр, потому что именно этим он и занимался. Но, хотя она и старалась сохранить достоинство, у нее не хватило сил спросить, доволен ли он теми изменениями, которые внесли в ее внешность прошедшие годы.

Они молча развернули коней и направили их шагом в сторону деревни, расположившейся на прибрежной террасе у глубокой и быстрой реки. Пегий конь покорно шел рядом с Мраком, и Странник с Надуа ехали, едва не соприкасаясь коленями. Типи Ос расположились среди белых дубов и вязов, в изобилии росших вдоль реки Сакконебер, Малой Уичиты. До них доносился смех детей, нырявших и плескавшихся в воде и бросавших палки собакам.

— Помню, как мы делали то же самое, — сказала Надуа, прервав молчание. — Имя Звезды, покойная внучка того, кто делал луки, и я.

— Зная Имя Звезды, могу представить, что она и до сих пор так играет.

Надуа улыбнулась в ответ:

— Она почти не меняется. Во всяком случае, в душе. Но теперь она собирается замуж.

— Да? Не знал. Я не так хорошо оповещен. Да и приехали мы недавно — Испанец, Большой Лук и я.

— Большой Лук?

— Тот кайова. Снова в бегах от очередного разгневанного мужа. Они поехали вперед с конями и вьюками, а я решил найти тебя. Кто-то из детей сказал, где тебя искать. Ну рассказывай: кто тот несчастный воин, на которого положила глаз Имя Звезды?

— Что значит несчастный? — насупилась Надуа, и Странник рассмеялся, подняв руку, словно защищаясь от удара.

— Я хотел сказать, что она такая… — он чуть замялся, — решительная женщина. Мужчине нелегко будет с ней совладать.

— Поэтому она мне и нравится.

— Мне тоже нравятся такие женщины, но далеко не все мужчины думают так же. — Он серьезно посмотрел на нее. — За кого она собирается замуж?

— За Глубокую Воду. Он очень храбрый воин, но у него не хватает лошадей, чтобы выкупить ее. Она говорит, что уже так устала ждать, пока он ее выкрадет, что хочет сама отправиться с ним в набег. Думаю, она собирается угнать лошадей, чтобы выкупить себя для него.

Странник рассмеялся, и Надуа с восторгом посмотрела на него. Как же она соскучилась по этому смеху, такому редкому даже тогда, когда он был рядом! «Расскажи мне о трех самых прекрасных вещах, которые ты сегодня видела, слышала, нюхала или трогала… Нет ничего проще, бабушка: Странник. Странник. Странник».

— Как поживает Знахарка?

Услышав вопрос, Надуа вздрогнула. Неужели он и мысли читать умеет?! Она бы не удивилась.

— Неплохо. Хотя мне кажется, что она слабеет, но старается не подавать виду. Просто удивительно, как у нее это получается. Те, кто ее не знает, часто даже не догадываются, что она не видит.

— А Пахаюка?

— Он тоже не меняется. Ну, может быть, набрал еще несколько фунтов веса, но по Пахаюке трудно судить. Ветер принесла жеребенка. Я тебе его покажу. Я спарила ее с одним из лучших жеребцов Пахаюки. А Старому Филину пришлось продать Медвежонка обратно белым. Они забрали его больше года назад, и он так и не вернулся. Некоторые говорят, что Медвежонок снова стал белым, но Старый Филин клянется, что быть того не может.

— А ты как думаешь?

— Я согласна со Старым Филином.

— Тебя кто-нибудь пытался выкупить, Надуа? — Это был больной вопрос, но Странник чувствовал, что обязан задать его.

— Нет. Но какие-то торговцы в прошлом месяце были здесь, и они смотрели на меня. Но возможно, они просто были удивлены: наверное, я слишком выделяюсь.

— Если торговцы приедут еще, не показывайся им на глаза, — сказал он с поразившей Надуа страстью.

— Странник, прошло уже семь лет. Они обо мне давным-давно позабыли.

— О Медвежонке же не забыли. А ты их забыла?

— Да, — ответила она, не раздумывая. — Я — команч. Если меня заберут отсюда, я умру, как умирает рыба, выброшенная на берег.

Он не ответил, и несколько секунд они ехали молча. Наконец Надуа задала терзавший ее вопрос:

— Ты надолго на этот раз?

— Посмотрим.

— На что?

— На то, сколько времени займет дело, ради которого я приехал.

— А зачем ты приехал?

— Найти жену.

Надуа едва не вскрикнула. «Дура! Ты-то думала, что уже стала взрослой! Для него ты по-прежнему маленькая девочка. И навсегда ею останешься».

Она постаралась спросить как можно беззаботнее:

— Есть кто-нибудь на примете?

— Да.

— Странник! — Пахаюка и Бизонья Моча с несколькими воинами галопом неслись навстречу, размахивая над головами накидками.

Боевые кони рвались на привязи и испуганно ржали, а собаки разбегались во все стороны.

Надуа быстро сказала:

— Видимо, больше я тебя не увижу, пока ты, как обычно, не заедешь попрощаться перед отъездом.

Странник успел лишь улыбнуться ей перед тем, как возбужденная толпа увлекла его в сторону типи совета. Проводив его взглядом, она соскользнула с коня и повела его к своему типи. Идя по лагерю, она обратила внимание на некоторые перемены: все незамужние женщины вдруг озаботились своей внешностью. Некоторые расчесывались и переплетали косы. Зеркала и краски были вынесены на улицу, где было больше света. Повсюду царила суета и раздавались смешки.

«Как они отвратительны! Словно собаки, пресмыкающиеся ради обрезков мяса». Если Странник приехал за одной из них, то ничего лучше он не заслуживает. Сухой воздух равнин почти досушил волосы Надуа, и она время от времени встряхивала головой, чтобы отбросить шальные пряди с глаз. Они легкими волнами опускались до самого пояса, словно пшеничное поле, колышимое слабым ветром. Когда она шла, под тонким платьем проступали округлые изгибы ее тела. Но внутри Надуа не было ничего, кроме отчаяния. Наконец-то случится то, чего она боялась все эти годы.

Отправившись к Знахарке за утешением, она вспомнила, как бабушка сказала ей семь лет назад, когда Странник уезжал в первый раз: «Он принадлежит всем нам». Теперь, что еще хуже, он будет принадлежать только одной.

Надуа сидела перед своим типи, глядя на угасающий вечерний костер. Поджав колени и уперев в них подбородок, она ждала, когда можно будет на ночь засыпать угли золой. Для нее эта обязанность стала поводом не пойти танцевать, чтобы не видеть, как другие женщины станут заигрывать со Странником. Полная луна была такая яркая, что девушка могла различить цвета красивых кусочков кварца, которыми была усеяна земля. С другой стороны деревни доносились стук барабанов и пение, то усиливавшиеся, то затихавшие на порывистом ветру.

Музыка играла уже давно. Надуа встала и посмотрела в ту сторону, откуда доносился гул барабанов. Типи мягко светились, словно огромные пузатые свечки, расставленные под пологом деревьев. С неба, сквозь облака, словно пытаясь ободрить ее, подмигивала луна.

Конь, шедший рысью среди типи, направился к ней. Это был Мрак. Как обычно, Странник спрыгнул с него еще до того, как Мрак остановился. Он коснулся земли с изяществом и небрежностью пумы. Отсветы костра и лунного света играли на его мускулах, перекатывавшихся под гладкой, каштанового цвета кожей.

Когда он обернулся, чтобы бросить поводья на спину Мрака, Надуа поняла, что он раздет. На нем были только мокасины и набедренная повязка, четкие линии которой подчеркивали его высокую стройную фигуру. Она впервые так смотрела на мужчину, и это ее пугало. Но в то же время и завораживало. Она не могла отвести глаз от плавных изгибов его ног, сильных бедер и прямой спины. Он не был красавцем, но он был прекрасен. Он походил на дикого зверя, идеально созданного для той жизни, которую вел. И он не осознавал собственной красоты точно так же, как не осознает ее волк или пантера.

Она глубоко вздохнула и заговорила:

— Рассвета здесь нет. Он ушел танцевать.

— Знаю. Я его видел. Я приехал узнать, почему ты не танцуешь.

— Я пообещала Разбирающей Дом укрыть огонь.

— Неужели для этого нужно столько времени?

Он снова потешался над ней. Почему бы ему не найти себе наконец жену и не увезти ее домой, на Столбовую равнину, оставив Надуа в покое? И в печали. Но как можно скорбеть о том, кто еще жив?!

— Пойдем. Можешь поехать со мной. — Он подождал, пока девушка укроет огонь.

— Я пойду сама. — И она пошла на звук барабанов, слушая, как стучат копыта Мрака, следовавшего за ней.

Сильные руки подхватили ее почти так же легко, как и в ту пору, когда она была ребенком. Странник усадил ее перед собой. Его руки нежными тисками обхватили ее, и девушка поняла, что вырываться бесполезно. Он все еще считал ее ребенком, и она никак не могла доказать обратное. Он будет называть ее сестрой, но женится на другой и уедет, чтобы больше никогда не вернуться.

Она сидела в напряжении, пока они не доехали до круга танцоров, которые только начали раскачиваться под медленный ритм барабанов. Над головой раскинулось черное небо с россыпью блестящих звезд. Языки пламени высоко взлетали, и их стремительная пляска контрастировала с размеренным боем барабанов. Надуа спешилась и присоединилась к зрителям, тихо напевая вместе с остальными песню, сопровождавшую танец любви.

Стоявшие кругом женщины развернулись спиной к огню и покачивались с пятки на носок в ритме музыки. Потом они скользнули влево, протягивая руки и выбирая партнеров среди мужчин. Странник не стал дожидаться, пока выберут его. Он положил ладони на плечи Надуа. От его прикосновения по коже девушки пробежала дрожь и что-то сжалось внизу живота. Она впервые танцевала с ним.

Целый час при лунном свете они покачивались, кружились и скользили под гипнотический ритм барабанов. Этот ритм окружал их и проникал в самую глубину душ, будто стук сердца Матери-Земли. Надуа танцевала, положив руки на его твердые плечи и закрыв глаза. Быть может, он просто старался быть добрым к своей младшей сестренке? Но если бы ей довелось умереть прямо на месте, ради этой ночи стоило жить.

— Не хочу замуж! — Надуа сидела, прижавшись спиной к ложу и скрестив руки на груди. Губы ее были сжаты в тонкую паркеровскую линию.

— Надуа, он — вождь. Он даст тебе многое. Это большая честь, что он просит твоей руки.

Рассвет уже признал поражение, и теперь настал черед Знахарки попытаться вразумить внучку.

Надуа не хотела, чтобы Странник женился на другой. Но при мысли о том, чтобы самой выйти за него, ее переполнял ужас. Понадобились годы, чтобы она смогла спокойно воспринимать его как друга, старшего брата. А теперь от нее ожидали быстрого согласия стать его женой. Что за нелепица! К тому же она поверить не могла, что и в самом деле нужна ему. Она успела убедить себя в обратном.

— Он заберет Меня от вас. Он вечно будет то в совете, то на тропе войны. Он возьмет еще шесть жен, и на меня не останется времени.

— Тебе повезет, если он возьмет шестерых жен, — ввернула словечко Разбирающая Дом. — Тем меньше работы придется делать тебе.

— Я не выйду за него!

Это было неслыханно. Рассвет озадаченно качал головой. Она не могла отказаться. Они со Странником договорились еще семь лет назад. Но Рассвет на собственном опыте убедился, что в упрямстве Надуа не уступала любому мальчишке.

Он попробовал уговорить ее еще раз:

— Мы будем часто тебя навещать.

— Вы переедете со мной на Столбовую равнину?

— Нет. Наше место — здесь, с моей матерью и ее братом.

— И мое тоже. Я не могу бросить вас! Кто будет помогать по хозяйству Разбирающей Дом? Кто будет собирать травы для бабушки? Имя Звезды, Ищущая Добра, малышка Ласка и все мои друзья остаются здесь. Я не знаю никого из квахади. Мне будет одиноко. Не поеду!

Рассвет вздохнул и вышел на улицу. Если она так нужна Страннику, пусть сам ее уговаривает.

Надуа внезапно проснулась от того, что мужская рука плотно зажала ей рот. В типи было темно, и сколько она ни вглядывалась, ей не удавалось рассмотреть лицо мужчины. Потом он медленно убрал руку, и она огляделась. Когда глаза привыкли к тусклому свету, исходящему от присыпанного золой костра и мерцающей сквозь стены типи луны, она узнала Странника.

— Здесь никого нет, — тихо сказал он.

Она напряглась от страха. Она слышала разговоры женщин о том, что делают мужчины, прокравшись ночью в жилище любимой, но не могла себе этого представить. Мысль о том, что он может войти, вторгнуться в нее, ужасала. Но она не смела закричать — тогда от слухов и стыда будет не отделаться.

Под тонким одеялом на ней не было ничего, и она казалась себе беспомощной и уязвимой. Странник приложил пальцы к ее губам и стянул с нее накидку. От его прикосновения она задрожала, а сердце затрепетало так, словно хотело вырваться из грудной клетки. Он накрыл ладонью ее полную круглую грудь, потом нежно провел пальцем вокруг соска. У нее закружилась голова, и она чувствовала, как его руки сдвигаются все ниже, касаясь и лаская ее, посылая волны удовольствия. Когда его пальцы скользнули по золотистым волосам между ее ног, она сжалась и принялась всхлипывать, протестующе мотая головой.

Сначала он сидел на краю постели, потом лег рядом и прижался к ней всем телом, не убирая ладонь, лежавшую между ее ног. Несколько мгновений они лежали неподвижно, пока она немного не успокоилась. Потом он слегка раздвинул ее бедра. Она была не в силах сопротивляться — тело отказывалось подчиняться ее воле.

Она чувствовала его настойчивые пальцы, и каждое прикосновение обжигало ее огнем. Волны жара расходились от ее промежности, которая стала влажной, по всему телу. Его палец нырнул в самый ее источник и скользнул вверх вдоль мягкой набухшей ложбины. Пальцы жгли огнем, пока не коснулись крошечного бугорка. Ее спина выгнулась, и девушка прикрыла рот ладонью, чтобы не вскрикнуть. Казалось, в этом месте сходились все нервы ее тела. Здесь была сосредоточена вся ее сущность.

От нежных прикосновений напряжение росло. Она снова всхлипнула, качаясь на волнах охватившего ее экстаза. Выгнув спину, она напряглась, желая одновременно, чтобы это продолжалось и чтобы это поскорее закончилось. На пике чувств пришло чистое, неподдельное наслаждение. Когда оно схлынуло, они лежали вдвоем, тяжело дыша, обессиленные и беспомощные. По ее телу от промежности до кончиков пальцев все еще прокатывались волны тепла.

Она повернулась, чтобы посмотреть на Странника, лежавшего лицом к ней. Тот улыбался, будто озорной мальчишка, только что выкинувший отличную шутку. Она улыбнулась в ответ и, протянув руку, кончиками пальцев коснулась его щеки. Вспомнив кое-что из прошлой жизни, она притянула его к себе и коснулась губами его изогнутых чувственных губ.

Он отпрянул и чуть поморщился, словно пытаясь понять вкус поцелуя, потом поцеловал ее в ответ. Он принялся слегка щекотать ее, пока она не повернулась и не обхватила его руками, чтобы заставить прекратить эту пытку. Так они и лежали, переплетясь телами, и сердца их бились в унисон.

Наконец он заговорил:

— Ты поедешь со мной?

— Если пообещаешь мне две вещи.

— Какие?

— Ты позволишь мне ходить с тобой в набеги.

— Когда захочешь.

— И когда-нибудь мы снова этим займемся.

— Уж этим-то мы будем заниматься часто. Да мы и сейчас еще не закончили.

Прижавшись к нему, она почувствовала движение его напряженного члена. Уткнувшись лицом между его шеей и плечом, она прошептала:

— Странник, мне страшно.

— Не бойся. Мы не будем спешить. Я сделаю тебе больно лишь однажды и больше никогда.

Спустя два дня, вскоре после рассвета, Надуа сидела с семьей в типи своего отца. Они приготовили еду и позавтракали, словно вокруг не происходило ничего необычного. Но до Надуа доносилось стаккато женских голосов — «Ли-ли-ли-ли!» Крики становились все громче, и, по мере приближения Странника, к ним присоединялись все новые голоса. Он шел с лошадьми, чтобы выкупить Надуа у Рассвета, но едва ли это могло стать причиной такой суматохи. Мужчины хриплыми голосами отпускали добродушные шутки, дети радостно шумели. Интересно, сколько лошадей он приведет? Рассвет, наверное, знал, но не обмолвился об этом ни словом. Лицо его сохраняло безмятежное и непроницаемое выражение, сводившее с ума. Шум на улице перерос в настоящую бурю. Надуа почувствовала, как вспыхнули лицо и шея. Она покраснела и благодарила судьбу за то, что от нее не требовалось показываться на глаза. И тут она услышала мерный стук подков. Она попыталась по слуху определить, сколько же там лошадей. Румянец становился все гуще. Три женщины — Надуа, Разбирающая Дом и Знахарка — переглянулись. Рассвет уставился в землю, стараясь скрыть слабую улыбку.

— Сотня лошадей, — будничным тоном сказала Знахарка — ее слух был острее, чем у остальных.

— Не может быть! Никто никогда не платил столько лошадей за женщину! — Надуа тоже определила количество животных, но не могла в это поверить.

— А Странник платит, — сказала Разбирающая Дом.

Не в силах сдержаться, Надуа оттянула край плотной завесы из шкуры и выглянула в узкую щель. Ей показалось, что снаружи целая конская река вышла из берегов и затопила деревню. Лошади теснились в проходах между типи. Тут были и гнедые, и каштановые, и вороно-чалые, и лошади цвета ржавчины, и маленькие коньки, цветом напоминавшие лису, и серо-стальные, и пегие…

Надуа с волнением вглядывалась в эту процессию, пока в поле зрения не показался Странник. Она медленно сдвигалась в сторону, чтобы не упустить из виду, как он едет по направлению к типи. Внутри нее все кипело от волнения, гордости, смятения и желания. Одетый в лучшие одежды, он был прекрасен. Но мысленно она представляла его в самом лучшем виде — нагим.

Пока Испанец подгонял отставших лошадей, Странник погрузил дары на лошадь, которую вел на поводу, и привязал ее отдельно от остальных. Эта лошадь была лучшей в табуне, буланой масти, напоминавшей шкуру молодого койота, с черными ногами и хвостом и черной полосой вдоль хребта. Это был подарок для Надуа.

Потом, не проронив ни слова, Странник развернулся и уехал вместе с Испанцем. Рассвет выждал подобающее время, потом подождал еще и наконец вышел. У него было своеобразное чувство юмора, такое тонкое, что многие и не подозревали о его существовании. Заставить всю деревню считать, будто он отвергает невероятное предложение Странника, было вполне в его духе.

Когда Надуа уже вся извелась от нетерпения, он жестом приказал ей выйти. Вместе они согнали лошадей в табун и повели их на пастбище к собственному табуну, где и выпустили пастись. Рассвет согласился, чтобы Странник стал его зятем.

Вечером, когда солнце клонилось к закату, Странник пришел за невестой. Они пошли рука об руку к гостевому типи, в котором он жил. Она широко шагала длинными ногами, стараясь не отставать от него. Стук ее сердца, казалось, был слышен сквозь приглушенный шум лагеря. Все вокруг побросали работу и смотрели на них, и Надуа почувствовала, что снова покраснела. Она испытала огромное облегчение, когда они вошли в типи и кожаная дверь скрыла их от любопытных глаз.

Прежде чем подвести ее к ложу из толстых и мягких бизоньих шкур, Странник протянул ей серебряное зеркальце, которое носил с собой семь лет. Он внимательно наблюдал, как она взяла зеркальце в руки и стала рассматривать его, ощупывая пальцами выпуклый узор, точно так же, как когда-то он сам рассматривал это зеркальце во дворе разоренного форта. Он пытался найти в ее лице следы воспоминаний о том дне, когда его люди убивали ее людей. Она с благодарной улыбкой посмотрела на него, и напряжение отступило.

Она молча подошла к нему, и он обнял ее. Прижавшись щекой к его груди, она гладила его талию и бедра. Они стояли, слегка покачиваясь, закрыв глаза и полностью растворившись в своих чувствах. Их переполняли тепло и радость от того, что они были вместе.