Верхом на ветре

Глава 53

Больше года прошло со времени нападения на деревню Надуа, и год этот выдался тяжелым. Нокони постоянно меняли стоянки, уклоняясь от кавалерийских патрулей, рыскавших в южной части их земель. Охота той осенью была неудачная — бизонов отыскивали с трудом. Хотя уже стояла середина декабря, Странник со своими сыновьями и воинами племени продолжал охотиться. Женщины, дети и старики, как обычно, заботились о себе сами.

Племя разбило становище у ручья, впадавшего в реку, где красные скалы давали убежище от ветра. Луговые собачки, огромной «деревней» жившие в дюнах за утесами, обычно предупреждали о появлении чужаков настороженным лаем. Но сейчас они попрятались в норы и заткнули входы травой и землей, предвещая бурю.

— Мама, скоро будет песчаная буря, — сказала Куропатка.

— Знаю, — тяжело дыша, на бегу ответила Надуа. — Отвлеки его!

Броненосец, за которым она гналась, петлял, отчаянно пытаясь скрыться от нее. Он бежал напролом сквозь мескитовые кусты и заросли кактусов, покачиваясь всем телом. Небо было темно-серое. Тучи висли над самой головой, напоминая огромные гранитные валуны. Надуа уже чувствовала, как мелкие песчинки жалят лицо и руки. Короткие волосы развевались космами вокруг головы. Она измазалась в грязи, когда упала в погоне за животным.

Наконец ей удалось ухватить зверька за хвост. Она подняла его задние лапы в воздух, стараясь не отрывать передние от земли. Броненосец яростно царапал каменистую землю мощными когтями, разбрасывая во все стороны мелкие камни и высохшие горошины кроличьего помета. Если бы она совсем оторвала его от земли, зверь мог бы извернуться и вырваться, и тогда она, слишком уже уставшая, чтобы продолжать погоню, упустила бы добычу. «Старею, — подумала она. — Нет уже во мне прежней выносливости».

Куропатка приняла у нее броненосца.

— Держи крепче, иначе вырвется, — сказала Надуа.

— Знаю.

Девочка ухватила животное за бока и понесла к типи. Броненосец не сдавался, тщетно перебирая лапами в воздухе и болтая головой из стороны в сторону. Надуа пошла за ней, пригнувшись и склонив голову, чуть щурясь, чтобы защитить глаза от песка, поднятого холодным декабрьским ветром. Она чувствовала, как колотится сердце в груди, и прижала к нему ладонь, словно пытаясь успокоить. Голова кружилась, дышать было тяжело, и легкие горели от ледяного воздуха. На мгновение она ощутила уныние — под стать унылому ландшафту вокруг. Дюны были покрыты хрупким кустарником цвета ржавчины, а неровные холмы на севере напоминали сломанные зубы. Река и ручей были скованы тонкой коркой льда.

Надуа понимала, что не смогла бы дальше гнаться за броненосцем. Она уже была не в силах пробежать несколько миль. А ведь когда-то ей казалось, что она может без остановки бежать целую вечность! Она вспомнила, как весело они носились наперегонки со Странником. Тогда ее ноги еще легко гнулись в суставах и она могла соревноваться с ним на равных, словно грациозная антилопа. Но она давно уже не та гибкая девушка, которой была когда-то.

Как хорошо было вернуться в типи и укрыться от настырного ветра! Куропатка уже вскрыла панцирь броненосца и начала отделять мясо. Оно у броненосцев было очень вкусное. Хотя в любом случае они бы его съели. Надуа берегла запасы пеммикана — они еще пригодятся, когда зима разгуляется по-настоящему и наступит Месяц, Когда Дети Плачут от Голода. Пока же зима только играла с ними, словно кошка, которая ловит мышь, а потом отпускает, чтобы поймать снова. Сначала наступят холода, потом будет несколько дней тепла. Но бабье лето не могло обмануть Надуа. Она точно знала, сколько еды нужно ее семье, чтобы спокойно пережить зиму. И в этом году еды было слишком мало.

Песчаная буря царапала типи тысячами мелких настойчивых коготков. Неподходящее время снимать лагерь и менять стоянку. Но часть жителей деревни уезжала. Они собирались вместе с Изнашивающей Мокасины отыскать мужчин. Надуа слышала шум и крики людей, собиравших вещи и строившихся в колонну. Лаяли собаки в предвкушении путешествия и охоты вместе с мальчишками на мелкую дичь.

«Пусть идут, — подумала Надуа. — Можно собраться и завтра».

Она бросила мясо броненосца в котелок вместе с остатками мяса коня, которого забил Найденыш. Надуа поморщила нос, уловив запах, идущий от котелка, — конину она не любила. Мясо мула на вкус было лучше — больше походило на говядину. Конина была жилистая, плохо пахла и имела особый сладковатый привкус.

Как она ни скучала по Страннику и обоим мальчикам, она с облегчением думала о том, что содержимым котелка нужно накормить всего троих. К тому же Куропатка никогда не жаловалась, а Найденышу и вовсе было все равно что есть, лишь бы еды было в достатке. Он походил на проголодавшегося пса, который с одинаковым удовольствием съел бы и отборный кусок мяса, и отбросы. Но когда еды было мало, Найденыш молча отдавал часть своей порции младшим детям.

Лежащей В Колыбели уже исполнилось пятнадцать месяцев. Мать называла ее Цветочком или иногда, по настроению, Гусеницей. Девочка колотила большим изогнутым роговым черпаком Надуа по чугунной сковородке. Чтобы замахнуться черпаком, ей приходилось держать его обеими руками, но делала она это с огромным воодушевлением, как и все остальное.

— Куропатка, — позвала Надуа, — покорми девочку!

Куропатка пристроила ребенка на колени. Зачерпнув пальцами немного холодной кукурузной каши, она принялась кормить Цветочек. Потом она разжевала немного пеммикана и дала девочке.

— Где Найденыш? — спросила она.

— Поехал с Изнашивающей Мокасины до конца долины. Он скоро вернется.

Найденыш оказался человеком редких качеств. Свое положение полувоина-полуслуги он воспринимал с изяществом и достоинством. После нападения кавалеристов он стал чаще оставаться дома. Он понимал, что Страннику необходимо покидать семью, чтобы командовать охотой и набегами, поэтому оставался защищать Надуа, Куропатку и малышку Цветочек. Хотя Найденыша так и не усыновили, Надуа считала его своим сыном. Глядя на ровные белые зубы, сверкающие в быстрой и застенчивой улыбке, и густые черные ресницы, обрамляющие глаза, стоило ли удивляться, что Куропатка воспринимала его вовсе не как брата? Надуа знала, что постель девушки по ночам часто пустует и что она находится в типи Найденыша.

В задумчивости, не обращая внимания на знакомый шум ветра и суету уезжавших, Надуа гоняла по чугунному котелку кусочек мяса броненосца. Едва ей удалось насадить мясо на кончик ножа и поднести его ко рту, как послышался топот копыт. Она прислушалась. Стук приближался с юго-востока. Не с той стороны!

Куропатка подбежала к выходу.

— Солдаты! — взвизгнула она.

Надуа выронила нож, подхватила дочь и побежала к лошади, привязанной возле типи. Положив девочку на спину лошади и придерживая ее рукой, Надуа вскочила в седло. Потом она завернула Цветочек в одеяло, которое было накинуто на плечи. Вместе с Куропаткой, скакавшей за ней, она направилась к устью ручья. Место там было мелкое и без зыбучих песков. Надуа щурилась, в суматохе силясь разглядеть сквозь стену песка хоть что-нибудь.

Бегство нокони ускорилось, когда загремели первые выстрелы. Женщины побросали все, что пытались спасти, и изо всех сил хлестали вьючных животных. Поклажа падала на землю или волочилась следом. Рейнджеры, стреляя на скаку, влетели в лагерь. Большинство женщин закутались в бизоньи шкуры и одеяла, и было невозможно отличить их от воинов. Впрочем, на любезности у рейнджеров времени не хватало — хоть это и были женщины, они успевали отстреливаться.

Впрочем, для людей вроде Иезекииля Смита разницы все равно не было никакой. Он с одинаковым рвением охотился что на команчей, что на мексиканцев. Он радостно вскрикивал всякий раз, когда индеец падал на землю, и пускал коня вскачь, топча детей и раненых.

Надуа управляла лошадью с помощью щиколоток, коленей и бедер. Одной рукой она обнимала дочь, а другой прикрывала глаза. Из-за песка почти ничего не было видно, но зато она могла слышать. И она знала, что за ними гонятся. Надуа напряглась, услышав щелчок затвора и ожидая выстрела.

Не успела в ее голове пронестись мысль о том, что она почувствует, когда пуля попадет в цель, как раздался выстрел. Потом она услышала боевой клич. Оглянувшись через плечо, она увидела, что стрелял Найденыш. Он скакал позади, пытаясь задержать белых.

Устье ручья было уже совсем рядом. Проскочив его, они смогут рассеяться в лабиринте утесов и оврагов. И тут Надуа увидела полсотни человек на гребне пологого холма на другом берегу ручья. Косынки, которые они натянули на лица, чтобы защититься от пыли и песка, придавали им еще более зловещий вид. Они открыли огонь по женщинам, детям и старикам, пытавшимся переправиться через ручей. Сал Росс все рассчитал правильно, расставляя сто двадцать рейнджеров и разведчиков-тонкава по позициям. Часть сил он отправил, чтобы отрезать путь к отступлению.

— Скачите вдоль ручья! — прокричал Найденыш, указывая карабином направление.

Куропатка вскрикнула и выпала из седла, получив пулю в бок. Найденыш галопом погнал коня к ней. Уцепившись рукой за петлю, вплетенную в гриву коня, он свесился, укрываясь лошадью, словно щитом. В последний момент он нагнулся и, подхватив девушку, усадил ее позади себя. Она повисла, обхватив его руками за пояс и прижавшись щекой к спине. Надуа развернулась, чтобы помочь им.

— Не останавливайся! — крикнул Найденыш.

Краем глаза Надуа заметила, как двое мужчин подняли ружья и выстрелили. Она увидела, как содрогнулись тела Куропатки и Найденыша, когда одна из пуль пронзила ее и вошла в него. Она увидела, как они упали. И тогда она погнала лошадь прочь. Ее дочь испуганно заплакала и вцепилась в руку Надуа, пригнувшейся, чтобы прикрыть ее от пуль. Надуа с ужасом думала о том, что одна из них может пробить ее насквозь, как Куропатку, и попасть в ребенка.

Найденыш приподнялся на колени и приложил ладонь к груди Куропатки, надеясь почувствовать биение сердца. Но его не было. Он встал и отбросил разряженное ружье. Он взял в руки лук и успел подстрелить одного из преследователей, прежде чем получил еще одну пулю. Не обращая внимания на кровь, льющуюся из ран на груди и плече и стекающую по руке, он подошел к дереву. Прислонившись к нему спиной, он начал громким и чистым голосом петь свою предсмертную песню:

Он сжимал нож в здоровой руке и продолжал петь, пока белые налетчики носились вокруг. Они, казалось, слушали и восхищались его отвагой, давая ему закончить песню. Потом один из них поднял винтовку и прицелился в голову Найденыша. Найденыш не обращал на него внимания. Он смотрел прямо перед собой, словно бы сквозь окружавших его людей.

Грянул выстрел.

Найденыш умер еще до того, как его тело сползло по шершавой коре на землю. Все вышло так, как он хотел. Он погиб в бою и обеспечил себе место в раю. И он отвлек врага от Надуа и ее дочери. Лишь двое продолжали ее преследовать по узкой долине, скача навстречу песчаной буре.

Надуа слышала их и понимала, что более крупные кони преследователей нагоняют ее лошадку. Скоро она окажется в пределах досягаемости их винтовок. В отчаянии она подняла Цветочек над головой, надеясь, что эти белые не станут стрелять в ребенка. Многие из них щадили детей.

— Проклятие! — выругался Росс. — Это скво! Догоняй ее, Том!

Ему пришлось перекрикивать ветер и сухой кашель лейтенанта Каллигера. Он развернулся и направился обратно к деревне, а Каллигер пришпорил своего коня и начал нагонять Надуа.

Они неслись галопом уже несколько миль. Конь Надуа перепрыгивал через камни и кусты. Конь Каллигера неотступно следовал за ней. Это был чистокровный скаковой жеребец, и лейтенант им очень гордился. Его конь был в своей стихии. А вот Том Каллигер — нет. Он кашлял и сплевывал мокроту. Голова его раскалывалась, а глаза горели от песка. Лицо его было красным и обветренным. Он не переставая ругался вполголоса.

Долина становилась все уже, и у выхода из нее утесы смыкались. Там, в источнике, окруженном покрытой ледяной коркой грязной трясиной, начинался ручей. Надуа в поисках выхода направила лошадь ближе к утесу. Она пыталась загнать лошадь вверх по склону, но копыта увязали в рыхлом песке. Словно загнанный зверь, она повторяла попытку за попыткой, пока лошадь совсем не выбилась из сил.

Тут в голове у Надуа прояснилось, и она успокоилась. Противник не пытался стрелять в нее. Он был из тех глупых белых людей, что не убивают женщин. Во всяком случае, преднамеренно и без причины. Он ее недооценивал. Он не считал ее опасной, хотя она и была полноправным воином, уже убивавшим врага в бою. Это было унизительно, но означало, что хотя бы жизнь ее дочери может быть спасена. Жаль только, что при ней ребенок, а не лук и стрелы. Жаль, что Цветочек не оказалась в безопасном месте, с отцом. Она была здесь, с ней. И, чувствуя опасность, сидела молча, вцепившись в мать, которая оказалась беззащитна.

Надуа развернула лошадь и ждала, когда подъедет враг. Одеяло она накинула на голову и закрыла лицо, чтобы укрыться от песка и спрятать голубые глаза. Но Каллигер, лишь мельком глянув на нее, приказал ехать к деревне. Кашель все еще донимал его, и пленница со своей лошадью только добавляла проблем. Надуа время от времени металась в стороны, пытаясь скрыться в кустах и выбраться из долины, и Каллигеру постоянно приходилось перехватывать ее. Его норовистому коню не нравилась роль пастушьей лошади, и он все время становился на дыбы и упрямился. Каллигер проклинал себя за то, что поленился прихватить веревку. Впрочем, он не был уверен, что женщину удалось бы связать — она отлично ездила верхом. Каллигер понимал — не будь она обременена ребенком, ему бы ни за что не удалось догнать ее, не говоря уже о том, чтобы привести в деревню.

Еще по пути к стоянке команчей она довела ирландца до белого каления. Наконец он взвел курок винтовки и направил ее точно в центр корпуса пленницы, где перед ней ехало дитя. Он гневно посмотрел на нее, давая понять, что больше не потерпит хитростей и пристрелит ребенка. Он бы этого не сделал, но знал, что команчи ожидали бы именно этого. Они сами постоянно убивали слишком беспокойных пленников. И не всегда милосердно тратили на это пулю.

Не отводя ствола от женщины, он погнал ее туда, где в укрытии типи стоял Сал Росс. С ним был вождь Пласидо. Ветер немного утих, и песок стал потихоньку оседать. Лишь небольшие вихри проносились над самой землей, больно кусая за щиколотки. Но холод стоял невыносимый. Обе лошади были покрыты коркой замерзающей пены. Каллигер спешился и постарался успокоить своего скакуна. Привязывая коня, он разразился неуемной бранью:

— Черт бы все это побрал, Росс! Я загнал отличного коня из-за какой-то грязной старой мерзавки-скво. Надо было просто пристрелить ее и не мучиться, — ворчал он. — Пресвятая Богородица! Ты только погляди, как дрожит Принц. Весь в мыле! Как бы воспаление легких не подхватил в такую-то погоду! У меня того и гляди колокольчики зазвенят…

Каллигер откашлялся и сплюнул мокроту.

— Колокольчики зазвенят? — переспросил Росс.

— Ну да. Есть такая новая песенка в Бостоне. На каждом углу ее поют…

Каллигер успел пропеть несколько строк, пока Росс набрасывал петлю на шею буланой лошади Надуа и крепко привязывал веревку к торчащей жерди типи. Хозяйка типи во время атаки уже готовилась к отъезду, и покрышка была наполовину снята. Пока Росс привязывал лошадь, порыв ветра отбросил одеяло с лица Надуа. Она опустила глаза, но недостаточно быстро, и Росс их заметил.

— Гляди-ка, Том! Да она — белая.

— Белая? Черта с два! Старая грязная скво. Нужно скормить ее псам. Или тонкава, — добавил он.

— Мы взять, — выступил вперед Пласидо.

Едва увидев ее глаза, он понял, кто она такая. Из-под морщинистой маски стоика на миг проглянула почти мальчишеская радость. Как долго он ждал этого момента!

— Придержи коней, вождь. Вы будете есть армейские пайки вместе с остальными, — сказал Росс. — У индейцев не бывает голубых глаз, Том. Говорю тебе, она — белая. Как думаешь, кто она?

Он подошел поближе, чтобы разглядеть ее. Она угрюмо смотрела в ответ, но, не сводя с него глаз, старалась с помощью периферийного зрения оценить обстановку и шансы на спасение. Шансы были невелики. В деревне было полным-полно волонтеров Росса. Они разбрасывали вещи из коробок и мешков в поисках сувениров. Некоторые скальпировали тела, в основном женские, которые были разбросаны по холодной земле. Иезекииль Смит был в полном восторге. Он срезал длинную полосу кожи со спины трупа и пританцовывал, размахивая ею, будто лентой.

— Сделаю из нее ремень, парни! Буду править себе бритву! — кричал он.

Надуа понимала, что если и получится сбежать, она с дочерью окажется в холодную погоду без оружия и инструментов. Даже нож она выронила, торопясь спасти дочку. Да и ребенок был одет не по погоде.

— Том, — сказал Росс, — скажи сержанту Спенглеру, чтобы расставил дозоры вокруг лагеря. Мы задержимся здесь на пару дней, пока погода не улучшится. А может быть, и мужчин поймаем, когда они вернутся домой. Устроим им сюрприз.

Когда Каллигер ушел, подъехали два человека. На поводу они вели лошадь, в которой Надуа узнала коня Найденыша.

— Угадай, кто тут у нас, капитан! — крикнул Келли.

— Повар-мексиканец говорит, что это старый добрый вождь нокони, — добавил Грант. — Мы разделили его скальп. На память.

У каждого на поясе висело по окровавленной косе с куском кожи. Один из них спихнул тело Найденыша на землю. Со скорбным криком Надуа спрыгнула с лошади. Положив Цветочек на землю, она подбежала к неподвижному телу Найденыша. Завернувшись в одеяло, она встала перед ним на колени и, взяв его руку, уже начавшую коченеть, в свои, безутешно зарыдала, раскачиваясь всем телом. Он был словно маленький зверек, душа которого покинула тело и забрала с собой тепло.

Цветочек заплакала вместе с матерью, и Келли взял ее на руки. Он неловко похлопывал ее, стараясь успокоить, но девочка от этого только еще громче плакала. «Женщины и дети… — подумал Росс. — Ничего не скажешь — велика победа». Мужчина, лежавший перед ними, был единственным воином во всем лагере. «Что ж, — продолжил он устало размышлять, — единственный способ их победить — принести войну в их дом». Но когда осела пыль, трудно было смириться с мыслью о том, что их противниками были только женщины, дети да старики. Даже Келли и Гаррет были раздосадованы. Они стояли и беспомощно смотрели, как скорбит Надуа — очень уж это напоминало скорбь их собственных женщин.

Келли качал девочку на руках, пытаясь отвлечь ее. Как и многие техасцы, он был одет в порыжевшие самодельные штаны, пузырящиеся на коленях и болтающиеся на поясе на помочах. Растянутые шерстяные носки морщились на щиколотках складками, прикрывавшими верхний край заношенных и залатанных мокасин. Куртка на нем была бесцветная и бесформенная.

Келли и другим даже в голову не приходило сравнивать себя с мертвецом, лежавшим перед ними. Даже без скальпа Найденыш оставался красавцем. Его облегающие леггины с бахромой повторяли очертания мускулистых ног. Рубашка на нем была идеально подогнана по фигуре. Каким-то непостижимым образом Найденыш казался победителем. Даже мертвый он внушал уважение.

Вскоре плач стал действовать на нервы мужчинам. Как и белые женщины, скво команчей просто не знали, когда нужно остановиться. Гаррет пытался улыбаться девочке, которую укачивал Келли. Он строил гримасы, чтобы рассмешить ее, но плачь перешел в вопли ужаса. Именно эти вопли и пробились наконец к сознанию Надуа сквозь завесу скорби. Если девочка разозлит белых, они могут вышибить из нее дух ударом о дерево.

Когда она встала и протянула руки к дочери, одеяло свалилось с головы. Все увидели, что грязные спутанные волосы под одеялом — светлые.

Принимая Цветочек у белого, она смотрела прямо на него. Ее синие глаза были полны ненависти. На мгновение Росс забеспокоился. Если бы у нее под одеялом был нож, она бы без раздумий пустила его в ход. Он испытал огромное облегчение, когда женщина склонилась над малышкой и начала что-то напевать, чтобы успокоить ее.

«А может быть, Каллигер и прав, — подумал Росс. - Блондинка или нет, но она остается скво. Такая же женщина команчей, как и рожденная в типи под бормотание шамана. Ну и взгляд…»

— Думаешь, она этому вождю… жена?

Последнее слово далось Келли с трудом. Ему было трудно понять, как белая женщина может быть женой команча. Он знал белых женщин, которыми команчи пользовались. Но это были жертвы, рабыни, почти что имущество. А женщина, отдающаяся добровольно? Это было выше его понимания. Интересно, ей это нравилось?

Слух о том, что убитый и есть знаменитый вождь нокони, наводивший ужас на весь Техас уже двадцать пять лет, разлетелся по отряду. Солдаты подходили, чтобы взять что-нибудь на память. Они отрезали куски от охотничьей рубашки, которую Надуа сшила для Найденыша, и от его леггинов. Двое затеяли перебранку из-за его мокасина. Надуа нянчила Цветочек на руках и наблюдала за ними. Ее лицо не выражало ничего, но Росс видел презрение за этой маской.

Пласидо тоже молча наблюдал за происходящим. Мексиканский повар, бывший пленник, должно быть, забыл язык команчей более основательно, чем хотел признать. Это не был Странник, хоть женщина и определенно была златовласой женой Странника. Возможно, убитый был членом семьи или любимым рабом. Может быть, повар не все понял из его слов.

Неважно. Уходя вместе с остальными, чтобы продолжить разграбление деревни, Пласидо улыбался про себя. Странник был жив. Он вернется когда-нибудь, после отъезда белых. Тонкава знали, что техасцы могут просидеть здесь хоть до конца времен, но не сумеют поймать Странника в ловушку. Пласидо жалел лишь о двух вещах: о том, что он не увидит лица Странника, когда тот вернется в разоренный лагерь, и что он не может оставить (в качестве привета от старого знакомого по имени Пласидо) обнаженное тело его голубоглазой жены гнить на земле перед сожженным типи.

Свет и жар от бивачных костров той ночью дополняли горящие типи. Несколько жилищ на время оставили, чтобы укрываться от холодов, но большая часть людей предпочитала спать снаружи, под предлогом дурного запаха в типи. На самом же деле многие опасались, что духи убитых владельцев типи вернутся и будут мстить. Хотя более вероятным было возвращение охотников. В этом случае добровольцам Росса не хотелось оказаться в ловушке, поэтому они складывали шалаши и сидели вокруг костров.

Надуа сидела у костра с Россом, Каллигером и еще несколькими белыми. Она старалась держаться от них как можно дальше, но далеко уйти она не могла. Ночью стоял лютый холод, а на Цветочке был только один мокасин. Надуа пыталась разыскать другую пару, когда солдаты позволили ей выбрать из собственного имущества те вещи, которые она возьмет с собой. Но ее типи было разграблено, и запасная пара крошечных мокасин, расшитых бисером, исчезла. Наверное, кто-то взял их в подарок какому-нибудь ребенку.

В типи она попыталась отыскать нож или какое-нибудь оружие, но ничего не было. К тому же во время поисков с нее не спускали глаз. Никто не обращался с ней дурно, но рядом всегда находился человек с винтовкой. Прекрасная испанская уздечка, подаренная Странником двадцать лет назад, исчезла. То же случилось с ее красивыми платьями и зеркальцем в серебряной оправе. Ей удалось отыскать лишь свое седло, которое белый счел бы неудобным, несколько простых платьев для себя и для дочери, несколько одеял да шкуру кугуара. Еще ей удалось собрать сумку со снадобьями, когда-то принадлежавшую Знахарке. Потом она вышла и издалека молча наблюдала, как техасцы подносят огромные пылающие ветви можжевельника к дому и имуществу ее семьи, к зимним запасам еды. Слезы катились по ее лицу при виде пламени, пожиравшего типи, уничтожавшего стежок за стежком его аккуратные швы. Она чувствовала, как вместе с шестами и кожаной покрышкой корчится и сгорает ее собственная жизнь. А вокруг весело перешучивались и смеялись техасцы.

Теперь она сидела рядом с ними в глубокой скорби. Она отказывалась говорить с переводчиком или смотреть на кого-либо. Она держала Цветочек на коленях, укрывшись с ней одним одеялом. В руке она сжимала единственную ценную вещь, которую упустили белые, — гладкое золото монеты с орлом и цепочки было согрето теплом ее ладони. Кончиками пальцев она чувствовала выпуклый рисунок. Сжимая монету, она вспоминала Ищущую Добра и ту ночь, когда пришла весть о гибели брата Странника. Это была та самая ночь, когда Странник попросил ее позаботиться о его боевом коне. Она вспоминала времена, когда играла этой монетой, лежавшей на сильной голой груди Странника. Она часто наматывала цепочку на пальцы, когда они, закончив заниматься любовью, молча лежали рядом. Он всегда оставлял ей эту монету, когда уезжал, — словно частичку себя и частичку прошлого, напоминание о брате, который погиб, и об Ищущей Добра.

Другой рукой Надуа рассеянно растирала босую ножку дочери, пытаясь ее согреть. Вдруг она заметила, что один из мужчин вертит в руках маленький мокасин. Она пристально смотрела на него, пока он не обратил на нее внимание. Он уставился на Надуа, потом перевел взгляд на босую ногу девочки, а затем — на мокасин в своей руке. Ему явно хотелось оставить сувенир себе, но в конце концов он протянул ей мокасин. Надуа кивнула, и Цветочек слезла с коленей. Подковыляв к человеку, она взяла мокасин и вернулась к матери. Надуа обула ее и снова закутала в одеяло.

Росс озадаченно наблюдал за ними. Кто она такая? Она упрямо отказывалась отвечать на любые вопросы. Ходили слухи, что это Синтия Энн Паркер, пропавшая больше двадцати четырех лет тому назад. Это было возможно. Ей могло быть около тридцати трех лет. Под солнцем ее лицо приобрело густой загар, а вокруг глаз разбегались мелкие морщинки. Она была грязна, но чистых здесь и не было. Росс все еще чувствовал после бури пыль в ушах и на волосах. Ее волосы были коротко обрезаны и убраны за уши — такая прическа вообще никому не была к лицу.

И все же, если учесть, какой тяжелой была ее жизнь и сколько лет прошло, она была привлекательной женщиной. Черты лица ее были правильные, а рот широкий и волевой, с чувственным изгибом полных губ. Но больше всего поражали ее глаза. Они были большие, выразительные и яркосиние. Должно быть, в молодости она была очень красива. В каком-то смысле она и сейчас оставалась красавицей. Было в ней ощущение силы и достоинства.

Если это действительно была девочка Паркеров, ей повезло: ее семья стала очень влиятельной в Техасе. И они никогда не прекращали ее разыскивать. Скорее всего, они с радостью примут ее обратно, чего нельзя было сказать о многих вернувшихся пленницах. Ей будет лучше вдали от этой грязной, опасной и унизительной жизни. Но Росс на мгновение задумался, откуда у него такое чувство, будто он обрекает прекрасного дикого зверя провести остаток своих дней в клетке?

Прошла почти неделя, прежде чем уцелевшим при нападении удалось отыскать Странника и его воинов. Три женщины с плачем въехали в их лагерь. Одной из них была Изнашивающая Мокасины. Странник схватил ее за плечи и встряхнул, что было под силу не каждому.

— Где Надуа?

— Не знаю… — рыдала Изнашивающая Мокасины.

— Что с ней?

— Не знаю…

— Кто это был?

— Техасцы…

— С ними был еще кто-нибудь?

— Тонкава. Я видела Пласидо;..

— Ты должна была ее видеть! Где она?!

Странник кричал, совсем обезумев от горя, — угроза Пласидо не выходила у него из головы. Куана впервые видел, как его отец потерял самообладание.

— Я не знаю! Не знаю! Они очень многих убили! — всхлипывала Изнашивающая Мокасины.

Задержавшись лишь для того, чтобы взять оружие, Странник вскочил верхом на Ворона и понесся на восток, к лагерю на Пиз-Ривер. За ним на Хорьке последовал Куана. Они ехали без еды и без отдыха, пока не оказались на утесе, возвышавшемся над деревней. Легкий снег сыпал с неба, словно просеянная мука. Он смягчал очертания обугленных остатков типи и стоек для сушки мяса. Лагерь был пуст — женщины опасались возвращаться, пока не вернутся мужчины. Они пробирались в деревню лишь для того, чтобы порыться в грудах сожженных вещей в поисках того, что еще можно было спасти, а потом возвращались в укрытия.

Даже на самом утесе были видны следы нападения. Седло валялось там, где упало. Повсюду были разбросаны коробки и сумки, выпавшие из вьюков. По мере того как Странник с сыном спускались по тропе в долину, следы стали попадаться все чаще: игрушечные луки и стрелы, платья, одинокий мокасин, черпаки и котелки, изящно расшитые сумочки, разбитое зеркало, инструменты, перья, лоскутья кожи и обрывки веревки. Вот альбом дагерротипов, украденный в каком-то из налетов. Намокшие страницы уже начали разваливаться. Вот длинный изогнутый рог для пороха, оббитый медными гвоздиками. Вот стеклянные бусы, коралловыми аспидами растянувшиеся в жухлой траве…

Первое тело Странник и Куана нашли на краю лагеря. Видимо, нападавшие не заметили его, когда собирали убитых. Остальные трупы, которых оказалось двадцать шесть, были сложены штабелями. Они застыли в тех позах, в каких их застала смерть. Руки и ноги торчали из штабеля, будто необре-занные ветви. Было так холодно, что даже волкам не удалось разгрызть тела — они почти ничего не смогли съесть.

Вот конь, умерший от голода прямо на привязи. Его тело колыхалось, словно животное пыталось встать. Когда Странник и Куана приблизились к нему, из тела лошади показался стервятник. Внутри были и другие птицы. Они проделали себе проход под хвостом коня и пировали внутри, пока конь окончательно не промерз.

Странник и Куана медленно ехали среди руин под аккомпанемент хлопавших на ветру почерневших и полуобгорелых покрышек типи. Жалобно завыл одинокий пес. Они подъехали к своему типи и остановились. Посреди обугленной груды вещей, скопленных ими за всю жизнь, лежала совершенно неповрежденная стрела. Вокруг ее древка были нарисованы три красные линии. Странник уставился на нее, будто увидел призрак. Его сердце бешено стучало, пока он искал следы Надуа и своей дочери. Не найдя их, он чуть успокоился. Если бы Пласидо исполнил свою угрозу, он оставил бы их останки там, где враг обязательно бы их увидел.

Странник и Куана подъехали к сваленным в штабель телам и принялись растаскивать их в стороны, ища Надуа. Ее среди них не оказалось, но здесь были жены многих их друзей. Они оба не могли сдержать слез, занимаясь этим скорбным трудом.

— Что теперь будем делать? — спросил Куана, когда они закончили работу.

— Дождемся воинов. Они скоро будут. Они захотят похоронить родных.

— А что потом будешь делать ты?

— Разыщу ее.

Спокойное выражение лица Странника обеспокоило Куану не меньше, чем его крики.

— Где ты будешь ее искать?

— Там же, где нашел двадцать четыре года назад, — на востоке.

Странник вытащил нож, обрезал косы и бросил их к своим ногам. Косы были длиной в три фута. Это была его гордость. Он ушел оплакивать потерю в одиночестве. Это была странная Скорбь — оплакивать еще живого человека.

Глава 54

Мексиканский повар Сала Росса кормил Надуа наравне с солдатами. Хлеб зачерствел до состояния чугунной чушки и был безвкусным, словно пыль. Она медленно пережевывала еду, мысленно разыскивая Странника в пустынных просторах. Когда она доела, повар снова попытался с ней заговорить. Она отвернулась, подтянула край пончо и принялась кормить Цветочек.

Она сидела, обняв ребенка. Ее успокаивало прикосновение крошечного ротика и ладошек к ее груди. Она чувствовала себя защищенной от врагов, словно мягкая сердцевина в твердой оболочке из ненависти и презрения. Она не слышала, что говорил повар, и тот, пожав плечами, возвел глаза к небу и ушел. Когда дочь наелась и прижалась к груди, Надуа тихо запела, и эта песнь была одновременно и колыбельной, и плачем скорби.

Наблюдая за Надуа, Сал Росс пытался понять, что она чувствует. Его тревожило, что белая женщина ведет себя как дикарка. Возможно, с ней обходились слишком грубо, чтобы она могла снова стать цивилизованным человеком. Как бы то ни было, после приезда в форт это будет уже не его проблема. Он уже направил гонца доложить в Кэмп-Купер, а потом сообщить Паркерам, что Синтия Энн спасена. Хотя, если это и в самом деле была Синтия Энн Паркер, у Росса были все основания сомневаться, что она обрадуется воссоединению с семьей.

При виде грубых строений Кэмп-Купера на месте опустевшей резервации Бразос, Росс испытал облегчение. Чтобы защитить своих подопечных от мстительных техасцев, агент Нейборз увел пенатека на индейскую территорию и в Оклахому из, как он выразился, диких земель Техаса. Поэтому в Кэмп-Купере не осталось команчей, которые могли бы попытаться помочь этой женщине с побегом, но там еще был переводчик, с помощью которого от нее можно было получить информацию. Сал Росс был бы рад избавиться от своей подопечной. Хотя вернее было бы назвать ее пленницей. Он так и не смог заставить себя связать ее после всего, что она пережила, но всю дорогу рядом с ней приходилось круглосуточно держать охрану. Несмотря на то что она все время ехала молча, глядя прямо перед собой, Росс понимал, что пленница искала любую возможность, чтобы улизнуть.

Надуа сохраняла невозмутимое выражение лица, когда они приблизились к форту белых. Лишь легкое подрагивание губ выдавало ее ужас. Когда они въехали на вытоптанный плац, она увидела ожидавших ее женщин. Бледные женщины были похожи на личинки в пышных платьях и шалях. Они наверняка будут ее пытать. Именно так и поступали с пленными врагами самые мстительные из женщин. Надуа отчетливо представила собственную смерть — медленную и мучительную. Она собралась с силами, чтобы встретить конец с достоинством и мужеством женщины Народа.

Приветствовать ее эскорт вышли комендант и офицеры форта. Они сопроводили рейнджеров к большой белой парусиновой палатке. Росс жестом приказал Надуа спешиться. Она выполнила приказание, прижимая к себе Цветочек. Она смотрела, как мужчины заносят ее скудное имущество в палатку и складывают возле аккуратно заправленной койки.

Треща, словно сороки, женщины перепорхнули через плац и нагнали их. Ухватив Надуа за руки, они потащили ее к длинному приземистому покосившемуся зданию, в котором жили семьи офицеров. Сами они называли его курятником. За ними вразвалочку шла необъятных размеров чернокожая женщина, чья-то рабыня. Она качала головой и сочувственно цыкала. Надуа вздрогнула, услышав этот звук, Так похожий на сигнал тревоги ее собственного народа.

Женщины не ослабляли хватку. Они не собирались упустить такую волнующую находку. Спасение Надуа было самым интересным событием в гарнизоне с тех пор, как Молли, жена лейтенанта, наткнулась среди мужниных книг на томик Рабле, избранными отрывками из которого она потчевала прочих офицерских жен в отсутствие супруги полковника.

Стены дома замкнулись вокруг Надуа, и она сосредоточила внимание на большой деревянной лохани с горячей водой, стоящей перед очагом. Потолок был такой низкий, что ей казалось, будто он вот-вот упадет и раздавит ее. Массивная мебель теснилась в комнате, словно стадо бизонов в узком каньоне. Потемневшие деревянные стены не могли пропускать свет так же, как кожаная покрышка ее типи. Единственным веселым пятном в этой комнате был огонь, ярко пылавший в большом каменном очаге.

Чернокожая женщина нежно взяла Цветочек на руки и встала у дверей, укачивая ребенка огромными руками и вполголоса что-то напевая ей. В полумраке казалось, что ее блестящие белые зубы и большие круглые глаза парят в воздухе отдельно от черного лица. Впервые со времени нападения девочка улыбалась и смеялась, пытаясь сунуть пальцы в рот няньки. Статью женщина напоминала Изнашивающую Мокасины и была такой же грубоватой, что неизменно нравилось детям. Надуа успокоилось. Что бы ни случилось с ней, возможно, ребенка пощадят.

Надуа позволила раздеть себя и искупать в лохани у огня. Во всяком случае, умрет она чистой. Она предположила, что ее готовят к празднеству в честь победы. В окружившей ее толпе она не заметила, как одна из жен вынесла ее одежду и отдала ординарцу, чтобы тот ее сжег. Женщина несла старое замызганное рабочее платье и мокасины в вытянутой руке, словно это была дохлая мышь.

Надуа отмыли, и теперь она стояла, бесстрастная и молчаливая, на грубом дощатом полу и дрожала от холода. Остальные суетились вокруг, поднимая юбки и блузки и обсуждая, что из одежды будет смотреться на ней лучше всего. Для них она была проектом, куклой, которую нужно было одеть ради благотворительности. В этом Богом забытом форпосте цивилизации они считали, что ей было хуже, чем им, что ее нужно было пожалеть и тем самым отвлечься от собственной безотрадной жизни.

Хозяйка каштановой шерстяной юбки застегнула ее на талии Надуа, пока другая женщина застегивала сине-белую ситцевую блузку. Они решили обойтись без панталон — никто не хотел брать на себя риск, пытаясь надеть их на Надуа. Завязывая узел на желтом льняном шейном платке, Молли, молодая жена лейтенанта, смотрела Надуа в глаза и печально качала головой.

— Бедная, бедная женщина, — причитала она. — Бедняжка.

Надуа была женой вождя. Среди Народа она была уважаемой целительницей. К ней обращались за советом все женщины племени. При переездах она носила копье и щит мужа. И она ехала во главе колонны на его лучшем боевом коне. Ее любил мужчина, равного которому ни одна из них никогда не встретит. Она была готова умереть в мучениях, под долгими пытками женщин врагов ее мужа. Но она не была готова к доброте или жалости. Простое сострадание в бледно-зеленых глазах женщины подействовало на Надуа так, как не подействовала бы боль и жестокость, — она заплакала.

Прежде чем кто-нибудь успел сообразить, что происходит, она рванулась мимо жены лейтенанта, мимо ошарашенной негритянки и выскочила за дверь. Не сдерживая слез, она побежала через плац, на ходу срывая одежду, душившую ее и стеснявшую движение. В мокрых волосах заблестели льдинки, но после удушливой атмосферы дома холодный ветер ласкал грудь, словно быстрый ручей. Что бы ни произошло, она оставалась женой Странника и должна быть одета, как женщина Народа.

Негритянка тяжело бежала за ней, размахивая одеялом, чтобы укрыть ее. Мужчины, слонявшиеся вокруг плаца, с удивлением наблюдали за всем этим зрелищем, надеясь, что она сорвет с себя всю одежду до того, как ее поймают. Малышка Цветочек с плачем ковыляла за матерью. Когда подбежали женщины, Надуа уже была в парусиновой палатке. Она стояла на шерстяной юбке, брошенной в лужу под ногами. Она натянула лучшее из платьев, что было среди ее вещей, и теперь искала пару леггинов.

Женщины столпились у входа, хихикая и обсуждая, что делать дальше. Кто-то поднял девочку на руки и поставил в палатку. Она подбежала к матери и обхватила руками ее колени. Надуа держала в руке леггины и вызывающе смотрела на врагов. Она была в западне и отчаялась найти выход.

— Она совсем как дикий зверь, — прошептала Молли.

— Оставим ее здесь под охраной, и пусть успокоится. Ей пришлось очень нелегко, — сказала жена полковника.

У нее были серо-стальные волосы, глаза того же цвета и совершенно военная выправка. Будь она мужчиной, непременно дослужилась бы до генерала. По пути к офицерскому дому она прочитала целую лекцию:

— За столько лет среди дикарей она, наверное, сошла с ума. Даже предположить трудно, каким зверствам она подвергалась и каким низменным вещам была свидетелем…

Остальные слушали ее, затаив дыхание. Офицерским женам не терпелось услышать подробности о «низменных вещах».

— Мы сделаем все, что в наших силах, чтобы вернуть ее в семью и в лоно Господа, но мы не можем позволить ей заразить нас своими языческими обычаями. Столь распутное поведение свидетельствует о полной безнравственности. Держитесь от нее подальше, девочки. Вы поняли?

— Да, мэм, — ответили те хором.

Это был один из самых коротких дней в году, и стемнело очень рано. С темнотой пришла Молли. Густая грива золотисто-рыжих волос блестела в отсветах костерка часового, словно нимб. Она улыбнулась ангельской улыбкой часовому, гревшему руки над костром. Он так давно был без женщины, что разрывался между желанием благоговейно броситься перед ней на колени и стремлением повалить ее на землю и овладеть ею. Вместо этого он просто тупо уставился на женщину.

— Я пришла навестить бедную женщину, которую вы охраняете, рядовой.

— Полковник приказал никого к ней не пускать, кроме тех, кто приносит еду. — Рядовой обрел дар речи, но время от времени срывался на фальцет, отчего его лицо в свете костра краснело еще сильнее.

— Разумеется, полковник имел в виду мужчин. Я здесь с визитом милосердия. Всего на несколько минут.

Прежде чем солдат нашелся, что ответить, она скользнула в палатку и остановилось у входа. В палатке было холодно и темно и пахло затхлой парусиной. В полумраке Молли разглядела мать и дитя, завернутых во множество одеял и сидящих в обнимку на кровати. На секунду ее охватил страх. Что, если женщина действительно одичала? Вдруг она нападет? Молли тихо заговорила по-испански, используя тот скудный запас слов, который усвоила в форте Бэском, что в Новой Мексике.

— Senora, tienes frio?[24]

Ответа не последовало. Новенькая коническая печка в центре палатки была пуста. Женщина вынула из нее дрова и пыталась развести костер на земле, но ей нечем было его разжечь. Молли медленно подошла к дровам, не спуская глаз с Надуа. Она наклонилась, подняла трут и растопку и сложила все обратно в печку. Потом вышла и принесла горящую головню из костра часового. Она подожгла дрова и убедилась, что огонь не погаснет. Подержав руки над разогревающимся металлическим листом, она улыбнулась Надуа.

— Пеле frio la bebe?[25]

Надуа кивнула. Молли развела руки, без слов спрашивая разрешения взять ребенка. Надуа передала ей девочку. В глазах ее были слезы. Молли качала девочку на руках, чуть отодвинув одеяло, чтобы разглядеть ее лицо. Огромные карие глаза ребенка напоминали глаза олененка, удивленно взирающего на окружающий мир.

— Que hermosa eres[25][26]… — тихо сказала ей Молли. — Сото se llama la ninita?[27]

— Топсанна, flor. — Это было первое слово, которое произнесла Надуа.

— Flor — цветок. Маленький цветочек прерий. Черноглазая красотка Сьюзен. — Молли донесла ее до кровати и села рядом с Надуа.

Она пыталась подобрать еще какие-нибудь слова.

— Que puedo hacer para ti?[28]

— Нокона... — Надуа заплакала, не в силах больше сдерживаться.

— Que es, pobrecita?[29] — Молли обняла ее за плечи, и Надуа прижалась к ней, содрогаясь от рыданий.

— Нокона… — только и могла сказать она.

Женщины сидели обнявшись. Девочка притихла между ними. Когда Надуа наконец перестала плакать, Молли сунула руку в корсет и вынула элегантный носовой платок, отороченный кружевом. Она вытерла Надуа глаза и дала ей высморкаться. Один уголок платка она приберегла для собственных слез.

— Теперь ложись, милая, и поспи. Туго тебе пришлось.

Молли больше не думала говорить по-испански. Слова уже не имели значения — только сам факт разговора. Она нежно уложила Надуа на кровать, придвинув к ней Цветочек. Укрыв их обеих одеялами, она проверила печку и выскользнула из палатки.

Она не видела, как Надуа слезла с шаткой койки и стащила все одеяла на землю перед печкой. Среди них она и улеглась, прижав к себе дочку. Она тихо плакала всю ночь. За стенами форта выли волки, большими стаями бродившие по голым холмам.

— Донеси мои слова до Странника, братец Волк. Скажи ему, где я. Скажи, что я люблю его. Приведи его ко мне. Прошу тебя, брат мой.

Едва она провалилась в беспокойный сон, как в предрассветной темноте заиграл побудку звонкий горн. Надуа вскочила, и сердце замерло в ее груди — она испугалась нового нападения. Но спустя мгновение она вспомнила, где находится. Она снова легла и закрыла глаза, словно это могло ее оградить от происходящего вокруг. Ей очень хотелось снова услышать утреннюю песню Копья. Если бы она зазвучала, это бы означало, что все опять идет так, как заведено.

Бен Киггинс, переводчик Кэмп-Купера, играл в карты в бараке, который официально именовался солдатской казармой. Северный ветер со свистом врывался в щели между бревнами, из которых выпала глина. Солдаты затыкали дыры тряпьем, но никогда не удавалось закрыть их все. Темно-синие армейские одеяла, занавешивавшие окна в северной стене, чуть колыхались при каждом порыве ветра.

Картежники сгрудились перед печкой. Посреди одеяла, вокруг которого собрались игроки, лежала потрепанная черная фетровая кавалерийская шляпа. В шляпе лежала кучка долговых расписок, кисетов с табаком, парочка небольших ножей и несколько монет. Денег на ставки почти ни у кого не было. Солдаты были так поглощены игрой, что даже не подняли головы, когда открылась дверь.

— Бен! — позвал вошедший капрал.

Киггинс проворчал что-то в ответ.

— Киггинс, ты нужен в палатке скво. Ей предстоит кое-что узнать.

— Проклятие! — Киггинс бросил потрепанные засаленные карты. — Черт бы ее побрал!

Он встал и вышел. На одеяле остался лежать открытый стрит[30].

Палатка Надуа натягивала веревки и раскачивалась на пронизывающем ветру. Сама она сидела внутри на небольшом грубом сосновом ящике, поставив локти на колени и подперев подбородок ладонями. Она смотрела в никуда, и слезы тихо капали в пыль. Ее дочь дремала в гнезде из одеял возле печки.

Дядя Надуа, Айзек Паркер, сидел на краю койки, наклонившись вперед и положив руки со сцепленными пальцами на колени. Его седые волосы были коротко острижены и зачесаны над широким лбом. Он поднял голову, когда вошел Киггинс, и посмотрел на него добрыми и бесхитростными бледно-голубыми глазами. Очертаниями его рот походил на рот Надуа.

— Я уже был готов отступиться, — сказал он. — Казалось, мои слова до нее просто не доходят. Я уже собирался уходить и сказал: «Бедная Синтия Энн». Упоминание имени затронуло что-то в ее душе. Она похлопала себя по груди и сказала: «Синти Эн. Я — Синти Эн». Хвала Господу! Я знаю теперь, что это и в самом деле моя пропавшая племянница. Бог избавил ее от рабства.

Казалось, брат Айзек вот-вот начнет читать проповедь или, того хуже, молитву, и Бен Киггинс поспешил его остановить:

— О чем я должен ее спросить?

— Спросите, помнит ли она свою мать. Скажите, что ее мать умерла, но мы можем побывать на ее могиле. Скажите, что ее младший брат Сайлас и сестра Орлена хотят ее повидать. Скажите, что я — брат ее отца. Мы с женой были бы рады, если бы она приехала к нам жить.

Киггинс жестом прервал его:

— Давайте по порядку, мистер Паркер.

Он присел на корточки рядом с Надуа, чтобы их глаза оказались на одном уровне. По-испански, на языке жестов и с помощью нескольких слов на языке команчей он передал ей слова дяди.

— Нокона, — только и ответила она.

— Это тот вождь, что был ее мужем?

Айзек Паркер даже не запнулся, произнося это. Он был готов к тому, что увидит, когда встретится с племянницей.

— Да. Его убили, когда он защищал ее. Она очень тяжело это восприняла. — Киггинс снова обернулся к Надуа и напомнил, что Нокона убит.

Он спросил, хочет ли она вернуться за его телом. Команчи часто таскали с собой кости — отвратительный и мрачный обычай. Надуа показала несколько быстрых жестов, стараясь сдержать слезы.

— Она говорит, что он не умер. Она хочет найти его. Говорит, с ним ее сыновья.

— Скажи ей, если она поедет с нами, мы сделаем все, чтобы снова разыскать ее семью. Обещаю.

Надуа ему не поверила. Она взглянула на Киггинса, потом на высокого гладколицего старика на койке. Айзек Паркер смотрел на нее ясными глазами. Его глаза завораживали ее. Они говорили с ней без слов, умоляли ее. Она тряхнула головой, чтобы сбросить наваждение, и снова уставилась на камешки, пыль и ветки на полу палатки. Он ей нравился. Его глаза обладали силой, заставлявшей ее верить ему. Это был какой-то обман.

Костяшки переплетенных пальцев Паркера побелели от напряжения. Почти… Ему почти удалось до нее достучаться.

— Мистер Киггинс, — тихо сказал он, — объясните моей племяннице, что я — ее дядя. Как будет «дядя» на языке команчей?

— Ара.

— Ара, — повторил он, и Надуа подняла голову, услышав знакомое слово.

— Скажите ей, что она — дочь моего дорогого покойного брата. Мы с ней одной крови. Скажите ей, что у нее есть большая семья в Восточном Техасе и они все хотят снова увидеть свою родственницу. Я понимаю, что она любит своего мужа и сыновей и хочет снова их увидеть. Мы ей поможем. Скажите ей, что мы много лет ждали возможности повидаться с ней и наши сердца полны радости. Объясните это ей. — Паркер говорил, обращаясь к Киггинсу, но не сводил глаз с Надуа.

Речь получилась долгой. Когда Киггинс договорил, она принялась разглядывать лицо дяди, пытаясь прочитать и понять его. Она изучала морщинки вокруг глаз и рта. Они были оставлены смехом, не злобой. Прямота взгляда и размер зрачков показывали, что он не лгал. Его глаза были живыми и выразительными, а не пустыми, как у многих в форте. Губы его были расслаблены и спокойны, а не напряжены. У него были глаза и рот рассказчика, как у Кавойо, Дающего Имена. Впервые с ужасного, трагичного дня песчаной бури у нее появилась надежда. Она была невесома, хрупка и слаба, как крылышко мотылька, но это была надежда. Она сказала лишь одно короткое слово по-испански:

— Voy, я еду.

Айзек Паркер, не тратя времени, подготовился к отъезду вместе с племянницей. Одно дело было отправляться на поиски вождя команчей, и совсем другое — когда команч сам разыскивает тебя. По совету Тома Каллигера он продал кобылу Надуа квартирмейстеру форта.

— Эта скотинка очень шустрая, — сказал Каллигер. — Поверьте, если вы возьмете ее с собой и ваша племянница до нее доберется, то вы увидите напоследок только ее пятки да задницу. Прошу прощения за выражение. На вашем месте я не стал бы ее искушать.

Но когда Айзек стал грузить ее вещи в фургон, Надуа наотрез отказалась уезжать без лошади. Она сложила руки на груди и сказала по-английски единственное слово, которое успела выучить:

— Нет.

— А я-то думал, что у команчей скво покорные и забитые, — ворчал Паркер, выкупая лошадь обратно.

— Наверное, просто они в вас никогда не стреляли, — ответил квартирмейстер.

Наконец фургон тронулся в путь в сопровождении небольшого отряда солдат, направлявшегося на восток. Женщины Кэмп-Купера стояли на ветру, который колыхал запыленные подолы их длинных черных пальто. Молли помахала им вслед, и жена полковника заметила обеспокоенное выражение на ее лице.

— С ней все будет хорошо, — сказала она.

— Надеюсь.

— Я это знаю.

— Но откуда?

— Я рассмотрела сиденье фургона ее дяди.

— И что это вам дало? — Молли взглянула на жену полковника так, словно та вдруг стала совсем другим человеком.

— Сиденье потерто с дальней стороны. О характере человека можно узнать по тому, как он сидит в фургоне. Щедрый человек всегда сидит сбоку, чтобы оставалось место для попутчиков, которых он может подобрать по дороге. Скупой садится посередине. С ней все будет хорошо.

Когда фургон проехал последние здания, Надуа начала оглядывать холмы в поисках следов Странника и его отряда. Ее уши напряглись в ожидании его сигнала. Она вниматель-но слушала каждый птичий крик. Надуа знала, что он придет за ней, но также понимала, что попытка напасть на форт не принесет результата. Она попыталась представить, какова вероятность того, что он найдет их небольшой отряд. Он не сможет выследить ее, хотя она и настояла на том, чтобы сохранить свою кобылу, в надежде, что Странник наткнется на след ее копыт. Местность вокруг форта была настоящим лабиринтом тропинок, оставленных отрядами лесорубов, водовозов и охотников. Здесь же были следы людей, вывозивших мусор на телегах и сваливавших его в окрестные овраги. Тут проходили патрули и обозники, маркитанты, торговцы и просто гости. Встречались вытоптанные участки, на которых военные по воскресеньям проводили скачки, и тропинки, которые вели к «квартирам» — небольшому скоплению хижин, служивших приютом проституткам. Но хоть она и понимала, насколько безнадежно ее положение, она не переставала искать и воображала, как он выскочит из-за густых зарослей можжевельников и дубов, которыми были покрыты холмы. Она не раз представляла себе эту сцену, пока мулы неторопливо шли вперед.

В то самое время, когда Надуа медленно ехала на восток вместе с дядей, Странник совещался с Глубокой Водой, Хромой Лошадью и другими членами совета племени. Они собрались вокруг костра у входа в большую известняковую пещеру, защищавшую их от северного ветра. Было слышно, как в глубине пещеры громко жалуется подругам Изнашивающая Мокасины. Было похоже, что она собирается организовать собственный набег, чтобы отомстить белым за нападение.

Семьи собрали те немногие вещи, которые удалось спасти из старого лагеря, и бежали сюда. Теперь они держались вместе — кому посчастливилось, укрылись в этой пещере и в соседней. Остальные поставили временные шалаши из кустов, шкур и одеял. Они делились едой, но ее было мало. Несколько коробок пеммикана избежали огня и по какой-то причине остались нетронутыми зверьем. Причина выяснилась, когда женщины вскрыли коробки: белые помочились туда, испортив всю еду.

Члены совета обсуждали потери. Положение было отчаянное. Их ожидала худшая часть зимы, коварная и безжалостная, будто сова в засаде над мышиной норой. В ближайшие месяцы жить станет труднее.

— Предлагаю идти на Столбовую равнину, — сказал Глубокая Вода. — Там мы сможем отыскать племя отца Странника или другие группы нокони. Они помогут нам и одолжат коней для охоты.

— Ни у кого нет коней, подходящих для охоты, — сказал Странник.

— Тогда мы должны отправиться к ближайшим поселениям и угнать лошадей у них. Они заготавливали корм, чтобы их лошадям было чем питаться зимой.

— Идите куда хотите, — сказал Странник. — Я пойду своим путем.

— На восток? — спросил Хромая Лошадь.

— Да.

Повисло молчание. Хромой Лошади говорить об этом было трудно, но все-таки проще, чем другим воинам — многие были моложе Странника и не так хорошо его знали.

— Посмотри вокруг, Странник. Это — твой народ. Они покинули свои племена, чтобы следовать за тобой. Они ушли, потому что восхищаются тобой. Они верят в твою силу, в твою магию. Они теперь нокони — странники. Ты сделал их не менее уважаемыми, чем квахади. Теперь ты им нужен. Ты не можешь покинуть их.

— Есть и другие вожди.

— Нет. Вождей осталось мало, а таких, как ты, не осталось вовсе. Среди молодежи — точно. Если ты уйдешь, эти люди сдадутся и умрут. Твоя магия сильна. Она сможет провести нас через эти испытания. Без нее их ждет только новая скорбь.

— Моя магия не защитила нас. Она не защитила даже мою собственную семью. — В его голосе звучала горечь. — Жаль, что меня не было там, когда напали техасцы.

— Ты пойдешь с нами?

Странник смотрел в огонь неподвижным взглядом, но Хромая Лошадь видел, какая буря бушует под маской невозмутимости.

— Странник, когда наши люди придут в себя, когда дети перестанут плакать от голода, терзающего их животы, когда мужчины перестанут стыдиться того, что их семьи голодают, я пойду искать ее вместе с тобой.

— Ты просишь меня сделать выбор между моей женщиной и моим народом…

— Да.

Никто больше не проронил ни слова, будто они вдвоем были наедине. Наконец, Странник тихо сказал:

— Я думал, что у меня уже более чем достаточно причин ненавидеть белых. Но все те причины, взятые вместе, не сравнятся с этой.

Сквозь бесстрастную маску Странника Хромая Лошадь видел гнев. Он струился из его черных глаз, точно огонь сигнальных костров на вершине холма в ночи. Он останется с ними.

— Мое сердце всегда рядом с твоим сердцем, брат, — сказал Хромая Лошадь. — Мы разыщем ее, сколько бы времени ни понадобилось на это.

Глава 55

Полная осенняя луна ярко блестела на черном бархате неба, выныривая из-за подсвеченных перламутрово-серых облаков и тут же снова скрываясь за ними. В ее свете заброшенный форт казался обиталищем призраков. В частоколе зияли дыры, повсюду виднелись заросли лиан. Большей части одной из стен не было — лишь обугленные пеньки остались на том месте, где разгулялся непотушенный костер. Хижины внутри форта за прошедшие годы разобрали, чтобы построить новые дома. Двор за прогнившими и упавшими воротами по грудь зарос травой.

Странник уже час сидел верхом на Вороне, разглядывая форт Паркер возле реки Навасота. Рядом терпеливо ждал Куана, а вот Хромая Лошадь начал терять терпение.

— Нужно ехать, брат. Здесь нам делать нечего. Эти стены ничего нам не расскажут и не подскажут, где ее искать. А белых вокруг больше, чем москитов вокруг застоявшегося пруда.

— Скоро поедем.

— Это здесь ты встретил маму? — спросил Куана.

— Да. На этом самом склоне. Она тогда была совсем девочкой. Голубоглазой и златовласой девочкой.

— А как нам снова ее найти?

— Не знаю. Я был уверен, что они снова привезут ее сюда, в это место. — Он не мог поверить, что ее здесь нет.

— Тут на сотни миль разбросаны сотни жилищ белых, — сказал Хромая Лошадь. — Не можем же мы объехать их все и расспрашивать, где ее искать! Мы не можем проверить каждый дом, не можем собрать людей и напасть. Их здесь слишком много. Ее вообще может не быть в этих местах.

Хромой Лошади не по душе была такая прямота, но это нужно было сказать. Он был готов следовать за Странником повсюду. Он был готов сразиться с любым врагом бок о бок с ним. Но он не мог позволить ему дурачить самого себя.

Хромая Лошадь понял, чем все закончится, еще тогда, когда обнаружил первые скопления домов на месте одиноких хижин. Остальные воины большого боевого отряда нокони разделились и отправились в набеги, но Странник упрямо продолжал двигаться на восток. Его друг и сын последовали за ним. Наконец они оказались в опасном лабиринте троп и дорог, полей и заборов, вырубленных деревьев. На холмах путеводными маяками светились далекие окна.

Здесь не было и следов кэддо или уичита, тонкава, кичива или каранкава. Как будто и не было их никогда. Как будто магия белых способна была стереть даже память о них. Если бы Странник не смотрел сейчас на форт, он бы тоже решил, что это был сон. Земля казалась совсем другой: леса были вырублены, дикие травы сменились аккуратными рядами полей.

«Ты ошибался, отец», — подумал он, вспомнив, как Железная Рубашка сказал когда-то: «Мы стареем и умираем, но земля не меняется никогда». Белоглазые изменили и землю. Как много они разрушили всего за двадцать пять лет! Еще через двадцать пять лет Страннику исполнится шестьдесят семь, как сейчас Пахаюке. Какие изменения увидит он, если проживет так долго? Вдруг он отчетливо представил свое будущее, увидев себя чужаком на собственной земле. Дрожь охватила его, и эта дрожь была вызвана не холодным осенним ветром. Если он не может найти свою золотоволосую жену, он должен искать смерти в бою.

Впервые Странник признал, что может ее не отыскать. Он знал, что Хромая Лошадь прав. Никогда он еще не чувствовал себя таким слабым и беспомощным. Он был готов нестись на лошади неизвестно куца, выкрикивая ее имя. Он был готов врываться в каждое приземистое квадратное жилище и требовать, чтобы ее вернули. От отчаяния он запрокинул голову и издал громкий волчий вой. Когда насмешливое эхо замолкло вдали, он подождал ответа. Он знал, что Надуа узнает его зов. Если она была поблизости, она должна была ответить. Но в ответ из темноты донесся лишь заливистый лай собак с чьего-то двора.

— Теперь ты вернешься, Странник?

— Еще нет.

— Тогда мы останемся с тобой.

— Нет. Вам двоим лучше вернуться к остальным. Мне будет трудно прятаться здесь, а втроем это будет еще сложнее.

— Ее может не быть в Техасе.

— Она здесь. Я это знаю. Я еще не могу отступить, Хромая Лошадь.

— Я останусь с тобой, отец.

— Нет.

— Она — моя мать. Я тоже ее люблю!

Куана никогда не спорил с отцом — он понимал, чем это грозит. Но в этот раз он должен был попытаться. Странник, кажется, это понял.

— Нет, — ответил он тихим и спокойным голосом.

Куана и Хромая Лошадь развернули коней и вскоре скрылись в темноте.

Осенью тысяча восемьсот шестьдесят первого года, когда Странник разыскивал Надуа вокруг старого форта Паркеров, она была от него в сотне миль. Ее дядя Айзек построил свой маленький каркасный дом возле форта Берд двадцать лет назад. Бердвиль стал первым постоянным поселением в верховьях Тринити, но так и не разросся. Столицей графства недавно выбрали деревню к юго-востоку — Форт-Уэрт.

Дом Айзека и Бесс Паркер стоял фасадом на запад, словно азартный игрок, садящийся так, чтобы видеть дверь. Запад был дикой, непредсказуемой стороной. Именно оттуда совершали набеги команчи. Каждый вечер после захода солнца, когда Надуа заканчивала дневные дела, она садилась на жесткий стул с прямой спинкой, стоявший на покосившемся деревянном крыльце. Лицо ее всегда казалось отстраненным, но в такие моменты она была еще дальше. Ее взгляд отказывался сосредоточиваться на розовых кустах, обрамлявших крыльцо, или на высоких деревьях и небольших холмах, возвышавшихся вокруг дома. Она смотрела на далекий горизонт, к которому стремилась всю свою жизнь. Она привыкла к бескрайним просторам и большим расстояниям, которые манили ее свободой и каждодневными переменами. Дядя Айзек называл это «взглядом прерии».

Ее внимание сосредоточивалось на происходящем вокруг лишь тогда, когда она играла с дочерью или занималась домашним хозяйством. Она безропотно рубила дрова и таскала воду. Она научилась прясть, и ей это, похоже, нравилось. Нередко по вечерам она чесала шерсть, складывая аккуратные пряди в корзину возле стула.

Бесс Паркер наблюдала за неподвижно сидевшей Надуа. Они все наблюдали за ней, постоянно. За первые два месяца жизни у них она пыталась сбежать девять раз. Им пришлось продать ее лошадь. Буланая едва не унесла ее за пределы досягаемости во время первого побега. Поймать ее удалось только благодаря тому, что с ней была малышка Цветочек.

К тому же привольная жизнь и изобилие овса окончательно испортили характер буланой. Она подпускала к себе только Надуа. Чем больше ее баловали, чем лучше с ней обращались, тем несноснее она становилась. Дошло до того, что она укусила Айзека Паркера за руку. Надуа не проронила ни слова, когда ее уводили. Лишь две слезы скатились по ее щекам. Пришлось поселить ее в комнате без окон и с дверью, запиравшейся снаружи на засов.

— Как думаешь, о чем она размышляет, Паркер?

Любимое кресло Бесс, как обычно, стояло возле переднего окна, чтобы она могла шить при дневном свете и одновременно наблюдать за племянницей. Муж сидел рядом.

— Не знаю, матушка. — Айзек отложил тонкую газету, которую читал, снял очки и потер глаза. — С ней так трудно разговаривать.

— Было бы легче, если бы она выучила христианский язык. Она не глупа, но более упрямых людей я в жизни не видела.

— Сразу видно, что она из Паркеров.

— Только снаружи.

— Она очень опечалена, матушка. Она хочет видеть своих детей. Я обещал ей это. Сказал, что помогу.

— Я знаю. Тебя беспокоит, что ты не можешь сдержать это обещание.

— Я даже не могу объяснить ей, почему я не способен его сдержать. Я пытался рассказать ей о войне, о том, что все мужчины или ушли, или нужны здесь на случай прихода янки. С ней некому пойти. А команчи и кайова снова стали нападать на нас. Они всегда знают, когда наша оборона ослаблена. А она смотрит на меня таким взглядом — обиженным, гордым и печальным одновременно. Иногда я задумываюсь, правильно ли я поступил, привезя ее сюда.

— А что еще ты мог сделать, Паркер? Оставить ее с дикарями? Конечно, ты поступил правильно. Они же язычники. Боюсь, Паркер, что и ее душа будет проклята, если мы не достучимся до нее. Я наконец-то выкинула эту ее ужасную сумку из кроличьей шкуры. Чего в ней только не было! Страшно сказать… Засушенная мышь, кроличья лапа, куски сушеных внутренностей, когти и зубы, вонючие корни и листья и куча таких вещей, о дьявольском предназначении которых я боюсь даже и думать! Как же она разозлилась, когда обнаружила пропажу! Я впервые видела ее такой. У нее всегда был такой отсутствующий вид. А тут она сказала больше, чем за все время после своего приезда, и я рада, что не поняла ни слова. Она разбила хороший кувшин. Просто швырнула его о стену.

— Мы купим новый. Не думаю, что она хотела тебе навредить.

— Я тоже так не думаю, раз уж она снова стала прежней молчуньей. Да и кувшин — это пустяки. Это всего лишь вещь. Но она перепугала меня до смерти. Она такая хорошая помощница, так ухаживает за ребенком. И я привыкла к дикому выражению ее глаз — она не имеет в виду ничего плохого. А еще я взяла остатки ее индейской одежды и закопала ее. Хватит уже и того, что она сидит, завернувшись в одеяло, словно скво. Мне не важно, что думают соседи, но я устала от людей, которые приходят просто поглазеть, как будто это какое-то шоу уродов, бродячий цирк. А она ведет себя так, будто и не замечает их!

— Думаю, она и в самом деле их не замечает, матушка.

Большой Лук сразу же заметил перемену во взгляде Странника. Он спросил об этом Хромую Лошадь, ехавшего рядом.

— Нет, — ответил Хромая Лошадь. — Гнев его не оставляет. Смех исчез. Я не видел и не слышал его смеющимся с тех самых пор, как почти два года назад белые забрали его женщину.

— Есть и другие женщины. Я готов поделиться любой из моих.

— Для него других женщин не существует. У него никого не было с тех пор. Он даже говорить об этом отказывается. Но что-то похожее на радость я впервые заметил в его взгляде после твоего предложения совершить этот налет.

— Я так и знал, что нападение на лагерь Пласидо его заинтересует. Шауни и кэддо правы: пора объединить силы и бороться с белыми и их союзниками. А тонкава стало просто отыскать с тех пор, как они перебрались в резервацию.

Отряд шел по холмистой равнине. Трава колыхалась вокруг ног коней. Насколько хватало плаз, вокруг не было ничего, кроме травы. Они двигались вдоль реки Уошита на Территорию Оклахома, где поселился Пласидо.

Странник дал команду остановиться, чтобы осмотреть обрушившуюся хижину. Дом был построен на склоне холма, служившем заодно и задней стеной. Другие три стены были сложены из двух рядов больших торфяных кирпичей. Трава и цветы густым ковром покрывали обвалившуюся крышу. Жилище было уже давно заброшено. Покосившаяся парусиновая дверь все еще болталась на сломанной жерди, служившей притолокой. Кто-то вывел углем на грязной серой парусине:

Почта — 250 миль.

Лес —100 миль.

Вода — 20 миль.

Ад — 6 дюймов.

Куана нырнул в дом и осмотрелся. Со стропил свисали потрепанные и запыленные полосы мешковины. Ткань была натянута, чтобы грязь меньше осыпалась внутрь дома. В углу валялся старый соломенный матрас. Большую часть соломы из него уже растащили по своим гнездам мыши и крысы. На полу он нашел сломанный трехногий табурет и ржавую форму для изготовления свечей. В воздухе сильно пахло пылью, пометом и дохлыми насекомыми. Куана с облегчением выбрался наружу и снова вскочил на коня.

Чуть дальше они обнаружили три доски, сколоченные вместе наподобие оружейной пирамиды. Они так и не пришли к единому мнению, что это такое, но были точно уверены — это дело рук белых. Откуда им было знать, что это — «жучок», метка на границе владений какого-то поселенца. Не знали они и о том, что пятью месяцами ранее президент Линкольн подписал закон, даровавший сто шестьдесят акров земли любому, кто может возделывать их. Вскоре равнины будут усеяны новыми метками и новыми хижинами. Странник и его воины понятия не имели, что новый стальной плуг позволяет разрезать плотный ковер из корней бизоньей травы, выворачивая на поверхность длинные черные полосы плодородной почвы. Они также не знали, что шум этих плугов, напоминающий звук рвущейся ткани, вскоре заменит токование тетеревов и долгий протяжный свист одиноких ястребов. Но они знали то, чего не знали ни поселенцы, ни правительство Соединенных Штатов: что в этих засушливых землях ста шестидесяти акров недостаточно, чтобы прокормить человека.

— Странник, — окликнул товарища Большой Лук, — у твоих воинов отличные винтовки.

— Да, — с гордостью ответил тот. — Нам их продал Тафойя. Война между белыми помогла его торговле скотом. Синие куртки хорошо платят ему за техасский скот. А он хорошо платит нам.

— Отец, приближается Бизонья Моча со своими пенатека.

К семнадцати годам Куана стал почти шестифутовой копией своего отца. У него был тонкий ястребиный нос и высокие скулы на смуглом овальном лице. Его глаза были серые, с голубым отблеском. Обычно они были полуприкрыты и задумчивы, точь-в-точь как у его двоюродного деда Дэниэла. Рот его был похож на рот матери — такой же широкий и полногубый. Густые черные волосы были распущены и зачесаны за уши.

Странник выехал вперед, чтобы встретить Бизонью Мочу и обнять его. Какими бы ни были их разногласия в прошлом, теперь Странник считал Бизонью Мочу своим товарищем. Он был из тех, кто понимал, что значит жить без вмешательства белых, без их предательства и болезней. Вместе они поехали к основному лагерю, куда стекались отряды. Больше трех сотен воинов — шауни, делаваров, кэддо, кайова и команчей — в этот вечер пасли своих коней вместе. Их одеяла и аккуратные кучки оружия и седельных сумок группировались согласно племенной принадлежности владельца. Но у костров они сидели все вместе, бахвалясь и поддразнивая друг друга. Их вожди разместились в центре, среди разбросанного в беспорядке снаряжения и боевых коней.

Это было хрупкое перемирие, особенно если речь шла о делаварах. Однако солдаты в резервации были конфедератами, а делавары были в союзе с северянами. К тому же среди них было много смешанных браков с шауни, которые и затеяли этот удар возмездия. Остальным не было дела до того, кто с кем воюет в войне белых. Они знали только, что эта война оттягивает от фронтира солдат и боеспособных мужчин, оставляя его без защиты.

В лагере было тихо. Даже мальчишки, присматривавшие за конями, сновали от табуна к табуну молча. Чтобы разузнать, как дела у других племен и народов, они переговаривались, используя язык жестов. Не было громкого пения или стука барабанов. Игроки тоже вели себя тихо, из-за чего азартные игры проходили спокойнее обычного. И все же, несмотря на тишину, это был самый большой отряд, собиравшийся так близко к форту, с тех пор, как семь лет назад кавалерия начала патрулирование.

Когда около полуночи совет завершился, Странник направился за пределы лагеря. Он пошел мимо спящих фигур, мимо воинов, куривших небольшими группами. Огоньки их трубок напоминали маленькие мерцающие звезды. Он осторожно пробирался в темноте, обходя кучки свежего лошадиного навоза, присутствие которых угадывал по запаху. Этот запах навевал воспоминания о жарких днях, проведенных на пастбище с Ветром и той девочкой, которая потом стала его женой. Боль в сердце была такой же сильной, как от той раны на животе, которую она залечила. Он потер пальцами длинный шрам. Ночь будет полна воспоминаний.

Он вспомнил ее глаза, прекрасные, словно ясное летнее небо. Она была такой серьезной девочкой. Трудно было не улыбнуться, когда она сосредоточенно морщила лоб, чтобы запомнить, чему он ее учил. Странник шагал сквозь ночную мглу, сжав кулаки. Как ему хотелось протянуть руку и коснуться ее, коснуться ее густых волос цвета меда! Как хотелось видеть ее рядом, чувствовать ее запах, когда она ездила, ходила или спала рядом с ним. Он страстно желал еще хоть раз почувствовать тепло ее нагого тела.

Он сел, скрестив ноги, на холодный влажный песок у реки. Слабый плеск воды, всегда такой разный и такой одинаковый, заглушал прочие звуки и помогал сосредоточиться. Его народ не умел писать. Они запоминали то, что нужно было знать. А у Странника запоминать выходило лучше, чем у многих других. Он начал с воспоминаний о самом первом дне, о том набеге, когда он подхватил ее и закинул на Мрака позади себя. Вспомнил, как она крепко обхватила его пояс тонкими ручками. Для него она была всего лишь ребенком. Он взял ее только потому, что обещал Пахаюке найти девочку для Рассвета и Разбирающей Дом. Он не пинал ни ее, ни других во время плясок отряда в ту первую ночь. Но только потому, что он вообще никогда этого не делал, а не потому, что она что-то для него значила.

Когда же она стала для него чем-то большим, чем пленный ребенок? Он день за днем перебирал в памяти возвращение в лагерь Пахаюки. Все случилось в то утро, когда он наклонился, чтобы разрезать ремень, стягивавший ее горло, и она посмотрела ему в глаза. Когда она решила, что он собирается ее убить. Тогда она и перестала быть его пленницей и сама пленила его. Он вспомнил, как наблюдал за ее играми с другими детьми в лагере Пахаюки и как ее длинные светлые волосы развевались на бегу.

Когда боль стала невыносимой, он закрыл глаза и позволил слезам катиться по щекам, пока не успокоился снова. Потом он вернулся к воспоминаниям. Так, путешествуя в свое прошлое, он просидел в полной неподвижности всю ночь в окружении видений и голосов. Незадолго до того, как первые розоватые отблески рассвета появились на горизонте, он занимался с ней любовью в последний раз. Он делал это медленно, осторожно и с величайшей нежностью. Когда все закончилось, он легонько поцеловал ее на прощание и навсегда запомнил спокойное лицо спящей любимой женщины.

Он почти завершил свою магическую песнь и молитву, когда услышал топот копыт на крутом берегу.

— Отец?

— Я здесь.

Пора было идти. Он встал и пошел туда, где его ждали Куана и Хорек. Он легко запрыгнул на спину коня и сел позади сына. Они поехали обратно в лагерь. Когда они приблизились к нему, до них донесся шум приглушенных разговоров, звон металла, фырчанье коней и стук копыт. В этот день Страннику предстояло встретиться с двумя своими старыми врагами — Пласидо и смертью. И он был готов к это встрече.

Отряд разделился на две части и ворвался в спящее агентство. Одна половина в поисках добычи атаковала административное здание, склад и лавку. Остальных Странник повел галопом к лагерю тонкава, находившемуся в пяти милях. При их приближении женщины, набиравшие воду в мятые жестяные ведра, подняли крик. Но было слишком поздно. Воины налетели на деревню, стреляя в любого, кто выбегал из хижин, сооруженных из веток и полотна. Женщины и дети, старики и те немногие воины, кто не уехал на охоту, пытались отбиваться. Но они ничего не могли поделать против новых многозарядных ружей Генри с патронами бокового огня, которыми были вооружены команчи. Странник приобрел у Тафойи и раздал своим воинам две дюжины таких ружей, которые еще были редкостью даже в армии Соединенных Штатов. В тысяча восемьсот шестьдесят первом и тысяча восемьсот шестьдесят втором годах фирмой «Винчестер» было выпущено совсем немного ружей Генри, и значительная часть из них попала к команчам. Странник и знать не желал, кто среди белых оказался изменником, продавшим Тафойе армейское оружие. Ему не было дела до этого.

Он выехал в центр деревни и спешился посреди визжащих от ужаса и разбегающихся тонкава. С винтовкой в руках, луком и стрелами за спиной и револьвером за поясом, он кричал, перекрывая шум:

— Пласидо!

С каждым выкриком он стрелял из винтовки, пока ствол не перегрелся, а магазин на пятнадцать патронов не опустел. Некоторые из подстреленных им только успели выскочить голышом из своих постелей. Теперь, пытаясь в пыли добраться до безопасного убежища, они напоминали Страннику огромных слизней, медленно ползущих по земле. Он не стал тратить патроны, чтобы добить их. Кто-нибудь сделает это за него, пустив в ход нож. Снимать скальпы он тоже не стал — ку ему хватало на всю оставшуюся жизнь. Пусть их возьмет теперь какой-нибудь молодой воин.

Тут он увидел Пласидо, идущего навстречу сквозь облака дыма и пыли. Странник отбросил разряженную винтовку и снял один мокасин. Засунув в него большой камень, он раскрутил мокасин над головой и зашвырнул его подальше. Потом он повернулся к Ворону, терпеливо ожидавшему, чтобы унести его прочь. Он крикнул на коня и взмахнул руками. Ворон отбежал на несколько шагов и снова остановился в ожидании. Пласидо ускорил шаг, он быстро приближался. Странник вынул из-за пояса кольт и прицелился Ворону в голову.

— Встретимся в раю, брат, — только и успел сказать он.

Грянул выстрел, и конь упал, взбрыкнув в последний раз длинными ногами. Странник отбросил револьвер. Теперь он был привязан к этому месту. Он не мог ни убежать, ни уехать. С ножом наготове он повернулся лицом к Пласидо.

Пласидо тоже держал в расслабленной руке длинный охотничий нож. Он был старше Странника больше чем на десять лет, выше ростом, и руки у него были длиннее. И он по-прежнему пребывал в отличной форме. Воины принялись ходить кругами, не сводя глаз друг с друга. Мышцы на их плечах и руках поигрывали под загорелой кожей. Странник отскочил назад, когда Пласидо завершил ложный выпад, широко взмахнув ножом по дуге и оставив красную черту чуть выше шрама на его животе.

Странник понимал, что должен подобраться к противнику поближе, иначе длиннорукий Пласидо победит. Он бросился вперед и схватил старого вождя на замахе за запястье. Они сцепились и стояли, раскачиваясь, изо всех сил стараясь достать друг друга ножами. Они оба понимали, что поединок нужно закончить как можно быстрее. Вокруг бушевала битва. Странник боялся погибнуть до того, как сможет отомстить, или, что еще хуже, если кто-нибудь из его собственных воинов или союзников-шауни убьет Пласидо, лишив его этой возможности.

Странник вывернул свое запястье, вырвав его из железной хватки Пласидо. Использовав инерцию, он нанес удар снизу вверх, вскрыв старику горло. Когда на него хлынула теплая кровь, Странник снова почувствовал себя пятнадцатилетним юнцом, только что убившим своего первого гризли. Пласидо растянулся на земле. Странник, тяжело дыша, ногой перевернул мертвое тело на спину.

Он вскрыл грудь и брюшину Пласидо от шеи до пупка и сделал диагональные надрезы на его туловище, руках и ногах, чтобы Пласидо попал в рай покалеченным и изуродованным. Потом он сорвал с убитого набедренную повязку и отрезал пенис и яички. Раздвинув ножом челюсти Пласидо, он запихнул гениталии в рот убитого вождя. В загробной жизни Пласидо будет лишен любых удовольствий.

Странник постоял немного с закрытыми глазами. Его руки, голова и грудь были залиты кровью. Он был истощен, но истощение было не физическим, а эмоциональным. Он много лет ждал этого момента, и теперь все было кончено. Даже увечья, нанесенные трупу, не принесли ему удовлетворения. Пласидо был уже мертв, поэтому в другой жизни эти увечья будут не столь значимы. Больше он ничего не мог сделать и поэтому чувствовал себя обманутым. На то, чтобы заставить Пласидо страдать, просто не было времени.

— Отец!

Два выстрела грянули почти одновременно, но все же шестнадцатилетняя жена Пласидо оказалась быстрее Куана. Странник почувствовал удар пули в голову. Она распорола кожу и вырвала кусок кости из черепа. Когда он упал, Куана и Хромая Лошадь бросились на помощь. Они подхватили его на полном скаку и забросили на спину Хорька позади Куаны, после чего галопом пошали коней в безопасное место.

Вместе с другими воинами нокони они три дня ехали на запад, привязав Странника к запасной лошади. Они были уверены, что солдаты бросятся в погоню. Даже в разгар гражданской войны белые не могли допустить безнаказанного нападения на государственный объект. Странник большую часть времени был без сознания, и Куана, как сумел, перевязал ему голову. Но когда Странник пришел в себя, он сорвал повязку, обнажая страшную рану с зазубренными краями, из которой хлестала кровь.

— Дай нам Помочь тебе! — в отчаянии крикнул Куана.

— Нет! Не трогай!

— Мухи отложат в рану яйца. Будет заражение.

— Я знаю… — И Странник снова потерял сознание.

К тому времени, когда они добрались до стоянки племени, кожа вокруг раны стала болезненной и опухла. Она дурно пахла и была холодной на ощупь. А еще в ней копошились маленькие белые личинки, прогрызавшие путь к мозгу. Воины внесли Странника в типи и уложили на одеяла. Куана и Хромая Лошадь сели рядом. Большинство остальных членов племени в ожидании сгрудилось снаружи.

— Где Пекан? — шепотом спросил Странник.

— Не знаю, — ответил Куана.

Странник попытался приподняться, но силы его оставили. Он смог лишь ненадолго приоткрыть глаза.

— Ты бросил своего брата?

— Мы пытались спасти твою драную шкуру, — ответил Хромая Лошадь. — Пекан, скорее всего, с Жесточайшим. Он присматривал за лошадьми. С ним все будет хорошо. И еще, брат… — Хромая Лошадь нагнулся ниже, сообщая хорошую новость: — Мы взяли больше сотни скальпов. Народ Пласидо уже никогда не оправится от этого налета.

Странник расслабился. Его рот, по-прежнему плотно сжатый от боли, чуть изогнулся. Куана понял, что его отец решил умереть, но попытался спасти его:

— Позволь мне позвать Изнашивающую Мокасины. Она поможет тебе.

— Нет. Если твоя мать не может помочь, то помощь мне не нужна. — Его голос перешел в шепот, и Куана нагнулся, чтобы лучше слышать. — Сын мой…

— Да, отец?

— Борись с ними. Никогда не становись красно-белым, как кофейные вожди. Белые люди работают, а работающий человек не может мечтать. Но только мечты открывают нам путь к мудрости.

Голос его пресекся. Свою предсмертную песнь он пропел неслышно, лишь шевеля губами. Его сердце дрогнуло в последний раз и остановилось.

Каждый день на протяжении трех лет Надуа спрашивала дядю Айзека, когда они отправятся искать Странника и ее сыновей.

— Скоро, — всегда отвечал тот. — Как только закончится война.

Но война все не кончалась. Белые люди не прекращали набегов в плохую погоду или когда было выгодно заключить перемирие с врагами. Они все сражались и сражались год за годом.

— Синтия Энн, уже темно и холодно. Вы с девочкой замерзнете, — позвала из дверей Бесс и, втянув голову, шепнула мужу: — Девочка и так больна. Ей надо лежать в постели, а не сидеть на холоде среди ночи.

— Постель ей уже не поможет, матушка. Оставь их в покое, — ответил Айзек Паркер.

«Они боятся, — решила Надуа. — Боятся ночи и полной луны. Боятся Народа, Странника». Команчи нападали на поселения все ближе и ближе. Дороги были переполнены людьми, бежавшими на восток. Тетя и дядя Надуа собрали все, что могли увезти в старом фургоне. К задней доске они привязали корову, а по бокам повесили клетки с квохчущими курами. Созвав собак, они закрыли окна ставнями и отправились сюда, в дом Сайласа, младшего брата Надуа, и его жены Амелии. Надуа оказалась еще на сотню миль дальше от земель нокони.

Каждый день она молилась о набеге, которого так боялась ее семья и их соседи. Она молила духов, если они были, прислать воинов к этому дому, к этой милой тюрьме с белым штакетником забора и длинной просторной галереей под пологом вьюнка. Она защитит жителей этого дома, попросит сохранить им жизнь. Но она уедет со Странником и его отрядом.

— Синтия Энн, иди в дом!

Надуа медленно встала и поставила колыбельку Цветочка в углу у очага. Девочка тихонько всхлипнула от боли, словно понимала, что плакать бесполезно. Ее суставы покраснели, опухли и стали болезненными на ощупь.

Ревматизм — так это называла Бесс.

Три дня Цветочек изрыгала все, чем ее кормили. Она ослабла и зачахла. Взяв ее на руки, Надуа тихонько напевала колыбельную команчей:

Девочке было пять лет. Она говорила на языке белых. Языком команчей она пользовалась лишь тогда, когда оставалась наедине с матерью. Они часами сидели по вечерам на крыльце, пока холод или москиты не становились совсем невыносимыми. Только тогда они садились на стул возле очага.

Тетя Бесс пыталась требовать, чтобы Надуа говорила с девочкой по-английски, но та в ответ лишь молча смотрела на нее с упрямым видом, и Бесс уступала. Так каждую ночь Надуа рассказывала дочери истории о Народе. Иногда воспоминания начинали душить ее, и тогда приходилось останавливаться.

Зимой она рассказывала сказки о Старом Койоте. Летом — о купании в реке и о детских играх или описывала поездки по равнинам на лошади, летевшей, словно ветер. А еще она рассказывала Цветочку об отце, которого та не знала. Надуа понимала, что для ребенка все рассказы звучат одинаково. Сказки были для нее так же реальны, как и рассказы матери о детстве. Отец был мифическим героем, вроде Старого Койота.

Надуа убрала длинные черные волосы с сухого лба Цветочка. Она почувствовала ладонью жар. Тетя Бесс вызвала для нее белого доктора. Тот осмотрел ее горло, заглянул под веки, а потом ушел, покачав головой. В его глазах Надуа прочитала бессилие.

Надуа сделала для дочери все, что смогла. Но ее сумка с целебными кореньями и травами исчезла. Ей позволили собрать лишь некоторые травы, известные белым, а многие из тех, которыми пользовалась Знахарка, в этих местах и вовсе не росли. Силы ее тоже оставили. С течением времени Надуа чувствовала, как они иссякают, словно река в засуху. Духи избегали этих мест, где земля была искалечена плугами, деревья вырублены, а пни сожжены.

Наконец Цветочек впервые за два дня уснула. Надуа прижала ее покрепче и пожелала ей выздоровления. Через два слоя ткани она чувствовала жар ее тела. Рука начала неметь, но она не решалась пошевелиться, боясь, что дочь проснется и снова будет страдать от боли.

Паркеры, казалось, все понимали. Они задули те свечи, которые не унесли с собой, и тихо разошлись по спальням. Миссис Паркер вернулась с одеялом и осторожно укрыла Надуа и ее дочь. Надуа взглянула на нее, в ее глазах стояли слезы.

— Бедная малышка… У тебя ведь, кроме нее, никого нет? — пробормотала миссис Паркер, погладила Надуа по голове и положила прохладную ладонь на горячечный лоб девочки. — Бедная заблудшая душа…

Она отправилась спать, шелестя длинной юбкой по дощатому полу. Ее свеча отбрасывала огромные колышущиеся тени. После ее ухода остался только огонь в очаге, теплый, мерцающий и успокаивающий своим потрескиванием. Надуа начала клевать носом и вскоре уснула.

Она проснулась внезапно и поняла, что что-то не так. Тело Цветочка было холодным. Надуа лихорадочно принялась прощупывать сердцебиение девочки. Она слегка встряхнула ее, пытаясь разбудить, но душа малышки покинула тело, пока мать спала. Она отправилась в долгое путешествие в полном одиночестве. Тело ее скоро окоченеет.

Вопль Надуа наполнил комнату с толстыми стенами. Он вырвался из дома и уотремился в темноту в поисках детской души. В этом голосе звучали годами сдерживаемая тоска и скорбь. Плач матери был такой силы, что казалось, будто он разрывает ее изнутри.

— О Господи! — Бесс Паркер стояла в дверях спальни, прижав кулаки к губам, и смотрела широко распахнутыми от ужаса глазами.

Айзек Паркер и его племянник Сайлас прибежали с длинными свечами в руках и пытались разглядеть, что происходит.

— Прекрати, Синтия! — крикнул Айзек. — О Боже!

Он отдал свечу жене и бросился, чтобы перехватить руку Надуа, но она была слишком сильна. Нож оцарапал его руку, вспоров кожу. Женщина обнажила грудь, покрасневшую от крови, хлеставшей из длинных разрезов. Прежде чем Айзек успел среагировать, Надуа положила два пальца левой руки на стол и отсекла их. Нои этой боли было недостаточно, чтобы заглушить муки ее сердца. Она уже поднесла лезвие к горлу, когда Айзек схватил ее за руку.

Сайлас и Амелия держали Надуа, пока Айзек выкручивал из ее руки мясницкий нож. Она повалилась на пол, всхлипывая и скребя ногтями доски. Бесс металась по комнате, собирая ножи, топорики и вообще все, что могло бы послужить оружием. Она спрятала их в своей спальне, а потом вернулась и опустилась на колени рядом с Надуа. Не обращая внимания на кровь, она обняла безутешную мать и стала рыдать вместе с ней, укачивая ее, будто ребенка.

Надуа потребовалась неделя, чтобы выплакаться досуха. Потом она сидела на крыльце в тусклом свете зимнего дня. Весь день и до глубокой ночи она смотрела на запад. Вместе со слезами ушли и последние надежды снова увидеть Странника. Она отказывалась от пищи, которую приносили Бесс и Амелия. Есть стоило только для того, чтобы жить.

Глава 56

Изумительный аромат кофе перебивал все прочие запахи. Армейские повара мешками сыпали на железные противни зеленые бобы, а потом обжаривали и мололи их. И вот уже на берегу ручья Медисин-Лодж кофе кипел в трех десятках чугунных котлов по двадцать галлонов. Почти готовый кофе был таким густым, что его, казалось, можно было резать. Люди стекались к котлам, чтобы зачерпнуть напиток жестяными кружками или кубками, сделанными из рогов или оленьих копыт.

Даже в октябре на юге Канзаса солнце продолжало немилосердно жарить. Под навесами из веток вспотевшие повара, ругаясь на чем свет стоит, раздавали хлеб, бобы и солонину сотням индейцев, понятия не имевших о том, что такое очередь. Накладывая порции бобов, повара стучали жестяными черпаками по жестяным тарелкам. За скопищем обозных и санитарных телег громко ревели быки — их забивали на ужин. Повсюду жужжали полчища мух.

Полевые кухни работали днем и ночью. Так было нужно — они должны были обеспечить пищей четыре тысячи индейских воинов с семьями и тысячу солдат, сопровождавших делегацию из Вашингтона.

Была осень тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года, и на переговоры собралась самая многочисленная группа представителей народов южных прерий. Здесь были кайова, кайова-апачи, южные шайены, арапахо и команчи. Сэм Хьюстон сказал как-то об индейцах: «Или накормите их, или убейте. Даже оставив в стороне соображения гуманности, накормить выйдет дешевле». Конгрессмены с ним согласились. Комитет, назначенный для изучения индейского вопроса, в тысяча восемьсот шестьдесят шестом году доложил, что убийство одного индейца обходится в миллион долларов. Поэтому-то и было принято решение организовать эту встречу.

Зрелище было непривычным как для глаз, так и для ушей. Повсюду раздавались крики и боевые кличи, топот копыт, стук барабанов и звуки горка, громкие команды сержантов. Тут проходили скачки и строевые упражнения. Повсюду было множество лент из фланели и ситца, знамен, трепетали перья, сверкали сабли. Стройные ряды островерхих армейских палаток с тщательно выровненными трубами походных печей были окружены желтоватыми коническими типи, разбросанными по зеленым холмам. Многие типи, особенно у шайенов, были ярко раскрашены сценами охоты и геометрическими орнаментами. Повсюду было множество животных: приземистые индейские лошадки, мулы, крупные кавалерийские лошади, волы и быки паслись на многие мили во все стороны. Собаки возбужденно носились целыми стаями вместе с мальчишками.

Пенатека прибыли накануне вечером из резервации на Территории Оклахома, что на юге. Здесь же были ямпарика и квахади. Пришли и нокони, хотя народ Странника так больше никто не называл. Из уважения к погибшему вождю они сменили название на дерт-санау-юка — Те, Кто Часто Меняет Место. Или, как их нередко называли другие, Бродяги.

Обязанности гражданского вождя племени, когда-то основанного Странником, взял на себя Хромая Лошадь. Он усыновил Куану и Пекана, а когда Пекан умер от холеры, оплакивал его как родного сына. Но как бы тепло ни относился Куана к старому другу отца, он часто с ним не соглашался. Спорили они и на этот раз:

— Дядя, как ты мог даже подумать о том, чтобы подписать бумагу белых?! Эти бумаги всегда врут!

Куане исполнилось двадцать два, и у него были все задатки для того, чтобы стать вождем. Решение Хромой Лошади присоединиться к другим вождям на мирных переговорах было для него оскорблением памяти Странника. К тому же оно угрожало будущему Куаны как воина.

— Мы не можем противостоять переменам, сынок. Даже твой отец говорил, что за время жизни человека все изменяется. Нельзя убить перемены так же, как убивают гризли или юта.

— Ничто не могло изменить моего отца. Он никогда не отдал бы землю, которую мы любим!

— Мы ничего не отдаем. Нельзя отдать землю. Черные значки на бумаге не значат ничего. Белые дают обещания, и мы даем обещания. Они свои никогда не выполняют. Так с чего нам выполнять свои? Одеяла, которые они пообещали нам два года назад, оказались такими хлипкими, что разваливались под нашими седлами. Мы даже не стали возвращаться за остальными. А большую часть обещанного и вовсе до нас не довозят. Но здесь они раздают подарки. У них есть седла и уздечки, сахар и кофе, табак и краска и множество прочих вещей.

— Но только не оружие и боеприпасы, — напомнил Куана.

— Нет. Это нам придется добывать самим или покупать у Хо-сея и его людей…

Хромая Лошадь согнулся в приступе кашля, терзавшего его изнутри. Сплюнув, он увидел капельки крови. В то утро он заметил их впервые. «Да, старость — молчаливый враг, — подумал он, изучая красные пятнышки. — Подкралась ко мне, точно паук к добыче, и завесила мне глаза паутиной».

Но взамен возраст наделил его четким внутренним зрением. Он знал, каким будет будущее. Он видел, на что способны белые. Он жалел о тех временах, когда был так же ослеплен оптимизмом и высокомерием юности, как сын его любимого друга. В молодости жизнь была намного проще и полна перспектив.

К группе воинов, сидевших вместе с Куаной и Хромой Лошадью, подошел высокий, худой, чуть сутулящийся человек. Филип Мак-Каскер был официальным переводчиком на переговорах. Его любили и уважали все племена. Он был вторым мужем Ласки, дочери Ищущей Добра. Он женился на ней после того, как ее первый муж погиб на охоте. Он понимал Народ так, как мало кто из белых.

Он сел рядом с Куаной и принял переданную ему трубку. Густые вислые усы обвили мундштук. Сделав затяжку, он передал трубку дальше. Филип Мак-Каскер вежливо осведомился у каждого о семье, обсудил погоду и похвалил новые винтовки «Ремингтон» с качающимся затвором, которые стали появляться на фронтире. Потом он тихо шепнул Куане:

— Можем поговорить наедине?

Куана кивнул и встал. Вместе они поднялись на заросший травой холм, возвышавшийся над огромным лагерем.

— О чем ты хотел поговорить, Ма-кас-ка?

— У меня вести о твоей матери.

— Она жива? — Куана схватил Мак-Каскера за руку, словно собираясь вытрясти информацию из него.

— Нет, брат, — ответил Мак-Каскер. — Мои вести ранят острее ножа. Я не хочу вонзать их в сердце брата, но должен.

Он умолк.

— Они убили ее? Пытали? — Куана был готов в одиночку сразиться со всей белой расой.

— Нет. К ней были добры. С ней обращались как со своей. Но она отказалась стать белой. Она всегда была одной из Народа. Она умерла от разбитого сердца.

— Когда?

— Три или четыре года назад. Ей устроили хорошие похороны и проводили с почетом. Женщины оплакивали ее и оставили цветы на могиле.

— Ты знаешь, где она похоронена?

— Я могу выяснить. Но тебе туда нельзя, Куана. Они так боятся команчей, что убьют тебя.

— А моя сестра?

— Умерла от лихорадки. Ей было пять. Все любили ее.

Куана вдруг ощутил полное одиночество. Его матери не было в живых уже три или четыре года. А что делал он, когда жизнь оставила ее? Ел, спал, лежал с женщинами, может быть, даже играл, пока она страдала? Почему он не почувствовал ее ухода? Должно же было быть хоть какое-то послание от ее духа, какое-то отклонение в повседневном порядке вещей, какое-то прощание. Каково ей было жить среди чужаков, бывших ей семьей? У него было так много вопросов, но он понимал, что на большинство из них у Мак-Каскера, скорее всего, нет ответа. Он попробовал начать с простого.

— Белая родня моей матери — что они за люди? Мак-Каскер поразмыслил над ответом и сказал:

— Они хорошие люди. Очень уважаемые среди белых.

И очень религиозные.

— Религия белых… — презрительно фыркнул Куана.

— Религия остается религией. Ты не можешь не признать, что белые обладают сильной магией.

— Плохой магией. Их оружием служат болезни и разрушение Матери-Земли.

— Паркеры живут далеко от земли команчей. Она им не нужна. И они не приносят болезней.

— Пау-керы?

— Паркер. Это имя народ твоей матери использует для всей семьи. Они ставят его после личного имени.

В серых глазах Куаны загорелся странный огонек — предвестник идеи, ранее его не посещавшей. Он вдруг увидел перед собой прекрасные синие глаза матери. Ребенком он обожал эти глаза за их свет, за их смех и нежность, а не за странный цвет. Это были глаза белого человека. Его вдруг озарило: он не был один! У него были родственники, которых он никогда прежде не видел и может никогда не увидеть. Белые родственники.

— Семья моей матери — моя семья. Я тоже Паркер.

— Да, верно. Самый настоящий.

— Куана Паркер! — Ему понравилось, как это звучит.

— Приятно познакомиться, мистер Паркер, — рассмеялся Мак-Каскер и протянул костлявую ладонь.

Куана энергично пожал ее.

— Ма-кас-ка…

— Да?

— Но это ничего не меняет. Белоглазые все еще мои враги, и я буду воевать с ними до самой смерти. Они убили всю мою семью и уничтожают племя моего отца. Скоро Те, Кто Часто Меняет Место, станут таким же посмешищем для воинов, как и пенатека.

У их ног тысячи людей пришли в движение. Глашатаи разных племен разъехались по своим лагерям, стуча в бубны и созывая воинов к открытию переговоров. Большинство из них готовились все утро. Каждый тщательно раскрасил себя и надел лучшую одежду. Рубахи и леггины были богато украшены. Кони были увешаны лентами, перьями и колокольчиками и густо покрыты краской. Постепенно суета становилась более упорядоченной — всадники начали стекаться на равнину к тому месту, откуда они должны будут выехать. Вожди племен уже решили, каким будет их парадный выход.

— Пойдешь с ними, Куана?

— Нет. Я отсюда посмотрю.

— А я должен идти. Им понадобится переводчик.

Куана обнял Мак-Каскера. Обхватив его плечи, он посмотрел ему прямо в глаза. Оба мужчины были выше шести футов.

— Друг, — сказал Куана, — ты принес печальные вести, но я перед тобой в долгу за то, что узнал о судьбе матери и сестры.

— Моя жена и ее семья очень любили твоих родителей.

— Скажи Ищущей Добра и Ласке, что мое сердце скорбит вместе с ним о смерти Пахаюки. Я слышал, что он умер, но не знаю как.

— Холера. Этим летом она особенно разгулялась.

— Скоро стариков не останется. Их типи опустеют, а костры остынут. Кто их заменит?

— Вожди команчей должны измениться, Куана. Остановить белых вы не в силах так же, как не в силах остановить ветер или повернуть вспять реки. И одним из этих вождей будешь ты. Ты должен сделать выбор. Продолжишь упрямо держаться старых обычаев — станешь как бизон, слепо бредущий к обрыву. Но теперь я должен спешить. Белые будут меня искать.

Мужчины распрощались, и Мак-Каскер побежал вниз по склону, широко расставив для равновесия руки. Куана стоял и смотрел на разворачивающееся перед ним представление. Кавалерия выстроилась в длинную колонну по четыре. Во главе колонны ехали четыре гражданских представителя и три генерала. Индейцы построились огромным треугольником, напоминавшим наконечник стрелы, направленный на солдат. Возникла долгая пауза. Живописная темная масса вооруженных всадников покачивалась на фоне желтой травы, покрывавшей склон. Вдруг клин пришел в движение. Воины пришпорили лошадей и понеслись во весь опор.

Когда они достигли края огромной равнины, острие клина развернулось и понеслось по кругу. Всадники отделялись от него ровными рядами, пока не образовали пять концентрических колец, каждое из которых неслось во всю прыть. Огромные кольца двинулись в сторону белых, смещаясь к ним по мере того, как ближайшие к солдатам всадники описывали все более широкие дуги, а дальние — подходили все ближе.

Примерно в полусотне ярдов от колонны настороженных солдат колесо вдруг остановилось так же резко, как и пришло в движение. Раздался дикий переливистый клич нескольких тысяч глоток. Черный Котел от шайенов, Сатанта от кайова, Десять Медведей от команчей-ямпарика и Хромая Лошадь от дерт-санау-юка медленно выехали вперед. Каждый из них сопровождал к колесу по паре уполномоченных.

Воины расступились, открыв аккуратный проход через пять кругов. Вожди вели уполномоченных между рядами воинов в полной тишине, нарушаемой лишь шелестом перьев на щитах и копьях да перезвоном колокольчиков на рубашках и леггинах. В центре их ожидал молодой воин с изысканно украшенной трехфутовой трубкой, чаша которой была изготовлена из гладкого полированного красного катлинита. Он осторожно держал трубку на вытянутых руках. Покрытый резьбой мундштук был украшен пучками орлиных перьев, полосками белого горностаевого меха и подвеской, искусно расшитой бисером. После церемонии курения трубки начались переговоры.

Куана остался с квахади, отказавшимися от участия в переговорах. В конце каждого дня, за ужином из жареного мяса, мула Большой Лук докладывал о ходе переговоров. Свет костров мерцал на темных холмах и был виден на многие мили во всех направлениях. Ночной воздух холодил кожу, словно черный атлас. Издалека доносился приглушенный шум многолюдного лагеря. До усыпанного звездами неба, казалось, можно было достать рукой.

— Как идут переговоры? Чего требуют белые? — спросил Куана.

— Как всегда. Мы должны пойти другим путем или будем страдать и умирать. Белые хотят помочь нам.

— Ну тут они хотя бы не врут. Они хотят нам помочь страдать и умирать, — вставил словечко Глубокая Вода.

Большой Лук терпеливо продолжил:

— Они говорят, что отведут часть лучших земель исключительно для нас, пока их все не разобрали белые поселенцы.

— Пусть только попробуют! — злобно бросил Бизонья Моча.

— Они оставят нам землю, на которой и нескольким семьям не прокормиться. — Имя Солнца из племени ямпарика, с годами округлившийся, но все еще отличавшийся могучим телосложением, обвел окружающих хмурым взглядом. — Я сказал им, что лучше останусь в прерии и буду жрать навоз, чем позволю запереть себя в резервации.

— Тебе не придется есть навоз, брат. Бизоны никуда не денутся, — сказал Куана. — Вот когда те, кто в резервации, станут жить лучше, чем мы на Столбовой равнине, тогда и придет наше время туда пойти.

— Что сказали вожди Народа, Большой Лук? — спросил Бизонья Моча.

— Десять Медведей говорил дольше всех. Он сказал: «Вы хотите отправить нас в резервацию, построить нам дома и устроить типи для больных. Мне они не нужны. Я родился в прерии, где ветер дует свободно и ничто не заслоняет свет солнца. Я хочу умереть там, а не в окружении стен. Когда я был в Ва-син-тоне, Великий Белый Отец сказал мне, что вся земля команчей — наша, и что никто не должен мешать нам жить на ней. Так зачем вы просите нас отказаться от рек, солнца и ветра ради жизни в домах? Если бы техасцы держались подальше от моих земель, мир был бы возможен. Но те земли, на которых, по вашим словам, мы должны жить, слишком малы. Техасцы забрали лучшие места с самой густой травой и лучшими лесами. Если бы все это у нас оставалось, мы могли бы согласиться с тем, о чем вы просите. Но теперь поздно. Белые отобрали землю, которую мы любим, и теперь мы хотим лишь кочевать по прерии до самой смерти». Он еще много говорил, но это было самое важное, — подытожил Большой Лук. — Когда стемнело, я пошарил по фургонам, — со странной озорной улыбкой продолжил он. — Там и в самом деле много подарков. Один фургон полностью набит котелками, сковородками и ведрами. В другом — зеркальца, коробки с киноварью и бусы. Мои женщины будут в восторге, да. — На приятном гладком лице Большого Лука возникло блаженное сладострастное выражение. — Как же они будут любить меня, когда я принесу им столько чудесных вещей…

— Большой Лук! — Куана был потрясен. — Ты не подпишешь бумагу!

— Нет, конечно. Но подарки возьму. Для них все индейцы на одно лицо.

— А какие еще подарки там есть? — спросил Бизонья Моча, и разговор затянулся на всю ночь.

Когда последний день переговоров завершился, уполномоченные, устроившись на парусиновых табуретах возле своих палаток, слушали раздававшиеся вокруг бой барабанов, пение и смех. С ними, широко расставив ноги, опершись локтями на колени и положив подбородок на ладони, сидел Филип Мак-Каскер. Он неотрывно смотрел на костер, пока остальные курили и поздравляли друг друга с успешным окончанием дела. Мак-Каскер не обращал на них внимания и думал о недавней поездке в Вашингтон. Заставить вождей поставить подписи под договором было пустяком в сравнении с тем, чтобы заставить конгресс утвердить этот договор, а потом соблюдать обещания.

Вашингтон… Само слово нагоняло на Мак-Каскера тоску. Он был рад вернуться на запад. В городе все еще царил беспорядок после пяти лет сражений. В парках по-прежнему стояли временные лазареты. Булыжные мостовые были разбиты окованными железом колесами тяжелых орудий и зарядных ящиков. Почти все деревья вырубили — они пошли на дрова для костров. Потомак был завален нечистотами и мусором. Он просто вонял. Весь город вонял.

И посреди всего этого бардака люди пытались руководить расколотой на два лагеря страной. Мак-Каскер не мог винить конгресс за то, что тот уделяет индейскому вопросу меньше внимания, чем следовало бы. В сравнении с проблемами реконструкции Юга эта казалась сущим пустяком. За прошлый год триста восемьдесят четыре человека были убиты собратьями-техасцами, в то время как индейцы убили двадцать шесть.

В Вашингтоне люди цинично винили в проблемах с индейцами мстительных белых, искателей легкой наживы, нечистых на руку обозников, подрядчиков и железнодорожников, снабжавших армию. Они тыкали пальцами в федеральную администрацию по делам индейцев, которая, безусловно, прогнила насквозь. Они обвиняли побежденных техасских сторонников Конфедерации в преувеличении ущерба от налетов индейцев. Погони за индейцами давали федеральным оккупационным войскам хоть какое-то занятие, отвлекавшее их от нападок на техасцев.

Положение было совершенно невыносимое. Мак-Каскер отчетливо представлял себе, что произойдет, когда уполномоченные вернутся в Вашингтон. Конгресс утопит договор в бесконечных обсуждениях, а то и вовсе положит его под сукно. Индейцы потеряют терпение, разочаруются и снова начнут нападать. Одни политики были людьми благонамеренными, но понятия не имели о сложности проблемы. Другим не было дела до индейцев после того, как удалось заполучить их земли.

Мак-Каскер видел войну, которая продолжалась годами и уже обошлась в миллионы долларов и тысячи жизней. Пока есть молодые люди, подобные Куане Паркеру, она не закончится.

И это будет война самого страшного типа, в которой жертвами станут женщины и дети. Мак-Каскер тряхнул головой, чтобы отогнать видение. Он ощутил необходимость уйти подальше от белых с их разговорами об убийстве ради развлечения и обсуждениями индейских скво. Мак-Каскера тошнило от их чопорного самодовольства. Он встал и пожелал всем спокойной ночи. Забрав скатанный тюфяк из палатки, он отправился на поиски Куаны и квахади.

На следующее утро его разбудила ужасная какофония. Воины вокруг при свете тлеющих углей вскакивали и хватались за оружие.

Мак-Каскер рассмеялся.

— В чем дело, Ма-кас-ка? — спросил Куана.

— Горны! Господи, я совсем забыл! В одном из этих фургонов было три тысячи горнов из армейских излишков. Эти кретины, похоже, раздали их вместе с остальными побрякушками, а индейцы явились за подарками с первыми петухами. Все, парни, не видеть нам теперь покоя! Вперед и с песней! А от того мула что-нибудь осталось? Что-то я проголодался.

Они не спеша поели и собрали вещи, после чего медленно двинулись через основной лагерь, презрительно глядя на толчею вокруг обозных фургонов. Индейцы с полными руками разбегались во все стороны.

— Только поглядите на Лягающегося Орла! — воскликнул Мак-Каскер.

Упомянутый достойный вождь кайова был одет в мокасины, набедренную повязку и высокий черный цилиндр, украшенный длинными красными лентами. Четыре ленты свисали вдоль его спины почти до самой земли.

— Что будешь делать дальше, Куана? — спросил переводчик.

— Я могу тебе доверять, Ма-кас-ка?

— Да, брат. Мое дело — переводить, а не разносить сплетни или выдавать тайны.

— Мы будем нападать на новые тропы, по которым гонят скот. Белые люди стали гонять большие стада на север через Техас. Мы будем угонять их скот и продавать Хо-сею Тафойе возле Китаке.

— Да уж, — усмехнулся Мак-Каскер. — Кроткие могут унаследовать землю, но скотом им не владеть никогда. Значит, ты вернешься в Техас.

— Конечно. Это мой дом. Я останусь на Столбовой равнине с квахади и буду нападать оттуда.

— Значит, ты даже думать не станешь о том, чтобы сдаться и получать выплаты в резервации? Они будут платить каждый год. — Мак-Каскер знал ответ заранее.

— Нам не нужны их подарки. Мы будем брать то, что нам нужно. Скажи белым вождям, что квахади — воины. Мы сдадимся, когда желтоногие явятся на Столбовую равнину и побьют нас. — Куана поднял копье, приветствуя Мак-Каскера и поехал вслед за квахади.

— Прощай, Ма-кас-ка! — крикнул он, обернувшись. — Не забывай Куану Паркера! Может быть, ты еще услышишь мое имя в Техасе! — Куана улыбнулся.

Мак-Каскер помахал рукой ему в ответ. «Наверняка услышу, мистер Паркер».

Глава 57

Летом тысяча восемьсот семидесятого года светловолосый голубоглазый молодой охотник, недавно приехавший с востока, отстреливал бизонов, запасая мясо для армейских поставок. Он отправил пятьдесят семь шкур старшему брату в Нью-Йорк, чтобы тот попробовал их продать. Когда шкуры везли на открытой телеге по Бродвею, их заметила пара дубильщиков. Они прошли за телегой до конца пути и предложили брату охотника по три с половиной доллара за шкуру. Поэкспериментировав с этими шкурами, они заказали еще две тысячи штук по той же цене, всего на семь тысяч долларов. Придуманная ими новая технология дубления позволяла использовать шкуры, добытые в любое время года. Брат уладил свои дела, собрал вещи и отправился на Великие равнины помогать добывать шкуры. Так началась настоящая лихорадка. Тысячи мужчин хлынули за ним в надежде быстро разбогатеть.

Кристиан Шарпе оказал охотникам на бизонов огромную услугу, создав тяжелую винтовку с восьмигранным стволом, выдерживающим большое давление. Прицел этой винтовки был рассчитан для стрельбы на тысячу ярдов. Винтовка могла свалить взрослого бизона с шестисот ярдов, а меткий стрелок за день мог подстрелить две с половиной сотни животных.

Благодаря недавно подведенной железной дороге Додж-Сити стал оживленным торговым центром, к которому со всех сторон стекались фургоны. Запах огромных гор шкур и людей, их охранявших, можно было учуять издалека. К тому же и сами охотники обычно не отличались чистоплотностью. На дверях борделей Додж-Сити то и дело можно было увидеть таблички: «Охотникам на бизонов вход запрещен».

Чуть более чем через год, в конце октября тысяча восемьсот семьдесят первого года, Куана с отрядом молодых воинов ехал южнее Канейдиен в сторону каньона Бланко на краю Столбовой равнины. Они направлялись к лагерю снабжения Плохой Руки, или Трехпалого Кинзи, как называли полковника Рэнал-да Маккензи.

Куана со своим отрядом досаждал солдатам Плохой Руки уже несколько недель. Стремительный клин квахади налетал с высоких гребней холма, а затем рассеивался, прежде чем желтоногие успевали развернуться для бессмысленной массированной атаки. Теперь Куана решил отыскать лагерь снабжения, о котором докладывали разведчики, и избавить Плохую Руку от необходимости обеспечивать фуражом своих коней и мулов.

Конь Куаны всхрапнул и отскочил на несколько шагов в сторону. Куана погладил его по шее, чтобы успокоить. Конь был вороной и начищенный так, что блестел, как будто был сделан из вулканического стекла. Он был потомком Мрака, и старый Хорек очень ревновал к нему. Все кони были встревожены, и воины понимали причину. Высоко над гребнем, к которому они подъезжали, тучами кружили стервятники. Когда всадники поднялись на вершину, их окатила волна смрада. Долина перед ними была усеяна разлагающимися трупами бизонов. Но было в них что-то странное. Шкуры с бизонов были сняты, но мясо осталось гнить.

— Кто станет портить столько мяса? — В свои пятьдесят пять Жесточайший был намного старше остальных воинов в отряде.

— Белые, — ответил Куана, закрывая рот и нос косынкой, чтобы хоть немного защититься от вони.

— Объедем?

— Нет. У нас мало времени. Я хочу найти лагерь Плохой Руки до заката. Мы нападем при свете полной луны.

К началу атаки Маккензи как раз закончил ужин со своими офицерами, и они сидели, расслабившись, с сигарами и трубками в зубах. Когда до них донесся стук копыт, они тут же вскочили на ноги.

— Стадо взбесилось? — спросил кто-то.

— Нет, — устало ответил Маккензи. — Это Куана Паркер.

К тому времени им всем уже было хорошо знакомо имя молодого вождя. Техасцы даже испытывали извращенное чувство гордости за него. В конце концов, он был одним из них. И он заставил проклятых янки гоняться за ним по всей Ручке[31].

— Черт побери! — заорал кто-то. — Опять они!

Солдаты, хватая оружие, разбегались в поисках укрытия, когда первые всадники с криками влетели в лагерь. Из-под копыт коней во все стороны летели искры от разбросанных костров.

Во главе нападающих ехал сам Куана. Он был крупнее остальных всадников, а солдатам, которых нападение застало на своих двоих, казался и того выше. Лицо его было таким же черным, как и его конь. В отсвете костров выражение дикого восторга на его лице казалось гротескным. Колокольчики на охотничьей рубашке и леггинах бешено звенели всякий раз, когда он колотил пятками по бокам коня, чтобы оставаться впереди своих воинов.

В правой руке он сжимал отцовский револьвер. Левой рукой он крутил над головой одеяло, чтобы гнать перед собой перепуганный скот. Воины неотступно следовали за ним. Они пронеслись через лагерь. Их кони перескакивали через приземистые палатки рядовых, иногда обрушиваясь на них всем телом и путаясь ногами в парусине. Они переворачивали фургоны и разбрасывали снаряжение.

Потом так же внезапно они исчезли. А с ними исчезли и семь десятков лошадей и мулов Маккензи. Солдаты слышали доносившиеся из темноты оскорбления и насмешки квахади, с гиканьем гнавших перед собой приобретенный этой холодной звездной ночью скот. Маккензи наклонился, поправил свой стул и сложил его. «Все племена равнин — отменные конокрады, — подумал он. — Но команчи среди них — первейшие».

— Собирайте лошадей, которых они упустили. Едем за ними!

— Сэр, но ведь надвигается буря…

— Мы будем их преследовать, лейтенант.

Над головой, словно задуваемые свечи, одна за другой гасли звезды, закрываемые тучами. Холодный ветер усилился. «Проклятие! — усмехнулся про себя Маккензи. — Опять этот техасский “северянин”. Вечно он не вовремя. Впрочем, а когда бывает вовремя?» По крайней мере, для Куаны Паркера и его оравы головорезов дует тот же ветер. Хотя Маккензи и сомневался, что их это так уж сильно беспокоило.

Он бы немало порадовался на следующий день, видя, как его мучитель, опасаясь ответного удара военных, ведет всю свою деревню сквозь пургу. Мужчины, женщины и дети с трудом брели навстречу колючим ледяным иголкам, летевшим в лицо. Когда град сменился тяжелым мокрым снегом, им пришлось брести по колено в сугробах.

За следующие три года численность вольных команчей резко упала. Плохая Рука со своими солдатами выслеживал их, разоряя лагеря и запасы продовольствия, захватывая женщин и детей в заложники. Но в конце концов наибольший урон им нанесла не армия.

— Белые охотники на бизонов — вот твои враги…

Имя Солнца был уже стар. Он все еще рвался в бой, но не возражал, когда молодежь переходила из племени в племя. Куана собирал воинов для битвы, которая должна была навсегда изгнать белоглазых с их земель, и Имя Солнца рассказывал ему, куда направить основной удар.

Куана кивнул. По другую сторону встал, чтобы сказать слово, Эса Тай, Помет Койота, но ему пришлось сдержать нетерпение. Куана уже много раз слышал, что тот собирался сказать. Это был молодой вождь и очень сильный шаман. Нашлись те, кто видел, как от него отскакивали пули и как он изрыгал из себя патроны. Другие видели, как он поднимался на небо и говорил с Великим Духом. «Наверное, и Великому Духу он тоже надоел», — подумал Куана.

У Помета Койота были собственные причины ненавидеть белых — они убили его дядю. А еще его потребность в признании со стороны других была необычайно велика даже по меркам Народа. Но он был полезен. Воины стекались в отряд сплошным потоком. Куана и Помет Койота курили трубку с вождями разных племен и народов, отказывавшихся жить в резервациях.

Сейчас они гостили у ямпарика, вождем которых был Имя Солнца. Они обсуждали возможные цели для набегов и планировали место и время встречи. Когда Куана получил трубку, он завернулся в шкуру и заговорил:

— Я слышал слова Имени Солнца, и они нашли место в моем сердце. По пути сюда мы видели мертвых бизонов, усеявших прерии до горизонта. Когда-то стада кочевали в зависимости от времени года. Теперь осталась только смерть. Вороны и стервятники так отъелись, что разучились летать. Семь лет назад договор у Медисин-Ладж обещал нам, что белые люди не будут охотиться на бизонов южнее реки Аркан-юс, Но теперь их ружья слышны на берегах Канендиен. Они нарушают закон, а солдаты им не мешают. Они построили дома возле осыпающихся оси старого склада Крючконосого. Оттуда они отправляют на восток фургоны со шкурами. Они далеко от фортов. Патрули редко туда заходят. Предлагаю наметь на них и прекратить избиение битонов.

Пока воины обсуждали предложение Куаны, тот прорабатывал в голове план. К тому времени, когда совет завершился, у него уже было четкое представление о том, какую форму примут его ненависть и жажда мести. Сквозь моросящий дождь он отправился в гостевое типи Имени Солнца, где его поселили. Возле входа он увидел завернутую в одеяло фигуру. Человек дрожал от холода. Туман покрывал одеяло мелкими каплями, блестевшими в отсветах костра, горевшего в типи. Наверное, это одна из тех женщин, что готовили для него типи. Но почему она ждет снаружи? И тут человек закашлял, и Куана понял, что это не женщина.

— Хромая Лошадь! — воскликнул он от неожиданности. — Зачем ты пришел? Молодежь хочет убить тебя и пенатека за то, что вы приняли сторону белых.

Хромая Лошадь снова закашлялся, не в силах остановиться. Он поперхнулся кровью, попавшей в горло. Несмотря на легочное кровотечение, он несколько дней ехал под холодным весенним дождем, чтобы разыскать Куану.

— Заходи, — сказал Куана, осторожно взяв его за руку.

Он плотно закрыл за собой клапан входа, чтобы уберечься от посторонних глаз. Вместо промокшего одеяла он накинул на гостя теплую сухую шкуру. Большие и печальные глаза Хромой Лошади лихорадочно блестели. Его седеющие волосы были коротко острижены в знак траура, как у женщины. Глубокие скорбные морщины протянулись от ноздрей к опущенным уголкам рта. По изможденному лицу старика Куана понял, что тот голоден, и предложил ему часть мяса, оставленного первой женой Имени Солнца. Потом он повторил вопрос:

— Зачем ты пришел, дядя?

— Попросить тебя прийти в агентство, чтобы прекратить кровопролитие.

— И хорошо ли вам живется в резервации?

— Нет. Ты же знаешь. Продовольствие никогда не привозят вовремя или разворовывают. Мука идет вперемешку с пылью, мясо — с личинками. Я слишком стар для охоты, моя семья умерла. Мне приходится выпрашивать еду у офицеров в форте Силле.

И ты предлагаешь нам жить точно так же? Отказаться ради этого от старых обычаев?

— Куана, в конце концов они вас всех перебьют, если вы не сдадитесь и не пойдете в резервацию.

— И не дадим себя посчитать.

— Да, и если не дадите себя посчитать.

Последнее было ничуть не лучше прочих предложений белоглазых. Всем было известно, что пересчитывать Народ — плохая примета.

— Я любил твоего отца как брата, а тебя люблю как сына. Я не хочу видеть тебя пойманным и закованным в цепи. Они вешают отступников. Душат так, чтобы их души были обречены на муки. — Хромая Лошадь умолчал о том, что ужасную обязанность выбирать, кого из налетчиков казнить, белые возложили на него. — Я не хочу отправиться на поиски твоих костей, белеющих где-нибудь среди мертвых бизонов.

— Дядя, я знаю, что как народ мы обречены, если будем сражаться с белыми. Но они не оставляют нам выбора. Я лучше умру здесь от голода свободным человеком, чем стану пленником до конца своих дней.

— А твои жены и дети? Какое будущее ждет их?

— Мы сражаемся за их будущее.

— Тогда я желаю тебе удачи. Если один из нас убьет быка белого человека, чтобы накормить голодающую семью, белые приходят, чтобы нас наказать, они воюют с нами. Но они сами продолжают истреблять бизонов, которые нужны нам для выживания. Они не едят убитых животных, и это сходит им с рук. Я уже стар. Мои надежды давно иссякли и развеялись. Но мне нужна хоть какая-то надежда, чтобы молиться о твоем успехе.

Куана принялся рассовывать запасы пеммикана и вяленого мяса по седельным сумкам. Сверху он положил стопку одеял.

— Вот, — сказал он, — возьми. Это поможет тебе продержаться какое-то время. Я поеду с тобой до рассвета. После восхода солнца тебе будет опасно здесь оставаться.

Хромая Лошадь колебался.

— Бери, дядя, — тихо сказал Куана. — Ты сделал бы то же самое для моего отца или для меня.

Не в силах ответить, Хромая Лошадь взял еду и одеяла и вышел в ночь вместе с Куаной.

Билли Диксон, пошатываясь от изнеможения, вошел в салун Джима Ханрахана в крошечном селении Эдоуб-Уоллс. Как и остальные три здания, это было построено из двух рядов досок, вбитых в землю вертикально, между которыми была засыпана утрамбованная земля. Несмотря на утренней час, в салуне было несколько мужчин, выпивавших за грубой стойкой, сколоченной в основном из деревянных ящиков.

— Мне нужно выпить, Джим.

— Похоже на то, Диксон.

— Дадли и Уильямс мертвы. Боже… Мертвы!

— Что случилось? — Уильям Баркли Мастерсон, молодой щеголь, был, как всегда, элегантно одет и казался совершенно посторонним среди чумазых посетителей салуна.

— Индейцы… Они подперли им головы… — Билли Диксон опустошил стакан одним глотком и закашлялся.

— В каком смысле? — спросил Ханрахан, перегнувшись через стойку.

— Команчи подперли Дадли и Уильямсу головы, чтобы те видели, что с ними делают.

— Кажется, я уже не хочу это слышать, — пробормотал кто-то.

— Индейцы отрезали им язык и уши и засунули яйца в рот. Уильямсу вогнали кол в живот. И обоих порезали на аккуратные полоски. — Диксон ножом показал в воздухе форму разрезов, потом постучал стаканом по стойке, требуя добавки.

— А где были их пилюли? — спросил Ханрахан, наливая виски.

Большинство охотников носило с собой гильзы пятидесятого калибра, в которых вместо пороха был насыпан цианистый калий. Их называли «пилюлями». Выехать в прерию без такой «пилюли» было все равно что не позаботиться о лишней фляге воды. Если при нападении индейцев не было возможности спастись или отбиться, охотник всегда мог воспользоваться таким патроном.

— Не знаю, где были их «пилюли». Господи Иисусе! Нальешь еще, Джим? — Диксон обернулся к окружавшим его мужчинам: — Есть у кого-нибудь ружье на продажу? Я свое утопил в реке, когда убегал от индейцев. Потерял целый фургон шкур и все припасы.

— Похоже, слухи об индейцах не были преувеличены, — сказал Мастерсон. — Пойду-ка, проверю оружие.

— Эй, Бэт, не продашь мне то лишнее ружье сорок четвертого калибра с круглым стволом?

Диксон и Мастерсон были самыми молодыми в поселке и намного выше ростом, чем остальные. Они мало общались с местными, предпочитая общество друг друга.

Обитатели поселка провели тревожную неделю. Отовсюду в поисках убежища стекались охотники на бизонов со своими помощниками. Они рассказали о новых смертях — Антилопу Джека и Синего Билли нашли разрезанными на части.

В субботу двадцать седьмого июня тысяча восемьсот семьдесят четвертого года на тюфяках в двух лавках и салуне ночевали двадцать шесть мужчин. Единственной женщиной в поселении была миссис Олдс, помогавшая своему мужу держать ресторан при одной из лавок. Лошади были заперты в загоне из толстых заостренных кольев.

На гребне холма, с которого открывался вид на Эдоуб-Уоллс, на фоне предрассветного неба вырисовывался силуэт Куаны верхом на коне. Темно-серые тучи над головой напоминали слой волнистого сланца, образовавшийся на месте древнего речного русла. Но постепенно тучи начинали расходиться. Скоро снова должна была установиться ясная погода.

Если бы мать могла увидеть своего сына и его коня, она была бы поражена: в боевой раскраске они были почти точной копией Странника и Мрака. Надуа пришлось бы подойти поближе, чтобы заметить, что лицо у Куаны чуть шире, чем у отца, а глаза скорее темно-серые, чем черные. Приопущенные веки придавали его взгляду расслабленно-сонное выражение, которое подчеркивалось широкими скулами и чувственным ртом. Ан-фасом он походил на воина-команча, но в профиль было видно, что его нос лишен горбинки, как у матери.

Торс Куаны был обнажен. Мускулы на спине, плечах и груди блестели от бобрового жира; Замысловатые кисточки на концах красной набедренной повязки свисали ниже колен. Белые кромки на леггинах и на голенищах мокасин были покрыты сложным узором из бисера. В проколотых ушах висели чучела двух крошечных птичек. Толстые косы были перевязаны шелковистым мехом выдры. В пряди на макушке красовалось орлиное перо.

Постепенно за его спиной стали проявляться очертания и других людей. Здесь были квахади и ямпарика, шайены и кайова, коцотека и даже арапахо. Воинов каждого племени и народа вел собственный вождь. Помет Койота ехал чуть в стороне. На нем не было ничего, если не считать винтовки и копья. Себя и своего коня он выкрасил охрой, а волосы украсил полынью. Он утверждал, что другой защиты ему не понадобится — на это есть его Maгия. Куана почти поверил ему. Помет Койота предсказал, что в небе появится огонь как знак того, что Великий Дух поможет им. И огонь появился — сияющий шар с длинным дымным хвостом, еле заметным на черном небе. Он все еще был виден. Комета Коджа была необычно яркой. Туманная область вокруг ее ядра имела несколько четко выраженных слоев, заметных невооруженным глазом. Это было потрясающее зрелище.

Этот налет не мог окончиться неудачей. Даже если магия Помета Койота и была не так сильна, как утверждал он сам и его последователи, здесь было семь сотен отборных воинов — лучших представителей четырех племен. Куана хорошо продумал набег на лагерь белых, где было всего двадцать пять человек. К тому же все они спали.

Он ощутил волну восторга, поднимающуюся внизу живота. Скоро они с криками понесутся по покрытому цветами склону и перебьют охотников прямо в постелях. Они дадут белоглазым урок и выгонят их с равнин. После такого поражения никто не рискнет вернуться. Чернокожий горнист, дезертир из кавалерии, поднес горн к губам, готовясь трубить атаку.

Светало. Куана уже отчетливо видел четыре квадратных массивных здания, примостившихся на дне высокой долины. Отсюда они казались совсем крошечными. Но река Канейдиен была еще ниже, и очертания ее извилистого русла можно было угадать лишь по плавной линии деревьев и кустов, растущих вдоль берега. За рекой открывался великолепный вид на несколько рядов темно-синих холмов, раскинувшихся до самого голубовато-серого горизонта. Птицы запели в высокой траве. День обещал быть удачным для битвы.

Со своей позиции Куана не видел пятнышек света в окнах салуна Ханрахана. Не видел он и того, что люди внутри не спали. Под весом многих тонн сухой земли, покрывавшей крышу салуна, треснула одна из опор, отчего находившиеся внутри проснулись и последние два часа занимались ее заменой. Пока воины готовились к атаке, белые выстроились вдоль барной стойки, чтобы пропустить по стаканчику за счет хозяина.

Билли Диксон и Бэт Мастерсон вышли на свежий утренний воздух. Они справляли нужду, стараясь с помощью струй выписать в пыли свои имена, когда Били заметил какое-то движение на вершине холма. Мастерсон увидел, как он напрягся, и спросил:

— Что такое?

— Не знаю.

Они попятились к салуну, обшаривая тазами окрестные холмы, когда вдруг зазвенел горн. Словно по мановению волшебной палочки на холмах показались индейцы. Все они были раскрашены всевозможными оттенками охряного, красного и черного или белого и желтого. Их лошади были украшены лентами, перьями и узорами. Воины устремились вниз по покрытому цветами склону, и их боевые кличи слились в один переливистый хор, заполнивший собой долину. Казалось, что они спускаются прямиком с восходящего солнца, купаясь в его золотистых лучах.

Диксон и Мастерсон со всех ног бросились к двери салуна и принялись колотить в нее. Пули начали взбивать у их ног фонтанчики пыли. Дверь чуть приоткрылась, и они ввалились в помещение. Билли пристроил ствол своего ружья сорок четвертого калибра на край окна и принялся методично отстреливать всадников, пока они не приблизились на расстояние их выстрелов. Другие охотники, многие из которых были, не одеты, заряжали винтовки патронами из патронташей, наброшенных прямо поверх колючего шерстяного исподнего.

Издав восторженный клич, Диксон обернулся к приятелю:

— Вот это да! Их там, наверное, целая тысяча! Рад, что довелось такое увидеть! Жаль только, что это ружье — не мой «большой пятидесятый».

— Диксон, ты спятил! — Мастерсон присел возле деревянной стены, дрожащими пальцами загоняя патроны в свой «Ремингтон».

В ярости Куана направил коня прямо на дверь салуна, пытаясь проломить ее. Белые выбили землю из щелей между бревнами и открыли убойный перекрестный огонь через образовавшиеся отверстия. Куана отступил на безопасное расстояние и присоединился к всадникам, носившимся вокруг домов. Он свесился с коня и стрелял из-под его шеи. Но по-настоящему безопасная дистанция была слишком велика для винтовки Куаны. Грохот охотничьих ружей начал заглушать хлопки более легкого оружия нападавших. Сами охотники были способны распознать выстрелы каждого «большого пятидесятого» по тому, как владелец снаряжал патроны для него. Четырнадцатифунтовая винтовка Шарпса была способна послать пулю самодельного патрона, снаряженного ста десятью гранами пороха, на большее расстояние и с большей точностью, чем любое другое ружье. И хотя большинство мужчин в поселке мало смыслили в чем-то, кроме выпивки, игр, богохульства и разврата, стрельба была из тех редких занятий, в которых они знали толк.

Час проходил за часом, и день становился все жарче Священная война Помета Койота явно пошла не так, как он рассчитывал. Многие воины пали, и их тела нужно было вытащить. Конь под Куаной был убит, а сам он, пытаясь укрыться за гниющей тушей бизона, получил в спину отрикошетившую пулю. Рана оказалась несерьезной, но плечо и рука на несколько часов утратили подвижность. Ему показалось, что его пытался убить кто-то из собственных воинов.

Отряд отступил на гребень холма над поселком, чтобы выяснить, кто стрелял в вождя. Они не беспокоились о том, что охотники могут улизнуть. В загоне не осталось ни одного уцелевшего животного. Когда каждый воин поклялся, что не стрелял, вожди вынуждены были прийти к заключению, что это могла быть пуля белых.

Среди воинов поднялся ропот против Помета Койота, с отчужденным видом сидевшего на коне. И тут, словно знак, посылаемый богами, шальная пуля угодила в коня Помета Койота и убила его на месте. После этого уже никто не решался атаковать поселок. Остаток дня и весь следующий день они осаждали охотников, укрываясь за телегами, грудами шкур, кустами и ограждением загона. Наконец разочарованные воины начали разбегаться, побежденные меткой стрельбой и дальнобойными ружьями охотников. Помет Койота нашел себе другого коня и снова оказался на гребне холма. Он злобно смотрел на разъяренных вождей, окруживших его. Куана увидел, как один из них, сжимая в руке хлыст, приблизился к шаману.

— Я не виноват, что атака провалилась! — крикнул Помет Койота. — Шайен убил перед боем скунса! Он разрушил мою магию!

Его конь попятился от надвигавшихся на него людей.

«Возможно, сегодня умрет еще один скунс», — Куана развернул коня. Он вернется на Столбовую равнину. Здесь ему больше нечего делать.

В здании у подножья холма охотники потихоньку расслабились. Острый запах пороха выветривался, и кто-то сбегал к колодцу за водой. В салуне по-прежнему пахло немытыми телами, и этот запах от пережитого страха лишь усилился, но люди к этому привыкли.

— Бэт, дай мне свое ружье, — сказал Диксон.

— Зачем оно тебе? Индейцы отступили.

— Я вижу нескольких вон на том холме.

— Ты спятил, Диксон! Ты в них не попадешь! До них добрая миля!

— Спорим?

— Ну, давай. — Мастерсон пустил по кругу свою модную черную шляпу-котелок, в которую мужчины принялись кидать деньги.

Диксон прищурился и тщательно прицелился.

Куана увидел маленькое облачко дыма, вырвавшееся из окна салуна. Воин с кнутом упал еще до того, как до них донесся слабый звук винтовочного выстрела. На этом бой закончился. Индейцы рассеялись, окончательно деморализованные оружием, способным попасть в человека с расстояния в милю.

Близилась ночь. Мороз пробирал до костей. Ветер выл среди колонн и бесформенных глыб в узком ущелье у каньона Пало-Дуро. Куана поплотнее закутался в бизонью шкуру и присел на корточки поближе к уступу скалы, дававшей ему укрытие. Здесь, на высоком склоне каньона, он был один. Ниже, вдоль замерзшей реки, сгрудилась сотня типи. Только черные жерди, торчавшие из почерневших шкур вокруг дымового отверстия, выделяли жилища на фоне снега, покрывавшего все вокруг. В роще табун коней объедал кору с голых тополей. От мерзлого дерева лошадиные рты были расцарапаны в кровь, а земля под животными посерела от усеивавших ее обломанных веток. Но Куана был слишком далеко, чтобы видеть капли крови, падавшие с морд животных.

На другой стороне каньона, на таком же уступе, Куана уловил слабое движение — это был один из его часовых. Воины несли караул. Тем не менее он чувствовал себя одиноким и покинутым. Он выслушал участников совета, но решение нужно было принять самому. За этим он сюда и пришел, словно с высоты мог яснее увидеть будущее, прошлое и настоящее.

Куана смотрел сверху на неподвижную, безмолвную деревню. Он знал, что там остались люди, что они собрались у костров и полупустых котелков. Котелок его собственных жен и детей тоже был почти пуст. Они ели мясо собственных павших лошадей. Каждое утро мальчики протаптывали в снегу тропинки к табунам и подбирали умерших животных.

Замерзшие конечности приходилось отпиливать от туш. Но Куана хотя бы не слышал рыдающих от голода младенцев.

Стоял март тысяча восемьсот семьдесят пятого года. Самая холодная зима на людской памяти миновала. В этот день отряд, отправившийся на поиски продовольствия, вернулся с телом Испанца. Его нашли одетым лишь в набедренную повя жу и мокасины. Он стоял, закинув руку на спину любимого боевого коня. И он сам, и конь промерзли насквозь. Снег осыпался с вьющихся седых волос, когда его сняли с вьючной лошади. Куана мысленно обратился к нему: «Здравствуй, старый друг моего отца. Ты покинул резервацию и виски, чтобы умереть здесь с нами. Ты предпочел покориться зиме и прерии, но не белому человеку».

Куана позволил себе на мгновение мысль о самоубийстве, но понимал, что не может этого сделать, каким бы простым ни казалось это решение. Он еще нужен семье, нужен племени. Но в условиях отчаянной нужды он чувствовал себя совершенно беспомощным. Плохая Рука со своими солдатами не давал покоя квахади всю осень и всю зиму. Собственные солдаты Маккензи мерзли, голодали и изнывали от жажды, проклиная командира, но им хотя бы не надо было защищать женщин и детей. Они могли постоянно находиться в патрулях, сгоняя племена с насиженных мест и заставляя их спасаться бегством даже в совершенно невыносимую погоду. Куана и его воины привязывали более слабых членов племени к коням, чтобы те не упали, потеряв сознание от холода и истощения. Двигаясь сквозь ревущий северный ветер, Куана нередко пускал в ход кнут или колотил луком своих воинов, которые ложились в снег и отказывались идти дальше. В течение дня снег таял, а к ночи замерзал блестящей ледяной коркой. Куана натирал сажей глаза детей, чтобы защитить их от ослепительного блеска снега, но от этого было мало толку. Открытые части их лиц распухли и покрылись волдырями. Глаза почти не открывались. Губы высохли и потрескались, а кожа слезала клочьями. Когда температура упала ниже двадцати, начали отваливаться отмороженные пальцы на руках и ногах.

Сугробы росли на глазах, и когда они достигли четырех футов, даже взрослому мужчине стало не под силу пробивать в них тропу. Приходилось ползти на четвереньках, ставя руки и ноги в ямки, оставленные впереди идущими. После того как участок тропы проползали двадцать или тридцать человек, снег оказывался достаточно утоптанным, чтобы могли пройти лошади и мулы. Весь скот пал еще в начале зимы — задохнулся от густого мокрого снега.

Непостижимым образом Куане все время удавалось на шаг опережать неутомимого Маккензи. Другие отряды оказались не столь везучими или изобретательными. К тому же их всех предал Хосе Тафойя. Худой старый команчеро сделал это не по своей воле. Когда Плохая Рука поймал его, тот прикинулся, что ему ничего не известно о местонахождении команчей. Но Маккензи отбросил в сторону любезности цивилизованного человека. Он приказал подвесить Тафойю на высоко задранном дышле фургона и держать его там, пока его память не просветлеет. Хосе был достаточно умен, чтобы запомнить тропы и убежища квахади.

Маккензи теперь не пытался угонять захваченных лошадей в форты. Когда он атаковал самый большой из оставшихся отрядов квахади, он приказал перестрелять тысячи лошадей. А потом сжег лагерь: типи, еду, одеяла — все. Куана рыдал, увидев картину разрушения. Неужели Помет Койота проклял их всех, когда напророчил зиму, какой никто не видел? Его предсказание на лето определенно сбылось. После неудачи у Эдоуб-Уоллс шаман сказал, что дожди прекратятся. Так и случилось.

Сидя на уступе, на лютом холоде, Куана мысленно вернулся в те дни. Два месяца племя шло по сухой выжженной равнине. Земля растрескалась, и ее поверхность корчилась от нестерпимой жары. День за днем жестокое солнце светило на белесом небе, а горизонт, казалось, дрожал. Колодцы, реки и ручьи пересохли. В поисках влаги команчи рыли ямы в сухих руслах. Они набивали рты влажным песком и пытались из него высасывать воду. Они надрезали уши коней и пили кровь. Наконец некоторые порезали собственные руки, чтобы смочить губы. Отощавшие воины с отсутствующим взглядом делились скудными запасами воды с детьми. Куана приставил часового к бурдюкам с водой. Его воины грозили взрослым смертью, если они посягнут на запасы, предназначенные малышам. Многие их лошади пали. У тех, что остались, спины были стерты в кровь от постоянных переездов. Стаи сорок носились вокруг табуна, время от времени пикируя и хватая обнаженную плоть лошадей, пока те не начинали с диким ржанием кататься по земле, пытаясь избавиться от этой муки.

Тем летом казалось, что сама природа желала поражения команчам, как будто белым удалось настроить против них Мать Землю. Когда в августе небо на востоке потемнело, они встали лицом к нему в ожидании прохладного ветра, предвестника дождя. Но чернота на горизонте оказалась не грозовыми облаками. Это были огромные стаи саранчи. Она налетела на землю живым бурлящим ковром, пожирая любое зеленое растение, которому удалось пережить засуху. Потом она объела ворс с одеял. Племя Куаны жарило ее и ело. Куана до сих пор помнил хруст панцирей на зубах.

Тогда, когда его кожа горела и жар пробирал до костей, ему казалось, что он никогда больше не узнает прохлады. Никогда не почувствует струй холодной воды на своем теле, никогда не пробежит босыми ногами по снегу и не запрокинет голову, ловя языком снежинки. Теперь же он дрожал на ветру.

Но хуже всего оказалась осенняя охота. Вернее, то, что должно было стать охотой. Бизонов в прерии не осталось. Охотничьи отряды проезжали сотни миль по равнинам в поисках их следов, но находили лишь трупы и кости. Стада в миллионы голов, покрывавшие прерии сплошным черным одеялом, исчезли.

Были те, кто считал, что бизоны вернутся, что они лишь ушли в другие места, как это бывало в прошлые годы. Но Куана понимал, что это не так, и ему пришлось примириться с тем фактом, что они и в самом деле исчезли. Но если могли исчезнуть бизоны, то было возможно все — любой ужас, любая трагедия. Голод — вот что заставляло племена одно за другим сдаваться и искать убежища в резервациях. Он оказался куда эффективнее, чем Плохая Рука, жестокая летняя засуха, саранча и зимние морозы.

— Я скорее останусь в прерии и буду жрать навоз, — сказал как-то Имя Солнца.

Что ж, белые позаботились о том, чтобы в прерии не осталось и навоза. Имя Солнца был последним, но и он в конце концов увел своих людей на восток. Куана смотрел, как он уезжает, свесив голову на грудь.

Теперь Куана знал, что на Столбовой равнине они остались одни — он и его небольшое племя из четырех сотен мужчин, женщин и детей. Они были последними команчами, жившими на свободе, какой бы горькой она ни была. Несколько дней назад из резервации прискакал гонец. Он принес требование Плохой Руки: «Сдавайся, или смотри, как умирают твои женщины и дети». И Куана понимал, что Кинзи не шутит.

Гонец сообщил Куане, что коль скоро тот не подписывал никаких мирных договоров с белыми, то он и не нарушал обещаний. Он защищал свою родину. Плохая Рука уважал Куану как смелого противника и обещал, что не допустит, чтобы его наказали как преступника.

Даже приняв решение, Куана не спешил покидать уступ. Он открыл ветру и холоду все свои чувства — пробовал его на вкус, нюхал, слушал. Он в последний раз окинул взором снежное великолепие каньона Пало-Дуро. Потом он встал и размял затекшие мышцы. Глядя на отсветы костров в сгущающихся сумерках, он начал медленно спускаться по извилистой тропинке на дно каньона.

Месяц спустя во главе оборванного и голодного племени он покинул Столбовую равнину. Голова его была высоко поднята, винтовка покоилась на коленях. Его любимая жена Ви-кеа везла щит и копье. Видимо, разведчики заметили их приближение, потому что Плохая Рука лично выехал им навстречу. Куана остановился, поравнявшись с полковником. Посмотрев ему прямо в глаза, он протянул свою винтовку и сказал лишь одно слово:

— Сувате, всё.