Верхом на ветре

Глава 36

Издалека плато напоминало огромную приплюснутую крепость. Его темный массив резко выделялся на фоне бескрайнего голубого неба. Это была цитадель в две сотни миль длиной, в полторы сотни миль в поперечнике и в восемьсот футов высотой. Ее бастионы будто бы вырастали прямо из окружавшей ее холмистой долины. Вертикальные полосы обнажившегося красного песчаника напоминали контрфорсы, поддерживающие отвесные утесы. По краю плато полированным серебром блестела на ярком солнце гипсовая шапка.

Это была пустыня. Во всяком случае, так считали белые. Девственная пустошь, где не растет ничего, кроме травы. Вода здесь была едкой, отравленной солями. Да и ту найти было нелегко. По плато петляли три рукава Ред-Ривер, исток которых терялся где-то в лабиринте оврагов, канав и отвесных ущелий. Никто еще не наносил плато на карту, и ни один белый еще не доходил до истоков Ред-Ривер. Места эти считались гиблыми, и мало кто решался сюда заходить.

В тысяча пятьсот сорок первом году индеец-пуэбло по имени Эль-Турко привел на плато Франсиско Васкеса де Коронадо и три сотни его солдат. Пожалуй, Эль-Турко повел бы их даже в ад, лишь бы подальше от собственной беззащитной деревни. И, наверное, кто-то в экспедиции считал, что именно туда он их и завел. «Ла кола дель мундо», «Задница мира», — так назвали они эти места, но все же упорно следовали за проводником. Слишком уж сильны были грезы о земле, где вождь Татарракс ест с золотых тарелок и наслаждается музыкой золотых колокольчиков, развешанных на деревьях. К тому времени солдаты уже прошли по плато так далеко, что были бы рады любым деревьям, даже без колокольчиков. Милю за милей испанцы с шестью сотнями рабов-пуэбло брели по высокогорному плато, плоскому, как сковорода, и почти такому же раскаленному. Вокруг не был ничего — ни деревьев, ни валунов, ни хребтов или гор, чтобы отмерить пройденный путь.

Были ущелья, но они сливались с поверхностью плато, и заметить их удавалось лишь тогда, когда чья-нибудь лошадь замирала на самом краю. Воздух постоянно переливался и дрожал.

Очертания ворона в отдалении растягивались и искажались так, что становились похожими на приближающегося человека, из-за чего земля казалась населенной призраками. Рощи и озера трепетали вдали, манили… и исчезали.

Летнее солнце нагревало тяжелые металлические шлемы и кирасы солдат так сильно, что становилось невозможно прикоснуться к ним. Солдаты буквально запекались в доспехах. Закаленные воины, рожденные и выросшие среди суровых жарких холмов Саламанки и Эстремадуры, еле держались в седлах. Стоило им снять шлемы, как на макушках появлялись красные ожоги, словно от увеличительного стекла. У некоторых начинала кружиться голова, и они падали с коней, с лязгом роняя в траву копья и изящно изогнутые аркебузы.

Иногда лошадь подолгу волокла упавшего всадника, застрявшего ногой в литых латунных стременах. Многие страдали от дизентерии, усугублявшейся солоноватой водой. Солнце слепило даже сквозь сомкнутые веки. По многу дней они не видели тени. Трава, высотой всего в несколько дюймов и выжженная до тускло-желтого цвета, смыкалась сразу за проходящими лошадьми. Почти тысяча человек с верховыми и вьючными животными не оставляла за собой никаких следов, заметных для неопытного взгляда, словно корабль в океане. Поэтому им приходилось срезать тонкие ветки редких чахлых тополей и ив, росших вдоль пересохших русел ручьев, и отмечать свой путь вешками. Некоторые из этих вешек простояли еще много лет, будто застывшие таинственные стражи. С тех пор плато и получило название Лъяно-Эстакадо, Столбовая равнина.

Надуа уже три дня наблюдала, как плато растет на горизонте по мере того, как их небольшой отряд петлял по холмистой прерии. Теперь массив нависал над ними, заполняя собой пустое небо. По отвесному склону были неравномерно рассыпаны чахлые заросли можжевельника. Надуа запрокинула голову, чтобы увидеть вершину.

— Нам туда никогда не забраться.

Странник улыбнулся ей через плечо.

— Ты же знаешь, что заберемся. Не думала же ты, что я привез тебя в такую даль, чтобы просто посмотреть?

— Как мы доберемся до вершины, Странник? — раздался сзади крик Имени Звезды. — Будем карабкаться по можжевельнику?

— Есть другой путь, — ответил Странник. — Потерпи.

Надуа принялась высматривать тропинку, ведущую вверх по склону, но так ничего и не увидела.

Странник повел их вдоль подножья плато, осторожно выбирая путь в хитросплетениях ущелий. Наконец отряд оказался на краю самого глубокого из них. В двух сотнях футов под ними слышался гул воды южного рукава Ред-Ривер, катившего свои воды к прериям.

Странник указал путь:

— Мы спустимся к руслу реки, потом пойдем вдоль склона ущелья или прямо по мелководью. Вверх по течению мы выйдем прямо на равнину. Это самый простой путь.

«Самый простой путь»… Надуа подумала, что скорее вскарабкалась бы по зарослям можжевельника.

Странник исчез за краем глубокого ущелья, узкое дно которого сдавливало реку. Надуа последовала за ним. Пока Ветер спускалась и скользила вниз по извилистой тропинке, Надуа чувствовала, как о ее ноги трутся лапы новой шкуры кугуара. Шкура была наброшена на круп Ветра на манер парчовых попон испанских кабальеро. Угоняя у испанцев лошадей, Народ не просто отбирал животных, он еще и развивал собственную культуру верховой езды.

Шкура кугуара была дорогим подарком. За нее они едва не поплатились жизнью. Надуа стала вспоминать, как они со Странником убили зверя. Это позволило ей Отвлечься от мыслей о высокой и узкой тропе, по которой они спускались. Тропа была такая крутая, что легко можно было опрокинуться вперед и упасть на самое дно ущелья. Она представила себе, как ее тело разбивается о камни… «Шкура кугуара… И взгляд Странника, когда он вытащил твою стрелу из его сердца… Думай об этом!»

Это случилось несколько дней назад, когда отряд остановился на отдых после долгой поездки по жаре, начавшейся еще до рассвета. Было уже далеко за полдень, и они все лежали в тени огромного раскидистого тополя, опершись на седла, разложенные в высокой траве. Они нашли место поглубже и искупались, а потом завороженно смотрели на прозрачный мелкий ручей, с журчанием несший мимо них свои воды. Высокие берега, усеянные камнями, были покрыты зарослями округлого темно-зеленого можжевельника и невысоких дубов. Среди них виднелись бледно-зеленые перья мескитовых кустов, слива и виноград, малина, смородина и всевозможные кактусы.

Надуа лежала на спине, глядя на крошечные пятнышки в вышине — это стервятники скользили на воздушных потоках над краем утеса. Она чувствовала себя расслабленной и умиротворенной. Ей хотелось, чтобы этот поход продолжался вечно, чтобы она могла ехать в свое удовольствие, смеяться и играть у костра ночи напролет, рассказывать друзьям разные истории. И заниматься под одеялами любовью со Странником до полного изнеможения, а потом лежать, обнявшись, до самого рассвета.

— Не хочешь подстрелить оленя на обед? — спросил Странник.

— Конечно!

Она встала, потянулась и зевнула, потом натянула мокасины и вытащила из вьюков лук и колчан со стрелами. Вместе они отправились пешком вдоль реки к тому месту, где стены каньона расступались, освобождая место для небольшой лужайки с волнистой травой. Надуа ступала тихо и легко, чувствуя все, что происходит вокруг. Рассвет хорошо обучил ее. Накануне прошел дождь, смывший пыль с кустов, и воздух был прохладный и прозрачный. Здесь, где воды было вдоволь, бизонья трава вырастала до пояса. Странник нашел место неподалеку от центра лужайки и присел, потянув Надуа за собой. Он растянулся на животе, и она последовала его примеру.

— Я думала, мы на оленя охотимся, — шепнула она ему на ухо.

— Так и есть. Тебя никто не учил крику встревоженного олененка?

— Нет.

— Ты ведь знаешь, что самка оленя прячет олененка в траве, а сама пасется поодаль?

— Конечно. Маленький олененок не имеет запаха, и мать понимает, что ему безопаснее прятаться одному, чем рядом с ней.

— Верно. Поэтому мы станем издавать звук, похожий на звук потревоженного олененка, и самка попытается прийти к нему на помощь.

— Откуда ты знаешь, что здесь есть олени?

Это для них идеальное место. И время суток сейчас подходящее. Они должны здесь пастись.

Он зажал между ладонями тонкую тростинку и подул в нее, издав звук, похожий на испуганное блеяние. Потом еще раз. Они замерли и стали ждать. Надуа вслушивалась в шелест ветра в траве и в пение и жужжание насекомых. Лежа в высокой прохладной траве, подставив спину теплому солнцу, она вновь почувствовала себя ребенком. Странник повторил сигнал три или четыре раза, и она придвинулась чуть ближе к нему. Наконец ее нога коснулась его ноги, и теперь они лежали, соприкасаясь телами. Это было самым сложным в жизни жены, любовницы и подруги Странника: ей все время хотелось касаться его, чувствовать его тело, его руки, его губы. Она не уставала смотреть, как он сидит молча и задумчиво у костра или грациозно расхаживает по лагерю. Теперь, когда он стал приманивать оленя, она кое-что поняла.

— Для тебя ведь все это — игра, верно? — вдруг тихо спросила она.

— Что игра? — Он уставился на нее, притворяясь, что раздражен внезапной помехой.

— Все это: охота, война, жизнь, любовь.

Он посмотрел так, будто его поймали с поличным.

— Почему ты так думаешь?

— Выражение твоего лица. Я всегда думала, что ты смеешься надо мной. Но только что поняла, что ты смеешься над всеми, над самой жизнью.

— Смеюсь, — ответил он, чуть задумавшись. — Но и всерьез принимаю. Наслаждаться жизнью — дело серьезное. Требует определенного труда.

— Твой друг и брат, который погиб, совсем не заботился об этом. — Она вспомнила его улыбку, его заразительный смех;

— Нет, не заботился. Это был редкий человек.

Странник повернулся на бок и запустил пальцы в ее волосы. Она помыла голову в реке, и теперь распущенные волосы тяжелыми волнами лежали на плечах. Он нагнулся и зарылся в них лицом, вдыхая их чистый запах.

— Мне нравится, как они вьются на концах. Напоминают дубовую стружку.

Она повернулась на спину и обвила руками его шею, выгнувшись всем телом, чтобы прижаться к нему.

Он прошептал ей на ухо:

— Ты, как всегда, права, моя золотая, моя паломино[11]. Жизнь — это игра. Даже если и не была игрой прежде, то стала благодаря тебе.

Через его плечо Надуа заметила кугуара первой.

— Откатись! — Она оттолкнула его в сторону, а сама откинулась в противоположном направлении.

Надуа услышала скрежет когтей огромной кошки, приземлившейся на примятый их телами клочок травы. Не раздумывая, она схватила лук, положила стрелу на тетиву и выпустила ее. Странник выстрелил одновременно, и обе стрелы оказались смертельными.

— Вот тебе и олень! — рассмеялась она отчасти от облегчения, отчасти — чтобы унять дрожь.

Она вытерла кровь, стекавшую по руке. Странник казался таким смущенным, что она рассмеялась снова.

— Женщина, ты так околдовала меня, что я и забыл, что иногда сигналы привлекают не только оленей. Неужели Знахарка отдала тебе все свои приворотные зелья, прежде чем выдать тебя за меня? — вполголоса ворчал он, пока они снимали с животного шкуру. — Когда-нибудь ты меня погубишь, если я не разрушу твои чары! — Он озорно посмотрел на нее, стоя на коленях по другую сторону туши. — Конечно, это было бы не так почетно, как погибнуть в бою, но тоже подходящая смерть. Очень даже подходящая.

На обратном пути к лагерю он свободной рукой приобнял ее за плечи.

Теперь же он ехал впереди нее вниз по крутому склону каньона с таким спокойствием, будто они с Мраком просто выехали прогуляться за лагерем. Она видела длинный кривой шрам у него под лопаткой. Он был темнее, чем остальная кожа, и покрыт пятнышками там, где солнце когда-то опалило только что затянувшуюся кожу. Она улыбнулась, вспомнив, как проводила пальцами вдоль этого мягкого бархатистого рубца, когда Странник лежал на ней.

Словно угадав ее мысли, он обернулся и крикнул сквозь шум воды:

Пусть Ветер сама выбирает дорогу!

Он пытался ничем не выдать, что беспокоится за нее, но она знала, что это так.

— Ветер никогда раньше здесь не бывала.

— Доверься ей!

Разговоры прекратились — ничего нельзя было расслышать из-за рева воды, скатывавшейся с плоскогорья и бежавшей по теснине. И этот шум разносило и многократно усиливало эхо от двухсотфутовых каменных стен.

Копыта Ветра сталкивали камешки, и они со стуком скатывались по тропе и исчезали в пустоте за ее краем. Внутри Надуа все сжалось от страха, и она старалась не смотреть вниз на иззубренные валуны и кроваво-красные стремнины реки. Ветер покачивалась на каждом шагу, осторожно ставя ногу и останавливаясь, чтобы по инерции не соскользнуть вниз.

Надуа наклонилась и прижалась щекой к щеке лошади. Ветер качнула головой в ответ. Предки лошади выросли в пустыне и были приучены есть редкую траву и подолгу путешествовать от колодца к колодцу. Ветер была ростом всего в четырнадцать ладоней в холке и происходила от арабских скакунов, смешавшихся с приземистыми, но выносливыми берберийскими коньками. Техасец назвал бы ее косматой, невзрачной и уродливой, но для Надуа она была само совершенство.

Если этот путь вообще можно было преодолеть, то ей это по силам. Но как двигаться вдоль этой безумной реки? Тут и рыбе-то не проплыть! Надуа принялась высматривать тропу, но видела лишь узкие полоски вдоль берега, которые то и дело захлестывали бурные воды. «Это невозможно! Наверное, он помнит дорогу по тем временам, когда вода была ниже». Но, не успев подумать об этом, Надуа поняла, что ошибается. Он знает, что делает. Как всегда.

Пока он медленно вел Мрака вниз по склону, Надуа смотрела на смуглую гладкую кожу на его лопатках. Мышцы там не были такими выпуклыми и огромными, как у Пахаюки, но Странник был силен. Иногда, когда они занимались любовью, он сжимал ее так, что она не в силах была пошевелиться, и подолгу смотрел на нее сверху вниз. Выражение дикого голода в его глазах в такие моменты одновременно пугало и возбуждало ее.

Он был силен и высок ростом. Так высок, что некоторые утверждали, что он не был рожден среди Народа, а был мексиканцем, захваченным в младенчестве. До нее доходили такие слухи. Может быть, теперь она узнает правду — ей предстояло встретиться с Железной Рубашкой, отцом Странника.

Племя Странника, квахади, правило Столбовой равниной. Это были самые свирепые воины среди Народа. Из своей неприступной твердыни они свысока взирали на остальной мир, время от времени срываясь вниз в стремительные набеги вглубь Мексики или на поселения Техаса, а затем вновь исчезая на подвластных им просторах. Они были уверены в своей безопасности, зная, что белые никогда не отважатся вступить на их территорию.

Только одна группа людей регулярно вторгалась на земли квахади. Они звались сиболерос, охотники на бизонов, и происходили из индейцев-пуэбло Новой Мексики. Пуэбло, или анасази, были мирным народом. Каждый год они отправлялись на плато, чтобы добыть мясо для своих семей и на продажу.

Это опасное дело, и не каждый мог с ним справиться. Но те, кто мог, приходили каждый год. Они приводили с собой семьи, женщин и детей, своих собак и быков и привозили неуклюжие деревянные телеги. В этом году охота была удачная, и мужчины и женщины отряда Эль-Манко нагрузили полные телеги полосами вяленого мяса. Сам Эль-Манко, единственной рукой держась для равновесия за высокий борт телеги, босыми ногами уминал мясо в компактную массу. Эль-Манко, Однорукий, по-прежнему распоряжался всем и командовал охотой. В погоне за бизонами он держал поводья в зубах, а одной рукой орудовал копьем с той же ловкостью, что другие двумя. Наконец он вылез из телеги, вытер ноги о траву и пошел распоряжаться отъездом отряда.

В беспорядочном огромном лагере началась суета. Быки принялись протестующе опускать головы, когда мужчины начали сгонять их и впрягать в телеги. Над грудами бизоньих черепов и костей гудели полчища мух. Вонь гниющего мяса сгущалась над лагерем с каждым часом. Женщины забрасывали землей костры, на которых готовили пищу и коптили мясо. Время от времени они отступали, прикрываясь от пепла, искр, дыма и пыли, которые швырял им в лицо поднявшийся ветер.

В отряде было больше сотни мужчин, женщин и детей, полсотни телег, пятьсот быков и ослов и семьдесят пять лошадей, которых нужно было собрать, организовать и построить в походную колонну. Прошло два часа, прежде чем караван, напоминавший кочевой цыганский табор, двинулся в путь. Повсюду щелкали хлысты, раздавались отрывистые команды мужчин и протяжные голоса женщин, звавших своих детей. Быки жалобно ревели, а собаки с лаем бежали по краям колонны.

Караван таких одноосных телег — каррет — не имел ни малейшего шанса пройти незамеченным. Даже если бы их деревянные оси не визжали пронзительно при движении, их всегда можно было выследить по обломкам, которыми был усеян путь. Оба колеса такой телеги вытесывались из цельных бревен и были высотой по грудь взрослому человеку. Они были лишь приблизительно круглыми, а отверстия для оси никогда не располагались точно по центру. Ось из тополя не могла долго выдерживать их вес на неровной каменистой земле, особенно если учесть, что для смазки в этих местах годился только бизоний жир.

Т-образное дышло выворачивало головы быков под неестественным углом. Поэтому, а также из-за огромного веса телег, для перевозки груза животных приходилось впрягать вчетверо больше обычного. Карреты были странным транспортным средством, но за год на них вывозилось мясо десяти-двенадцати тысяч бизонов. Эта добыча была незначительной в сравнении с миллионами животных, пасшихся в прериях, но она обеспечивала пуэбло и близлежащие ранчо Новой Мексики пищей на всю зиму.

Эль-Манко, достигнув головы каравана, повел его на восток. Наблюдая за приближающейся группой команчей, он отметил, что одна из женщин была светловолосой. В этом не было ничего необычного, и, кроме волос, она во всем остальном походила на прочих команчей. Мужчины за спиной Эль-Манко занервничали. С виду они все были грозными ребятами, но на самом деле понимали, что не смогут на равных тягаться с команчами.

К счастью, они не были на равных: в приближавшейся к ним группе насчитывалось всего девять человек, из которых только пятеро были воинами. Поэтому Эль-Манко спокойно ждал. Он уже давно привык не беспокоиться попусту о том, чего не мог изменить. И одной из таких вещей была смерть. Ему было безразлично, как умирать, хотя хотелось все же обойтись без пыток.

Шесть десятков сиболеро, выстроившихся за спиной Эль-Манко, заставили бы задуматься любого противника. Несмотря на жаркое солнце, они были одеты в кожаные штаны и куртки. Их лица скрывались в тени круглых плоских соломенных шляп. Копья были подняты вверх и упирались тупыми концами в кожаные чехлы, а древки удерживались на месте ремнями, привязанными к седельным лукам. Целый лес копейных наконечников покачивался над головами, и каждый из них был украшен длинной лентой из яркой ткани, развевавшейся на ветру. По другую сторону седла всадники везли старые кремневые мушкеты, стволы которых были заткнуты пробкой, также украшенной лентой. Мушкеты на Столбовой равнине были скорее для видимости, чем для боя. Постоянный ветер сносил в сторону искры и сдувал порох, делая оружие почти бесполезным.

Длинные жесткие черные волосы мужчин были собраны в толстые хвосты, смуглые лица мрачны, а пальцы нащупывали четырнадцатидюймовые клинки за поясом. Они больше походили на банду пиратов, застигнутых на берегу возле шлюпок.

— Хесус, помоги Эулалии подогнать телегу с товарами. — Эль-Манко взмахнул правой рукой и тут же услышал визг колес на оси.

Этот звук полностью заглушил скрип седел и шелест лент. Команчи остановились поодаль и принялись совещаться, а начальник каравана терпеливо ждал. Вокруг его лица роились мелкие мошки, они забирались под рубашку и в штанины. Но он не мог позволить себе уронить достоинство, отмахиваясь от мошкары, поэтому лишь проклинал ее вполголоса. От укусов этих мошек появлялись уродливые гнойные рубцы, не заживавшие по несколько дней. Оставалось только надеяться, что команчей мошкара донимала так же сильно.

Если, конечно, это и в самом деле были команчи. Это могли оказаться и кайова, но скорее всего — нет. Ему хотелось на это надеяться. Кайова были союзниками команчей, но между ними и жителями Новой Мексики не было даже того хрупкого мира, который держался с команчами вот уже более шестидесяти лет.

Вдруг небольшой отряд пришпорил коней и поскакал к выжидающим сиболеро. Впереди бок о бок скакали самый высокий из воинов и златовласая женщина. Эль-Манко один выехал им навстречу и услышал за спиной голос Анибаля:

— Матерь Божья! Вот это женщина! Интересно, вождь согласится ее продать?

— Малыш, — ответил Хесус, — да тебе за всю жизнь столь ко лошадей не набрать.

Команчи устремились к Эль-Манко, словно собираясь затоптать его, но тот медленно поднял вверх руку. Повернув ее ладонью к приближающимся всадникам, он несколько раз неспешно двинул ею вперед и назад, давая сигнал остановиться. Если бы они этого не сделали, это означало бы враждебные намерения. Кони индейцев остановились почти на расстоянии броска копья и нервно приплясывали на месте. Эль-Манко по-прежнему не опускал руку, однако теперь сделал ладонью движение справа налево и в обратную сторону. «Я вас не знаю, — говорил его жест. — Кто вы?»

Высокий стройный воин, держа предплечье на уровне талии, показал ладонью извивающееся движение назад, вокруг себя. Эль-Манко облегченно выдохнул. Это были Вернувшиеся Змеи. Индейцы-юта называли их ко-мат, Те-Кто-Всегда-Против-Нас. Команчи. Опасные, но все же лучше, чем кайова. Они мало походили на передовой дозор боевого отряда. Слишком уж много при них имелось вещей. Это были молодые семьи, решившие куда-то переехать.

Эль-Манко поднял правую руку повыше и покачал культей левой руки.

Вы друзья? — спросил он, стараясь как можно отчетливее показать знак одной рукой.

Воин высоко поднял ладони и сцепил указательные пальцы: HP Да, мы друзья.

Потом он поехал вперед, чтобы забрать дары, которые считал своими по праву. Дары… Дань… Взятка… Одно и то же, как ни назови. Этот обычай установил хитроумный испанский вице-король еще в тысяча семьсот восемьдесят шестом году, и с тех пор никто его не оспаривал. Когда впервые вышел приказ откупиться от диких налетчиков с востока, команчи пытались отвечать подарком на подарок, как требовал их обычай. Но их заверили, что в этом нет нужды. С годами команчи начали высокомерно принимать подношения как должное.

Телегу развернули, и Эулалия смогла увидеть мужа. Она сидела на краю телеги, покачивая короткими пухлыми ногами. Наблюдая за беседой на языке жестов, она шептала про себя молитву, которую читали над каждым ребенком, когда давали ему имя:

Неужели на этот раз Эль-Манко убьют? Они так непредсказуемы! Кто знает… Черная шаль укрывала лицо Эулалии от солнца и скрывала ее страх. Позади нее, на дне телеги, были свалены плоские круглые золотистые хлебные ковриги. Она потратила немало часов, перемалывая зерно для них на каменной зернотерке-метате. Естественно, в муке оказывалась и каменная крошка. Даже поговорка ходила — «каждый человек за свою жизнь съедает метате». Но команчам этот хлеб нравился. Он был важным товаром. Впрочем, сегодня речь шла не о торговле: хлеб отдадут в уплату за безопасный проезд через Льяно-Эстакадо.

Она знала, что команчи считают их нарушителями. Но анасази, Древние, охотились здесь на бизонов еще в те времена, когда Вернувшиеся Змеи жили в горах далеко на севере. Еще до того, как эти коротконогие горцы спустились на равнину, таща пожитки на собственных плечах или на волокушах, запряженных собаками. Еще до того, как они угнали первую лошадь и стали грозой для всех окружающих.

Теперь анасази приходилось платить хлебом и сахаром, мукой и кофе за то, что им когда-то принадлежало. Так же, как приходилось платить налоги за принадлежавшую им землю. Эулалия мечтала о том, чтобы им оставалось больше после уплаты всех податей, налогов и десятины. Их обирают испанцы, их обирают команчи, их обирают священники. Особенно священники. Глядя на добродушные лица женщины и ее мужа, трудно было заметить тот гнев, который заставлял анасази восставать каждую сотню лет и убивать притеснителей, когда у них начинали отбирать слишком много.

Эулалия собрала столько хлебов, сколько могла унести, и спустилась с телеги, чтобы передать их мужу. Тот в свою очередь торжественно вручил их молодому вождю и его свите.

Глава 37

Едва они отъехали от каравана охотников на бизонов, как до Надуа вновь донесся шум тронувшихся в путь каррет — громкое мычание быков и заунывный вой пяти десятков тележных осей, словно кто-то огромный скреб ногтями по грифельной доске. Надуа с удовольствием отщипывала по кусочку от ковриги, радуясь тому, что она была одной из Народа, а не из сиболеро, тащившихся по равнине со скоростью улитки.

— Вкуснятина! — Она помахала хлебом Страннику. — А если теплый, да еще с медом…

Имя Звезды и Глубокая Вода скакали легким галопом, чтобы не отставать от парочки, ехавшей бок о бок. Новая женщина Испанца и последняя зазноба Большого Лука ехали отдельно, болтая между собой и присматривая за вьючными животными. Копье, глашатай Ос, тоже решил поехать с остальными. Он был, как обычно, отстраненным и погруженным в свои мысли и весь день что-то напевал себе под нос. Надуа как-то спросила, зачем он отправился с ними. Копье посмотрел на нее так, словно вопрос его очень удивил:

— Повидать мир. Зачем же еще?

Она знала, что другого ответа, скорее всего, не получит.

Имя Звезды оглянулась через плечо на грубые неуклюжие телеги, исчезавшие одна за другой в облаке пыли. Перед путниками чуть в стороне тянулась в траве широкая борозда, оставленная тяжелыми деревянными колесами и сотнями тягловых животных.

— Их след ни с чем не спутаешь, верно? — сказала Имя Звезды.

— Когда их так много — да, — ответил Странник. — Они не всегда приходят такими большими отрядами.

Надуа оглядела необъятные просторы совершенно ровной местности, окружавшей их. Короткая курчавая пожелтевшая трава придавала той вид скошенного луга, который тянулся до самого горизонта.

— А как здесь выследить небольшой отряд? — спросила она.

Странник развернул Мрака в ту сторону, откуда они приехали. Его примеру последовали остальные. Вместе с Глубокой Водой он молча ждал, пока женщины догадаются сами.

— А! Вижу! — сказала Надуа. — А ты, сестра?

— Да. Там, где мы проехали, трава чуть темнее.

— Она останется такой дня на два, а то и дольше — зависит от того, насколько она сухая.

Странник развернул коня и снова двинулся в путь.

— Поживешь здесь еще немного — научишься лучше различать следы на траве. Скоро они будут так бросаться в глаза, что ты не поверишь, что когда-то могла их пропустить. Ты сможешь даже определить, где прошел олень.

Надуа отвязала от петли у седла тыкву, служившую флягой. Сделав глоток, протянула флягу Имени Звезды. Та запрокинула сосуд, чтобы попить, потом покосилась на Странника.

— Стоит поберечь воду? — Она подняла руку с флягой. — Когда мы сможем ее найти?

— Скоро. Пей сколько хочешь.

— А как мы найдем воду? — спросила Надуа.

— Так же, как ты всегда ее находишь.

— Мы просто залезем на высокий холм и будем высматривать деревья потемнее вдоль речного русла, — рассмеялась Имя Звезды. — Там в сухую погоду остается вода.

— Имя Звезды! Никакого уважения к возрасту и мудрости! — огорченно произнес Странник. — Наблюдай за конями.

— Если они вытянулись в линию, идут прямо и не пасутся, то они идут к воде. Верно? — Этому Надуа и Имя Звезды научились у Рассвета.

— Верно.

— Или ищи мескитовые кусты, — добавила Имя Звезды. — Мустанги едят бобы, и семена выходят вместе с навозом. А кони редко пасутся дальше, чем в нескольких милях от воды.

— Тоже верно.

— Не похоже, чтобы в этих местах было много воды…

Надуа была обескуражена необъятным простором. Она привыкла видеть равнины, тянущиеся, казалось, в бесконечность, но никогда еще не видела мест столь пустых и однообразных. Здесь не было ничего, за что мог бы зацепиться глаз, ничего, чтобы успокоить разум или разнообразить бесплодную пустыню. Ей очень хотелось оказаться в прохладной тени большого тополя, шелест листьев которого ночью напоминал бы звуки дождя.

— Не похоже, чтобы здесь вообще была вода, — сказала Имя Звезды.

— Вода здесь есть. Но на вкус не лучше мочи, — сказал подъехавший к ним Испанец.

— Он прав. Напомни, чтобы я рассказал тебе о том, как уберечь коней от дурной воды. И о том, что с ними будет, если они ее выпьют.

— Эй, ты, жеребец-кайова. — Испанец помахал рукой Большому Луку. — Давай к нам. Нечего тебе оставаться там с моей женщиной!

— Очень мудрое решение, Испанец, — сказал Глубокая Вода. — Я бы тоже не оставил с ним Имя Звезды.

Имя Звезды бросила на него гневный взгляд.

— С ним никакую женщину оставить нельзя, — проворчал Испанец. — Не понимаю. Я куда красивее его. Чем он так пленяет женщин?

— У него пятьсот лошадей и две с половиной сотни мулов. А женщин у него столько, что ни одной из них не приходится много работать, — ответил Странник.

— Поэтому-то он так часто и уходит на тропу войны, — добавил Глубокая Вода. — Чтобы отдохнуть от своих женщин.

Пока остальные болтали, Странник и Надуа выехали немного вперед.

— Места здесь такие пустынные, Странник. Здесь легко заблудиться, и никто не придет на помощь.

Надуа оглядела голую плоскую землю, будто придавленную массой необъятного неба.

— Они не пустынные. Они бескрайние. Свободные. Ничто не укрывается от взгляда. Ничто не стоит между тобой и горизонтом. Или между тобой и небом. Тебе здесь понравится, надо только немного привыкнуть.

— Может быть и так. Ты хотел рассказать мне, как найти воду.

Он снова ухватил нить разговора:

— Ищи голубей. Они находят воду каждый день. Обычно они далеко не улетают. А еще высматривай ос-землероек. Если у них в челюстях грязь, значит, они возвращаются от воды. А когда они движутся к ней, то всегда летят низко и по прямой. А еще есть такая трава, которая всегда растет возле воды. Я тебе ее покажу. Даже если вода и не видна, можно добыть немного, если пустить коня по песку несколько раз туда-сюда. А еще слушай лягушек. Иногда они могут привести к скрытому источнику.

— Все эти способы требуют везения.

— Жизнь вообще требует везения. Возможно, здесь его нужно чуть больше, чем в тех местах, к которым ты привыкла. Но ты всему научишься.

«Ты всему научишься». Надуа уже отчаялась когда-нибудь научиться всему, чему можно было научиться. Стоило ей только подумать, что она уже знает все, как Странник, или Рассвет, или Разбирающая Дом подкидывали новые знания и она снова чувствовала себя несмышленым ребенком.

Странник тихим голосом продолжал наставлять ее:

— Будь очень осторожна с водой, особенно если поишь лошадей. Всегда по возможности пей из родника. Реки безопаснее при низкой воде. Высокая вода смывает соль с берегов, и вода становится хуже. Не позволяй лошадям даже пастись рядом с рекой с дурной водой. При разливе вода оставляет на траве отложения, от которых кони болеют.

— А как узнать, что конь отравился?

— У него разбухают живот и грудь, и он начинает кашлять. Если не лечить, то эта болезнь разрушит его легкие.

— А как лечить?

— Если вовремя распознать болезнь, можно влить в горло немного жира.

Странник перекинул ногу через спину Мрака и уселся словно на бревне, свободно покачивая обеими ногами.

— Хватит уроков на сегодня. Скачем наперегонки до следующего оврага. Он примерно в трех милях впереди.

— Откуда ты знаешь, что в трех милях впереди овраг?! — рассердилась Надуа.

Как вообще можно было понять, где находишься, на этой равнине, лишенной любых ориентиров?

— Со временем ты поймешь и это. Там есть родник, где можно наполнить фляги и бурдюки.

— Тягаться с Мраком бесполезно. Даже для Ветра.

— Я поеду спиной вперед.

— Да хоть стоя на голове! Для Мрака не будет никакой разницы.

— Меа-дро, поехали!

Он перекинул ногу через спину коня и сел лицом к ней, а Мрак рванул вперед. Он корчил ей страшные рожи, и она отвечала ему тем же. Не в силах отклонить брошенный вызов, она ударила пятками по бокам Ветра и понеслась за ним.

Четыре дня отряд неспешно ехал по равнине. Они направлялись на север и запад, вслед за солнцем. Они никуда не торопились, останавливаясь, чтобы поохотиться на бизона или антилопу, или двигались медленно, чтобы не отставала собака Надуа. Собака постарела и иногда ехала на волокушах, положив морду на лапы и невозмутимо оглядывая просторы слезящимися темными глазами. Но она по-прежнему гонялась за всем, что могло бегать, хоть ноги ее и дрожали от усталости всякий раз, когда она возвращалась.

Самую жаркую часть дня отряд проводил, лежа под небольшими навесами из шкур или веток или в легкой тени чахлых ив на дне оврага. В один из дней они нашли обильный источник с прозрачной водой на дне неглубокого, заросшего кустарником каньона. Пока они лежали вокруг источника, наслаждаясь прохладной водой, Надуа подкралась к Страннику и вылила целую флягу прямо на его голую спину. Тот вскрикнул, вскочил на ноги, зачерпнул воду ладонями и плеснул ей в лицо. Имя Звезды пришла на помощь подруге, и разгорелась война. Они плескались, пока не вымокли до нитки. Все, кроме Копья. Тот сидел на корточках на краю каньона и смотрел на них с улыбкой, словно любящий отец на расшалившихся детей.

Но чем дольше они ехали по равнине, тем больше тревожилась Надуа, хоть она и ни за что не призналась бы, что ей страшно. Они были уже совсем близко к племени Странника. У прошлого водопоя он набрал несколько охапок зеленых веток и погрузил их на двух запасных мулов. Он собирался развести сигнальный костер. Что ей делать, когда они прибудут в лагерь Железной Рубашки? Как ее там примут, женщину белоглазых? Странник рассказал ей о том, что два года назад умерла его мать. Его сестра вышла замуж и уехала в другое племя. Теперь остался только его отец.

— Мы скоро найдем племя Железной Рубашки?

— Да.

— Какой он?

— Кто?

— Ты знаешь, о ком я, Странник. Не надо со мной играть.

— Тебе не о чем беспокоиться, золотая моя.

— Я просто хочу знать, чего ожидать. Какой человек твой отец?

Странник молча ехал рядом. От повисшей тишины время, казалось, растянулось и затрепетало, словно пляшущие миражи над горизонтом.

— Великий воин, — сказал он наконец.

— Это я слышала. А еще?

— Что еще?

— В человеке есть и другие черты, не только его ловкость в бою.

— Наверное. Но значение имеет только это.

Надуа попробовала зайти с другой стороны:

— Он добрый?

— Добрый? Не знаю. Он обладает огромной силой. Стоит ему дохнуть, и стрелы падают вокруг, словно убитые комары. Он носит железную рубашку, и ни одна пуля не способна поразить его. У него больше ку, чем у любых шести обычных воинов вместе взятых. Я никогда не задумывался, добрый он или нет.

Это было безнадежно. Странник прекрасно разбирался во всем, кроме собственного отца. Или не хотел ей говорить. Было бы вполне в его духе дать ей встретиться с Железной Рубашкой, не рассказав о нем ничего, кроме того, что было известно всем. Даже у костров в ее племени, далеко на юге, о нем рассказывали множество разных историй. Ей предстояло встретиться с Железной Рубашкой и составить о нем собственное мнение.

Ближе к вечеру Странник устроил очередной привал.

— Сегодня вечером будет праздник, — сказал он. — Если хочешь нарядиться, самое время это сделать.

Укрываясь от посторонних глаз за конями, они принялись рыться во вьюках в поисках лучших нарядов. Надуа и Имя Звезды поставили лошадей вплотную друг к другу, чтобы переодеться. Их новые пончо и юбки были плодом коллективного труда — Разбирающая Дом, Черная Птица, Знахарка, Ищущая Добра… Даже Заслоняющая Солнце помогала в работе.

— Мы же не можем отпустить тебя к квахади в таком виде, будто ты из каких-нибудь тонкава! — заявила Знахарка, не выпуская изо рта нити из жил, которую размягчала слюной, при этом не прекращая ловкими пальцами на ощупь разбирать жилу на волокна.

Надуа вынула одежду из специального кожаного чехла и подняла перед собой на секунду, вспоминая тот день, когда женщины помогали ее шить. Потом она чуть встряхнула одеяние, чтобы расправить длинную и густую бахрому, и на нем зазвенели колокольчики. Одевалась она тщательно, но нервно. Подвязала новые леггины к кожаному ремню вокруг талии и закрепила поверх него юбку. Затем она натянула через голову пончо так, чтобы горизонтальная прорезь в нем образовывала высокую и прямую горловину. Наконец она надела мягкие мокасины, богато расшитые бусами, зашнуровав их до середины лодыжки и подвернув украшенную бахромой верхнюю часть.

Имя Звезды, переодеваясь, что-то напевала себе под нос. Как всегда, казалось, будто ее вовсе ничто не беспокоит. Впрочем, это же не она была невесткой Железной Рубашки.

— Сядь на край волокуши, и я расчешу тебе волосы. — Имя Звезды уже закончила переодеваться и теперь стояла с гребнем в руке. Ей нравилось играть с золотистой гривой до пояса, и она часто расчесывала Надуа.

— Хорошо. А я помогу тебе раскрасить лицо.

— Только постарайся, чтобы линии были ровные, — попросила Имя Звезды.

— С чего ты взяла, что они могут быть неровными?

— У тебя руки дрожат.

Надуа крутила в руках круглое серебряное зеркальце — то самое, которое Странник подарил ей в день, когда привел Рассвету сотню лошадей. Она слышала, как стучит сердце, и положила руку на грудь, чтобы успокоить его. Потом подошла к Страннику, чтобы помочь ему заплести волосы в косы и обмотать их мехом выдры, который наделял его способностью быстро бегать.

— Ты собираешься даже дольше, чем я. Уж не нервничаешь ли ты?

— Конечно же нет.

Но еще никогда она не видела, чтобы он так заботился о своей внешности. Чтобы нарисовать черные волчьи круги вокруг глаз, он взял вместо обычного древесного угля чистый графит с гор Чисос, что в четырех сотнях миль к югу. Он тщательно выводил круги, макая пальцы в медвежий жир, а затем в черный порошок. Орлиные перья, отмечавшие его ку, были укреплены тонкими деревянными палочками и прикреплены к пряди волос на макушке. Под ними висел вертикальный ряд из пяти полированных серебряных дисков на ремешке. На шее, на полоске из выдровой шкуры, висело ожерелье из когтей медведя, убитого им в пятнадцать лет. Пушистый хвост выдры свисал вдоль спины.

Но больше всего радовала глаз украшенная бахромой охотничья рубашка, которую Надуа сшила для него этим летом. Рубашка была сшита отлично, и Надуа это знала. А еще она знала, что ни на одном другом мужчине эта рубашка не сидела бы так хорошо. Работа стоила затраченных на нее времени и усилий.

Наконец Странник был готов. Он бросил на нее почти застенчивый взгляд, словно спрашивая одобрения. Она улыбнулась в ответ — он был великолепен.

Было уже далеко за полдень, когда перед ними вдруг распахнулся зев каньона, о существовании которого Надуа не догадалась бы даже с расстояния в милю. Странник остановился на краю, чтобы развести костер и положить на него зеленые ветви, которые дают столб черного дыма, означавший «Внимание!» Позади раскинулась равнина, напоминавшая поверхность пожелтевшего пруда. В шести сотнях футов под ногами лежало дно каньона Пало-Дуро.

Каньон представлял собой сказочное сочетание извилистых долин, темно-зеленых можжевельников и вытесанных ветром скульптур всевозможных оттенков: розового, красного, бежевого и оранжевого. Вода и ветер придали глыбам песчаника причудливые очертания. Утесы располагались уступами, будто оборки на юбках испанских танцовщиц. Каньон был огромен — сто двадцать миль в длину и до двадцати — в ширину.

На западе солнце клонилось к закату. Кучевые облака в ярком бирюзовом небе напоминали вату, отсвечивавшую снизу розоватыми и золотистыми полосами. Пока Надуа смотрела на них, полосы стали лавандовыми, а затем потемнели до насыщенного розового, словно сердцевина кактусового цветка. Красновато-пурпурные отсветы поднимались все выше, пока вся громада облаков не засияла.

Время от времени клочки облаков отрывались и плыли по окружавшему их голубому океану. Сквозь просветы в облаках реками и водопадами лился золотой солнечный свет. Надуа молча наблюдала. Ее силуэт четко вырисовывался на фоне темнеющего неба. Ей захотелось навсегда остаться здесь и, сидя верхом на Ветре, бесконечно любоваться заходящим солнцем. Ей хотелось оттянуть спуск по склону каньона к чужому лагерю.

Внизу, на дне каньона, Надуа могла разглядеть разбросанные среди деревьев крошечные типи, пожелтевшие от дыма. В небо поднимались спирали сизого дыма от сотен вечерних костров, на которых готовили пищу. Дым тут же рассеивался под порывами ветра, кружившего среди скал. Время от времени до Надуа доносился собачий лай или рев недовольного мула, детский смех или голос женщины, созывавшей семейство к ужину.

Звуки поднимались легко и невесомо, и с ними тревога Надуа пошла на убыль.

«Я — нерм. Одна из Народа». Жители раскинувшегося внизу лагеря, пусть и квахади, самое свирепое из племен, тоже были Народом. И она была одной из них. Надуа решительно последовала за Странником за край утеса и дальше — вниз по узкой тропе. Остальной отряд ехал следом. Замыкал колонну Копье.

Путь был долгим и утомительным, и уже начало темнеть. Но вскоре над краем каньона поднялась полная луна, залившая все вокруг жемчужным светом. Со стороны деревни доносились песни и бой барабанов, возвещавших о прибытии гостей. Когда они поравнялись с первыми ярко освещенными типи, их окружил ликующий людской водоворот.

Зычный голос Железной Рубашки донесся до Надуа еще до того, как она его увидела:

— Где она? Где та женщина, что украла моего сына? Женщины квахади ему пришлись не по нраву!

Она молча сидела на Ветре и дожидалась свекра, высоко подняв подбородок и глядя прямо перед собой. Если Странник был великолепен, то Надуа ни в чем ему не уступала. В семнадцать лет она уже достигла своего полного роста и была выше других женщин. Ее длинные светлые волосы, выбеленные почти до платинового цвета, были заплетены в толстые косы, спускавшиеся до пояса вдоль изгибов полных и упругих грудей. Бело-золотистые прядки, не захваченные в косы, развевались вокруг лица. Кожа ее загорела до насыщенного золотисто-медового цвета. Черты лица были правильные, если не считать широкого рта над упрямым подбородком. На талии под ребрами виднелась полоска более бледной кожи, цвета меда с молоком. Ее длинные ноги обхватывали бока Ветра и легко отзывались на движения лошади. Казалось, все ее тело требовало прикосновений, ласки. Но самым примечательным, заставлявшим людей вновь и вновь любоваться ею, были глаза — сапфирового цвета с алмазным блеском в глубине.

— Где она?! — снова воскликнул Железная Рубашка.

В толпе возникло движение, и образовался проход, по которому вразвалочку, одновременно степенной и нетвердой походкой, что часто встречается у пожилых людей, шел Железная Рубашка. Большую часть из пятидесяти лет своей жизни он провел верхом на коне, и его ноги приспособились к этому положению. В угольно-черных волосах белело несколько седых прядей. Над поясом набедренной повязки выпирал небольшой упругий живот, словно вождь проглотил дубовую колоду.

Он был ниже единственного сына и шире в груди и плечах, но Странник унаследовал его пронзительные черные глаза, прямой нос и изогнутые губы. Железная Рубашка свирепо хмурил брови, быстрым шагом обходя молодую пару и разглядывая ее со всех сторон. «К такому я привыкла, — подумала Надуа. — Наверное, отсюда у Странника и взялась эта привычка». Нога Странника будто невзначай коснулась ее ноги, когда он спрыгивал с Мрака. Надуа тоже спешилась. Железная Рубашка остановился перед ней, уперев в бока сжатые кулаки.

— Так значит, вот та женщина, по которой мой сын сох последние три года. — Это был не вопрос.

— Я — Надуа. И Странник ничуть не усох.

— Та, что убила кугуара?

Надуа вздрогнула. Она забыла о шкуре, которой по-прежнему был покрыт круп Ветра. Она бросила взгляд на Странника — не ответит ли тот? Он стоял молча, с любопытством посматривая на нее и на своего отца.

— Мы сделали это вместе: Странник и я.

Морщины на лице отца приняли форму улыбки.

— Ты? Вместе со Странником?

Надуа истолковала улыбку как знак недоверия.

— Я бы не сказала так, будь все иначе.

Собственные слова показались ей грубостью. Всего пара минут в лагере — и она уже поругалась со свекром, легендарным вождем. Но Железная Рубашка, похоже, не обратил на это внимания. Он заключил ее в медвежьи объятия, как полагается между воинами. Потом, приобняв за плечи одной рукой, подозвал остальных поближе.

— Вот моя новая дочь, Надуа, — проревел он. — Мой сын сделал хороший выбор. — Он улыбнулся ей. — В самом деле, очень хороший. Ты уверена, что тебе не нравятся мужчины постарше?

Надуа улыбнулась в ответ:

— Мне нравится мой мужчина.

— Это ты сшила ему рубашку?

— Да. — У Надуа возникло неловкое чувство, будто Железная Рубашка умудряется одновременно держать в голове несколько мыслей.

— А мне не сошьешь? Ни одна из моих женщин не умеет так шить. Только им об этом не говори.

Он не стал дожидаться ответа. Когда они направились к площадке для танцев, он схватил Странника за руку и потрепал ту, как собака, вцепившаяся в кость.

— Неудивительно, что ты был таким непоседливым и норовил под любым предлогом улизнуть на юг. У меня, кстати, тоже новая жена. Моложе твоей. Познакомь меня с остальными приехавшими.

Имя Звезды нагнала Надуа, когда Железная Рубашка отвел Странника в сторону, начав забрасывать его вопросами о пена-тека и о положении на юге.

— Надеюсь, тебе не слишком сильно достанется, — вполголоса сказала Имя Звезды.

— Ты о чем?

— Когда они станут драться, а ты попытаешься их разнять.

— Взрослые мужчины не дерутся.

— Ты права. Наверное, Странник просто убьет его.

— Сомневаюсь. Но теперь я понимаю, почему он оставил наши вьюки на краю лагеря, подальше от типи отца.

— Спорим, Странник скоро предложит долгую поездку на охоту?

— Не стану спорить, Имя Звезды. Наверняка предложит. И я с радостью поеду с ним. Жаль, что наша поездка сюда закончилась.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Было весело, правда, сестра? Но будут и другие поездки.

— А вот и женщины, — сказала Надуа. — Наверное, сейчас начнут расспрашивать, кладут ли Осы сливы, хурму или пеканы в пеммикан.

— Или как мы пришиваем бисер — ленивым стежком или стежком-кроу. И сшивают ли наши женщины вместе блузы и юбки на новый манер.

— Станут ощупывать швы на нашей одежде и изучать наши мокасины — хорошо ли сшиты.

— И уж конечно, захотят потрогать твои светлые волосы, сестра.

— Я не против, если только они не захотят прихватить часть себе на память.

Застучали барабаны, и певцы принялись созывать желающих танцевать. Надуа и Имя Звезды присоединились к женщинам, направлявшимся к ним. Им предстояло пойти на пир в типи Железной Рубашки, а затем присоединиться к общему празднованию и танцевать всю ночь напролет.

Глава 38

Надуа лежала на спине, ощущая рядом тепло стройного тела Странника. На его гладкой груди поблескивала золотая цепочка, на которой висела монета с орлом. Солнце еще не нагрело восточную сторону типи, но стоял июнь и день обещал быть жарким. Одеяло съехало к ногам, и Надуа поспешила набросить его на себя. Даже после десяти месяцев жизни со Странником среди квахади она все еще чувствовала себя неловко. На границе между сном и бодрствованием ей по-прежнему казалось, что ее семья живет в этом же типи и может увидеть ее голой.

Она осторожно подтянула пушистое одеяло до пояса и прислушалась к тихому дыханию Странника. Он лежал, повернувшись к ней лицом, и казался умиротворенным и в то же время очень молодым и уязвимым. От его красоты в ее глазах выступили слезы. Она заморгала и перевела взгляд на покрышку типи: форма шкур была ей хорошо знакома. Когда слезы высохли, она принялась изучать аккуратные цепочки стежков Разбирающей Дом. Надуа вздохнула: было сразу видно, какие стежки сделала Разбирающая Дом, а какие — она сама. В следующий раз у нее получится лучше. Для практики она может предложить кому-нибудь помощь в изготовлении покрышки для типи. Пока же стежки Разбирающей Дом, такие же особые, как подпись, успокаивали Надуа.

Надуа вслушивалась в пересвист и перебранку птиц, доносившиеся со стороны тополей и можжевельников. Время от времени, когда птица залетала в листву, возникал звук, похожий на рвущуюся и мнущуюся бумагу. Неподалеку раздалась утренняя песня. Слушая, как Копье возносит хвалу новому дню, Надуа почувствовала, что теперь день начался по-настоящему.

Она повернулась, приподнялась на локтях и принялась перелезать через Странника. Тот всегда спал на краю ложа, готовый в любую минуту вскочить и схватить копье или свой драгоценный карабин. Сейчас оружие было прислонено к шесту у изголовья. Странник регулярно смазывал и полировал его и заворачивал в кожу во время путешествий. Латунная предохранительная скоба и кольца вокруг ствола блестели, а деревянный приклад был шелковистым от частого употребления. Рядом лежал мешочек с пулями и пороховница. Трехгранный штык, крепившийся под стволом, Странник снял и переделал в большой нож. Манера боя, принятая среди Народа, не оставляла места для штыковой атаки.

Надуа решила, что ей удастся перебраться через Странника, не разбудив его, но когда ее полные груди коснулись его груди, он сонно протянул руку и привлек ее к себе, щекоча носом шею и соски. Она нежно прикусила его плечо, окутав завесой длинных светлых волос, потом снова приподнялась на локтях.

— Я пойду на реку.

— Мм… — улыбнулся он, не открывая глаз.

Отпустив ее, он с тихим ворчанием повернулся на бок и снова уснул. Они вернулись с праздника всего несколько часов назад. Накануне приехал Бизонья Моча с дюжиной других пенатека, и его встречали по всем обычаям. Сегодня, наверное, мужчины засидятся в совете. Судя по всему, Бизонья Моча что-то задумал.

Надуа сняла цельное платье с шеста, на котором оно висело рядом с повседневной набедренной повязкой и леггинами Странника. Она натянула платье через голову и чуть встряхнула бахрому, потом быстро расчесала волосы, надела старые мокасины и вышла навстречу прохладному ароматному утру. На треноге возле входа стоял в чехле щит Странника, впитывавший силу солнца и напоминавший стража, оберегающего их от беды.

Клочья стелющегося тумана цеплялись за кусты возле самой земли. Воздух был наполнен запахами можжевельника, цветов и дыма. Вокруг Надуа к небу поднимались спасительные красные стены каньона Пало-Дуро. Берега речушки, петлявшей по дну каньона, поросли высокой травой. Среди деревьев вдоль реки были рассыпаны типи. Надуа пошла утоптанной тропинкой к лучшему месту для купания. За ней, виляя хвостом и двигаясь неуклюжим зигзагом от одного края тропы к другому, увязалась Собака.

Надуа старалась не побеспокоить Копье. Тот предпочитал совершать утреннее омовение в одиночестве. Он молча стоял, воздев руки к восходящему солнцу, а потом торжественно входил в реку и плескал на себя водой.

Самым удивительным в Копье оказалось то, что среди всех своих религиозных забот он нашел время жениться. У него было не так уж и много лошадей, чтобы заплатить за Таркау Хуцу, Снежную Птицу, но ее отец дал согласие. Каждому было ясно, что однажды Копье станет могущественным шаманом. Люди уже начали приходить к нему и просить дать имена детям, сделать амулеты для охоты или войны или нанести священные узоры на щиты. Да и Снежная Птица — тихая и застенчивая — была ему под стать.

Надуа, распустив волосы, в полудреме нежилась в воде, подставляя обнаженное тело утреннему солнцу. Вверху переменчивыми волнами проплывали пушистые белые облака. Над краем каньона грациозно парили грифы. Несколько припозднившихся летучих мышей трепыхались среди деревьев. Вскоре они скрылись из вида, повиснув маленькими бархатистыми мешочками в расщелинах каньона.

Как следует отмокнув, Надуа протянула руку и набрала горсть песка со дна. Она натерла тело песком, чувствуя, как вода смывает песчинки и снова уносит их на дно. Она, Имя Звезды, Глубокая Вода и Странник только накануне вернулись с охоты, и Надуа все еще чувствовала стойкий запах тертых мескалевых бобов, которыми натирала себя. Их запах отпугивал москитов и мошкару, но она и сама терпеть не могла эту вонь.

Услышав вдалеке смех детей, пришедших умываться, она поняла, что пора уходить. Надуа медленно вышла из воды, покачивая руками перед собой из стороны в сторону и глядя на серебристые брызги, которые они поднимают. Она оделась и наполнила водой принесенные с собой бурдюки. Идя по тропинке среди кустов, трав и цветов, в прохладной тени тополей, она размышляла о делах, намеченных на день: приготовить завтрак, набрать валежника, обиходить лошадей, упаковать вяленое мясо, привезенное накануне, прокоптить выдубенные ею шкуры и насобирать трав. А еще нужно было закончить раскрашенное одеяло для Странника и рубашку для его отца. Да и мокасины постоянно требовали ремонта.

А еще надо было сходить в гости и обменяться новостями. И сварить краски. Становилось все труднее выбираться с Именем Звезды для долгих ленивых верховых прогулок или тренировок в стрельбе из лука. А еще Странник обещал научить ее стрелять из карабина. Но боеприпасов было не достать, и для тренировок их было совсем мало. Конечно, Надуа все равно не любила ружья — от их грохота закладывало уши. К тому же при выстреле они больно били в плечо, а сгорающий порох обжигал лицо. Но она все равно упрямо старалась научиться.

Надуа не заметила, как начала напевать себе под нос утреннюю песнь Копья. Ее простая мелодия засела у нее в голове и теперь незаметно вырвалась наружу. Осознав это, она остановилась и испуганно оглянулась. Магические песни человека были его собственностью и считались священными. Их можно было подарить или продать, но нельзя было брать без спроса.

Бизонья Моча со своими воинами приехал на Столбовую равнину, чтобы говорить с вождями, собравшимися в типи совета Железной Рубашки.

— Белые повсюду. Они роятся, точно мошкара. А старые вожди пенатека — Пахаюка, Старый Филин, Санта-Ана и Санако — встречаются с ними и соглашаются с их требованиями. Мужество молодых воинов пожирает виски, который привозят белые торговцы. Прошлой осенью, как уехал Странник, к нам прибыли три техасца. Они пригласили вождей пенатека для сладких речей с другими коварными трусами. Они хотели, чтобы мы пришли в их город и снова дали перебить себя, будто беззащитных оленей. — От гнева Бизонья Моча едва не жевал трубку. — Мы с Наконечником хотели убить их на месте. Или привязать их в центре деревни и отдать на расправу женщинам. У техасцев нет чести. Они заманили нас на переговоры, а потом напали. А теперь ожидают, что мы снова покорно явимся к ним. Мы обсуждали целый день, идти или не идти на переговоры, убить послов или пощадить. Целый день! А Пахаюка молчал все это время и высказался только в конце. «Честь этих людей и честь техасцев меня не касается, — сказал он. — Но меня касается честь моя и честь Ос. Техасцы — не Народ, и они не понимают наших обычаев. Я не опозорю себя кровью людей, пришедших ко мне под флагом перемирия. Их кровь того не стоит. Кровь всех техасцев того не стоит. Потому что после их смерти мне все равно придется жить со своим позором. Им не причинят вреда, пока они под моей защитой. Любой, кто хочет причинить им вред, должен сначала сразиться со мной. Сувате, вот и все».

Что мы могли возразить? После того как Пахаюка и Старый Филин согласились встретиться с ними, пришлось их отпустить. Месяц назад вожди обменялись сладкими речами с Сэмом Хьюстоном. Они согласились допустить торговые фактории. Они согласились прекратить набеги. Прекратить набеги! Почему бы техасцам сразу не попросить нас прекратить дышать?! Воин, не побывавший в набеге, не может зваться воином! И, как обычно, техасцы отказались установить границы для себя. Они не гарантируют нам наши земли и не обещают наказать тех, кто вредит нам. Поэтому мы, кому на юге больше жизни нет, приехали сюда. Квахади никогда не покорятся. Они никогда не позволят белым устраивать торговые фактории и травить молодежь глупой водой. И они никогда не прекратят набеги.

Трубка перешла к Страннику, и он задумчиво сделал глубокую затяжку, потом встал и поправил накидку в знак того, что будет говорить следующим: он обернул ее вокруг груди и перекинул через левую руку, оставляя плечи неприкрытыми. Потом он торжественно перечислил боевые заслуги Пахаюки, Санта-Аны, Старого Филина и Санако. Он рассказал об их ку и отваге, об их мудрости и верности. Также рассказал историю пенатека и их храбрости, а потом заговорил о белых:

— Пенатека всегда жили на землях, которые хотели захватить белые. На удобных землях, где много лесов, дичи и воды. Сто лет назад испанцы пытались отнять эти земли, но пенатека сразились с ними и победили. Их воины бесстрашно врывались в испанские города среди бела дня и брали все, что хотели. Но техасцы не такие. Они плодятся как кролики, как рыба в ручьях, как москиты в болотах. Их жилища полны детей, а с востока едут все новые и новые люди. Они везут с собой болезни, смерть и глупую воду. А еще они везут ружья. Если мы хотим их прогнать, нам нужны ружья, как у них. А еще порох и боеприпасы. Я поведу отряд на юг, чтобы добыть оружие. Мы будем совершать набеги, пока у каждого воина квахади не будет по ружью. Мы станем совершать набеги, пока белые не окажутся разбиты и не покинут наши земли навеки.

Следующим выступил Железная Рубашка:

— Мой сын говорит мудро, когда требует продолжать набеги. Но я не согласен, что ружья решают дело. Наши луки лучше ружей белых. Они стреляют быстрее и не требуют ни пороха, ни пуль. Если сломается лук, мы всегда можем сделать новый. Если сломается ружье, оно станет бесполезным. Луки не дают осечек, не взрываются, не дают задержек при выстреле, не ржавеют и не заклинивают. Они не ранят и не оглушают стрелка. Пока белые останавливаются для перезарядки, мы можем засыпать их градом стрел. Мы должны добывать оружие белых при любой возможности — пусть лучше оно будет у нас, чем у них. Но мы не должны полагаться на него. Мы не должны полагаться на оружие, которое не изготавливаем сами. Поступив так, мы будем так же глупы, как и те, кто полагается на виски белых для храбрости.

Весь оставшийся день воины обсуждали набег, предложенный Странником. Все это время лицо Странника оставалось бесстрастным. Если он и был зол на отца за то, что тот выступил против, то никак это не показывал. В типи совета не место для проявления гнева. В гневе нет достоинства, а сохранение достоинства совета было куда важнее личных склок и обид.

Но когда он вечером вернулся к своему типи, Надуа сразу поняла, что он просто кипит от гнева. Молча подав ему похлебку, она ждала, пока Странник заговорит сам. И он наконец заговорил тихим, спокойным, грозным голосом:

— Будет набег. Я поведу отряд, но, скорее всего, пойдет несколько отрядов. Бизонья Моча отправляется в племя Имени Солнца, чтобы набрать еще воинов. После зимнего затишья все в нетерпении. Многие захотят пойти, чтобы преподать техасцам урок.

— Можно мне с тобой?

— Нет, золотая моя. Мы пойдем далеко на юг, вглубь лесной страны, где когда-то охотились пенатека. Там теперь много белых, и они попытаются захватить тебя. Я не хочу тебя потерять.

— Я могу выкрасить волосы в черный цвет и одеться как воин.

Он внимательно посмотрел на нее, и во взгляде его сквозь гнев проступила нежность:

— Нет, любовь моя. Ты можешь выкрасить волосы и одеться как воин, но в тебе все равно слишком много женщины, и этого не скрыть. А твои голубые глаза сияют, как сигнальные щиты на высоком холме при ярком солнце.

Надуа вздохнула. Она знала, почему Рассвет учил ее стрелять, выслеживать и охотиться. Долгие недели, месяцы, а то и годы мужчины могли проводить в набегах, и женщинам приходилось самим заботиться о себе и своих семьях.

Они вошли внутрь типи, и Странник принялся проверять снаряжение. Пока он чистил карабин и скручивал из жил новую тетиву, она достала кожаную коробку, формой напоминавшую конверт. Развязав клапан, она вынула его боевую рубашку, леггины, мокасины, одеяло, чехлы для кос и ожерелье из медвежьих когтей. Она встряхнула и осмотрела одежду, чтобы не упустить ни единой прорехи и ни единого пятнышка. Потом, чтобы расправить складки, повесила одежду на опору типи. После этого вынула орлиные перья из жесткого цилиндрического футляра, в котором их хранили, чтобы не порвать и не сломать. Она заново привязала ©дао из перьев к костяному креплению и начистила серебряные диски.

Потом она принялась проверять все то, что могло понадобиться ему в путешествии: седельные сумки, запасные мокасины, мешочек с амулетами, инструменты для добывания огня, вяленое мясо, мешочек с трубкой и табаком, бизонья шкура, хлыст, рог для пороха, свинцовые пули, нож, дубинка, жилы и шило в небольшом чехле, лоскуты кожи для заплат, точильный камень в футляре, мешочек с красками для боевой раскраски и ракушки для их смешивания. К этому она прибавила мешочек с кореньями из своего запаса снадобий и мешочек сушеной скунсовой струи, чтобы отбивать запах, по которому его могли бы выследить собаки техасцев.

Странник взял свинцовую чушку и форму для литья пуль и развел костер пожарче, чтобы расплавить свинец. При этом он не переставал говорить:

— Никто не понимает, ни один из них: Железная Рубашка живет прошлым. Говорит, что луки лучше ружей. И никто не задается вопросом, откуда появляются ружья. Откуда их получают техасцы? Мы совершали набеги повсюду, но очень редко находили места, где делают ружья. Кто их делает? Кто их улучшает? Помню первое ружье, которое попалось мне на глаза. Это был старый гладкоствольный мушкет. На его перезарядку с дула нужна была целая вечность. С каждым годом ружья становятся все совершеннее. Сколько еще наши луки будут лучше их? Каким будет следующее улучшение ружей? — В подтверждение своих слов он потряс карабином в воздухе и посмотрел на Надуа так странно, словно она изменилась за время разговора. — Ты не знаешь, откуда появляются ружья, золотая моя?

— Нет, не знаю. — И она вновь погрузилась в работу. Надуа не соврала — она и в самом деле не знала. Когда она была маленькой, в доме ее семьи всегда были ружья, но она никогда не спрашивала, откуда они берутся. Они просто всегда были.

— Пахаюка и Старый Филин теперь договариваются с белыми.

— Да, я слышала, — ответила она.

— Тебя и Медвежонка больше нет. Им нет нужды ничего утаивать.

— Конечно же дело не в этом. Солдаты и рейнджеры загнали пенатека в угол, и у них не было другого выбора.

— Выбор есть всегда. Они могли сделать то, что Народ делал всегда. Сражаться! — Несмотря на злость, в голосе Странника послышалась печаль. — Но нет. Как и мой отец, они стареют. Они заслужили свои ку, заслужили почет. Им больше нет нужды выходить на тропу войны. И они не дают молодым становиться вождями. Их соблазнили побрякушки, которые привозят белые. Но, можешь быть уверена, Сэм Хьюстон, Великий Отец Техаса, не позволит своим торговцам продавать нам ружья или лошадей. Ничего, что мы могли бы пустить в дело. Они будут привозить нам побрякушки, вещи, без которых мы раньше всегда обходились: ленты, муку, кофе… Все они станут кофейными вождями — Пахаюка, Старый Филин, Санта-Ана. Кофейные вожди! — Он выпалил эти слова, будто те жгли ему рот.

— Странник, прекрати! — Надуа сидела с обиженным видом посреди груды пушистых одеял из бизоньих шкур, подтянув колени и уткнувшись лицом в ладони.

Он присел рядом и обнял ее за плечи. Другой рукой убрал в сторону густые льняные волосы, чтобы видеть ее лицо.

— Я люблю Старого Филина и Пахаюку. Я уважаю их храбрость и мудрость. Я не забыл об их военных подвигах. Но будущее им больше не принадлежит. Им нечего предложить взамен. Их боевые дни сочтены. Расплачиваться за то, что они сделали, придется нам. Нам и нашим детям.

— Я буду сражаться вместе с тобой, Странник. Я хочу пойти в набег.

— Не в этот раз.

Снаружи, в других частях деревни, усиливался бой барабанов, словно пульс, ускорявшийся от предвкушения войны. Воины просили у духов защиты в бою. Странник встал, и Надуа даже не попыталась остановить его. Она знала, что его, скорее всего, не будет всю ночь. Он отыщет место, населенное духами, и станет курить и молиться, чтобы привлечь их на свою сторону. В каньоне Пало-Дуро было множество таких мест, где камни, изрезанные временем и отполированные стихиями, приобрели загадочные очертания. В таких местах ветер с пугающим свистом и плачем вырывался из ответвлений каньона, и тени, казалось, начинали корчиться в свете полной луны.

— Йиии! Йиии! Йиии! — Надуа кричала вместе с остальными женщинами и подпрыгивала, размахивая руками в такт десяткам барабанов.

В центре расчищенного пространства воины, отправлявшиеся в набег, танцевали уже несколько часов. Их силуэты вырисовывались на фоне ревущего костра. Некоторые останавливались, чтобы рассказать о своей храбрости, и молили других пристрелить их, если они поколеблются в предстоящих боях. Они устраивали шуточные поединки и стреляли из ружей в воздух. За пределами круга танцоров верхом на Мраке сидел Странник. Когда его воины издали пронзительный клич, ударивший по барабанным перепонкам Надуа, Странник выехал вперед. Не обращая внимания на пули, пролетавшие над головой, он остановился в центре круга.

Внезапно наступила полная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в костре, случайным перезвоном колокольчиков или сухим хрустом погремушек из тыквы, наполненных мелкими камнями. Лицо Странника, как и лица его воинов, было выкрашено черной краской. Одной рукой он держал над головой карабин, а в другой были лук и колчан. Мрак, словно понимая, какого эффекта он должен был добиться, медленно повернулся так, чтобы все могли как следует разглядеть седока.

— Мужчины и женщины квахади! — разорвал тишину сильный голос Странника. — Мы отправляемся на тропу войны. Мы добудем лошадей и скальпы, ружья, пленных и рабов, чтобы стать еще сильнее. Мы заберем все, что нам нужно, и оставим врагов рыдать над развалинами их жилищ. Мы сильны! Мы бесстрашны! Мы непобедимы!

Он издал дикий переливистый боевой клич Народа, и воины подхватили его. Барабаны начали отбивать ритм военной песни, и танцы возобновились.

Неистовые пляски племени Железной Рубашки продолжались до утра. Общее возбуждение охватило Надуа, опьяненную усталостью и впавшую в транс от боя барабанов и ритмичного покачивания. Она утратила чувство собственной индивидуальности и стала частью чего-то большего, величественного и волнующего. Ритмичный стук, казалось, исходил от ее костей, и вибрация передавалась каждой клеточке тела. Пламя огромного костра завораживало ее, словно мотылька. Оно вместе со всеми прыгало и танцевало, будто сама стихия обещала поддержку воинам.

Уже почти рассвело, когда Надуа, покачиваясь, вошла в типи, рухнула на ложе и укрылась теплой шкурой. Когда она проваливалась в сон, руки и ноги казались ей чужими, а голова кружилась. Она даже не заметила, как часом позже пришел Странник. На сон ему оставалось всего несколько часов, после чего все повторилось.

Он вновь встал, надел боевое облачение и повел своих воинов торжественным маршем по деревне. В руке он нес свое знамя из красных фланелевых лент на шесте, украшенном орлиными перьями его ку. Старики выстроились вдоль пути процессии, приветствуя воинов и убеждая женщин спать с ними. Женщины и дети, наряженные в лучшую одежду, следовали за колонной, распевая боевые песни. Когда закончилась вторая ночь торжества, Странник поспешил перехватить Надуа, когда она шла домой на нетвердых от усталости ногах.

Она рассмеялась, когда он подхватил ее сильными руками и закружил. Он внес ее в типи, нежно уложил на груду одеял и сам лег сверху. Никто из них не проронил ни слова. Как во время танца она чувствовала, будто ее разум и воля сливаются с его разумом и волей, так и теперь ее тело стало единым целым с его телом. Его прикосновения пьянили. Его кожа была скользкой и шелковистой от пота и бобрового жира, который делал его неуязвимым для пуль. Она обхватила его руками и длинными ногами, стараясь прижаться как можно крепче. Ей хотелось слиться с ним плотью, чтобы чувствовать его как можно глубже в себе, чтобы он наполнил ее собой. Казалось, что типи медленно покачивается, а она и Странник переплелись в самом его центре, в сердце вселенной. Они занимались любовью страстно, но тихо, если не считать ее негромких стонов. Они были полностью поглощены друг другом, и это чувство усиливалось сознанием того, что через несколько часов он пустится в путь, и ей, может быть, не суждено будет увидеть его живым.

Глава 39

Сэм Уокер ощупывал землю вокруг, роясь среди веток, камешков и жестких пучков бурой травы. Он искал тот самый крошечный винтик, который соединял его новый «Кольт Патерсон» в единое целое. Его пальцы наткнулись на пузатый маленький кактус.

— Проклятие, Джек! — воскликнул он, болтая рукой в воздухе. — Был бы у нас огонь, я бы хоть мог видеть, что делаю с этим чертовым механизмом.

— Сэм, ты же знаешь, почему мы не разводим огонь по ночам, — тихо ответил Джек Хейз.

— Господи, Джек! Да тут на сотню миль нет ни одного индейца! — откликнулся Джон Форд.

— Уж после вчерашнего — точно нет. Они, наверное, убежали на добрую сотню миль и до сих пор не остановились, — добавил Ной Смитвик.

— Эта банда сбежала, но другие могли остаться. Мы все делаем как обычно: едим перед закатом, потом едем еще пару часов и ставим лагерь.

— Лагерь! Какой же это лагерь? — заворчал Руфус Перри. — Ни костра, ни харчей, кроме джерки[12], воняющего старыми мокасинами. Ни покурить, ни поржать. Даже Ной нам на скрипке не сыграет.

— И хвала Господу за это! — прервал его Форд.

Руф обычно не возражал против правил Хейза, но накануне они обратили в бегство большой отряд команчей, и он считал, что такую победу стоило бы отметить.

— Ну тут дело не в отсутствии света, — бормотал себе под нос Сэм. — Проблема в самом чертовом оружии. Стоит потерять этот мелкий винт, крепящий казенник к рамке, и вся адова конструкция разваливается на части.

Он нащупал наконец винт и показал его, словно другие могли что-то разглядеть при тусклом свете звезд. Четырнадцать бойцов патруля рейнджеров Хейза сидели кружком у воображаемого костра. Их силуэты были едва видны на фоне более светлого неба. Вдалеке ухала сова. Ночной воздух дрожал от пения цикад.

— Перезарядить его, трясясь в седле на полном скаку, невозможно, — продолжал Сэм. — Ударить рукояткой тоже никого не получится — слишком уж легкий. Баланс никудышный.

Он взвесил оружие в руке.

— Человек, который его придумал, явно никогда не охотился на команчей.

Разобранный на три части револьвер покоился на мятом и грязном красном платке, расстеленном на неровной земле. Щурясь и действуя в основном на ощупь, он принялся собирать оружие.

— Мы все это и без тебя знаем, Сэм, — сказал Перри. — Но, черт возьми, кто бы мог подумать, что мы окажемся так близко к команчам, чтобы бить их рукоятками? Обычно мы их даже и не видим.

— Уф! — резко выдохнул Форд. — Но как они улепетывали!

— Плевать, что ты там говоришь, Сэм. Лично я бы хотел встретить человека, который придумал это оружие, и поцеловать край его плаща. Он — наш спаситель, вот что я скажу. — Ной поцеловал револьвер и прижал его к груди. — Как думаешь, сколько там было индейцев? Не успел посчитать.

— Семьдесят, — ответил Джон Форд.

— Откуда ты знаешь, Джон? — спросил Уокер.

— Я сделал, как учил меня Билл Уоллес, — сказал Форд. — Посчитал ноги их коней и поделил на четыре.

Смитвик налетел на него черной тенью, и они принялись кататься по земле, словно мальчишки.

— Эй, потише, ребята! Или можете искать себе другой патруль, — добродушно произнес Хейз. Он редко отдавал приказы. Вернее, ему редко приходилось это делать.

— А у Уоллеса в Мексике есть прозвище, — сказал Уокер. — Во всей этой отсталой стране не нашлось пары обуви, подходящей ему по размеру. Поэтому все стали его звать Большеногим. Билл сказал, что не возражает. Уж лучше так, чем Уоллес-Врунишка или Уоллес-Воришка.

— Большеногий… А мне нравится, — ответил Руф Перри. — Помнишь, как Джонни, еще совсем зеленый, будто лужайка по весне, попал под влияние Уоллеса? Билл тогда убедил его, что для того, чтобы как следует приготовить стейк из бизона, нужно положить его под седло и ездить на нем целый день. Сказал, что так мясо не только приготовится, но и станет нежнее, а заодно полечит натертую спину лошади.

Форд встал, отряхнулся и помог подняться Смитвику.

— В жизни не ел более вкусного стейка. Тебе стоить попробовать.

— Не… Лучше всего готовить стейк на костре из бизоньего навоза, — ответил Смитвик. — Придает нужную остроту. Когда готовишь на бизоньем дерьме, никакого перца не надо. Помните, как Уоллес взял Джона на первую охоту на индейцев? Черт! Лучше бы Большеногий был сейчас с нами вместо того, чтобы гнить в мексиканской каталажке.

Уокер и Уоллес участвовали в злополучной экспедиции в Мексику в декабре тысяча восемьсот сорок второго года. Всех ее участников захватили в плен в мелком приграничном городишке Мьер и погнали на юг под конвоем торжествующих мексиканцев. Сэму с двумя товарищами удалось бежать, но остальные все еще были в плену. Техасцы никак не могли смириться с произошедшим.

Хейз и Уокер пошли проверить привязи лошадей. За два с половиной года, проведенных в Техасе, Сэм Уокер стал одним из доверенных людей Хейза. У них было много общего — оба невысокие, молчаливые, скромные… и смертельно опасные.

Крутые холмы по берегам реки Педерналес заросли чахлым темно-зеленым можжевельником и дубами, но в укрытых каньонах, усыпанных ключами и родниками, встречались высокие заросли вязов, дубов и лип. Рейнджеры разбили лагерь возле чистого холодного источника, вливавшегося в бурную реку На каменистом дне ущелья. Река Педерналес катила волны по наклонным гранитным плитам в кристально чистое озерцо неподалеку от того оврага, в котором расположились люди.

— Слушай, Джек, я не собирался там бунтовать. У этой малютки есть свои недостатки, но сегодня она спасла положение!

— Не знаю насчет положения, но наши шкуры и прически — точно. Но очень жаль, что эти револьверы все же недостаточно хороши. Почему бы тебе не написать мистеру Кольту письмо со своими предложениями?

— Я в грамоте не силен, но могу попробовать. Некоторые изменения пошли бы на пользу. По револьверу в каждой руке, и каждый делает по пять выстрелов без перезарядки. Отличное решение наших проблем с индейцами.

— Пока те сами до них не доберутся.

Хейз воевал с команчами уже семь лет и свою партизанскую войну строил по их образцу. Уж он-то точно понимал — нельзя считать команчей разбитыми лишь на том основании, что один из отрядов бежал в панике.

— Я пытаюсь убедить Хьюстона закупить побольше пятиза-рядников еще со времен той перестрелки у Скалы Духов, три года назад.

— Тогда они тоже спасли твой скальп, верно?

— Они и эта скала. Ни один индеец ни за что не полезет на Скалу Духов.

— И как, видел там каких-нибудь духов?

— Знаешь, Сэм, я в духов не верю. Но эта скала даже выглядит необычно. Посреди ровной местности вдруг вырастает каменюка в четыре сотни футов высотой. Будто спина спящего зверя. — Хейз посмотрел на запад, словно и отсюда мог разглядеть возвышающуюся в той стороне огромную скалу. — А по ночам она скрипит. И вершина ее зловеще светится под луной. Наверное, этому есть разумное объяснение, но, на мое счастье, индейцы разумных объяснений не ищут.

— Три года прошло… А мы только начали получать оружие, которое позволит перейти от обороны к нападению. — Сэм покачал головой, рассеянно обдирая тонкую кору с можжевельника. — Похоже, Хьюстон решил, что проблем с индейцами больше не будет, что можно пожать им руки и откупиться.

— По правде говоря, Сэм, у казначейства республики нет денег, чтобы платить за оружие. — В последнее время Хейз стал больше времени проводить в Остине, торгуясь с чиновниками, в тщетной попытке получить деньги для людей и корм для коней. — После Ламара в казначействе хоть шаром покати. Вот уж кто на расходы не скупился.

— Верно, тот еще транжира. Хьюстон уже собирался принять предложение французов о займе в три миллиона долларов. Ты знал? Сейчас в карманах позвякивала бы французская монета.

— Хорошо, что сделка провалилась. Она дала бы французам повод вмешиваться в наши дела. Еще несколько лет — и драться бы пришлось не только с мексиканцами и индейцами, но еще и с ними. — Хейз тихо рассмеялся. — Говорят, встреча была что надо. Сэм Хьюстон и французский граф — вся грудь в медалях, на плечах эполеты величиной с тарелку. Ты слышал эту историю?

— Нет.

— Старина Сэм сидит себе, как обычно, закинув ноги на стол. И тут входит этот французик, медальками звякает… Ни дать ни взять — телега с запчастями для паровой машины. И тут наш славный президент сбрасывает то старое индейское одеяло, в которое вечно заворачивается, и тычет пальцем в свои шрамы. А потом колотит себя по голой волосатой груди и орет… Как он там сказал? А… «Скромный солдат республики, все награды которого здесь, приветствует вас!»

— Сэма можно назвать кем угодно, но уж точно не скромником.

Не прерывая тихой беседы, они направились обратно к лагерю и уселись рядом с остальными. Те говорили о стычке, произошедшей накануне.

— Слушайте, парни, — сказал Смитвик. — Я много дрался с команчами, но такое, как вчера, видел впервые. Я видел, как они отступали в беспорядке, но никогда еще они так не бросали своих убитых и раненых. Обычно после них на поле боя чище, чем у моей покойной матушки на кухне.

— Главный фокус в том, — ответил Хейз, — чтобы заставить их гадать. Индейцы всегда действуют одинаково. Если ты меняешь правила посреди игры и поднимаешь при этом ставки, это сбивает их с толку. Они меняют фишки на деньги, встают из-за стола и бегут играть с другими. — Хейз покрутил револьвер в ловких руках. — Парни, изобретение мистера Кольта определенно изменило правило и подняло ставки.

Надуа услышала медленный стук копыт, подошла к выходу и выглянула из типи. Снаружи было темно, но в слабом свете, идущем от соседних типи, она разглядела Странника, привязывавшего Мрака. Он оставил коню охапку свежескошенной травы.

— Можешь его напоить? — Не проронив больше ни слова, он протиснулся в типи мимо жены.

Она вынесла бурдюк с водой и, подвернув края, протянула коню. Когда тот напился, она взяла пучок травы и обтерла его взмыленное тело. Она не спешила не только для того, чтобы дать Страннику время побыть одному, но и чтобы успокоить Мрака.

— Бедный Мрак, — приговаривала она. — Ты уже староват для таких набегов.

Конь, словно соглашаясь с ней, медленно качнул головой. Он стоял, склонив голову от усталости и бессильно свесив хвост, который был обрит в знак скорби и казался голым и уродливым. Набег не удался. Надуа с опаской вернулась в типи. Она молча вошла и села напротив Странника, рассматривая его сквозь пламя костра.

— Ты голоден?

— Да.

Она отрезала кусок мяса антилопы, которую они с Именем Звезды убили днем, и насадила его на палочку. Странник неподвижно сидел и смотрел на сок, стекающий с куска мяса и шипящий на раскаленных углях. Молчание длилось целую вечность, но Надуа терпеливо ждала. Что бы ни случилось, она была рада, что он вернулся живым и невредимым. Она внимательно осматривала его, ища на теле какие-либо признаки ран.

Наконец он сказал:

— Мы их бросили… — И замолчал вновь, собираясь с духом, чтобы признать свой позор. — Мы бросили раненых и убитых. Мы бежали сотню миль, и раненые падали с коней, но никто не остановился, чтобы им помочь. Я подобрал Ту-хугет Накахипа, Хромую Лошадь, и привез сюда. Но больше я никого спасти не смог. Их было слишком много. Погибла почти половина отряда.

Мы оставили запасных лошадей привязанными в отдалении и готовились разделиться для набега, когда наткнулись на следы отряда рейнджеров. Их было четырнадцать, нас — семьдесят. Мы устроили засаду. Казалось, все будет просто — убьем их, возьмем их скальпы, оружие и лошадей. — Странник сидел неподвижно, словно статуя; двигались только губы. — Мы напали, и они, как обычно, спешились. Они стреляли из ружей, пока мы скакали вокруг, но мы держались на расстоянии выстрела, Когда их ружья были разряжены, мы бросились в атаку, думая, что они беззащитны. Но они сном вскочили на коней и поскакали нам навстречу, прямо сквозь наши стрелы.

Они скакали на нас плотным строем и стреляли прямо в лицо из коротких ружей. Наши луки на таком расстоянии были бесполезны, а ружья надо было перезаряжать. А их оружие перезаряжать не надо. Они стреляли снова и снова с такого расстояния, что обжигали нас порохом. — Он слегка повернул голову так, что стала заметна длинная черная полоса на правой щеке. — А их вождь… Никогда прежде такого не видел… Он был повсюду, кричал и стрелял. Он — не человек.

— Как он выглядел?

— Худой, черноволосый. Выглядит молодо, но с белоглазыми трудно угадать. Они все на одно лицо.

— Волосы у него на лице были?

— Нет. Он был без бороды.

— Эль-Дьябло, — сказала Надуа. — Пахаюка рассказывал о нем. Говорят, он демон, а не человек. Он нападает ниоткуда и исчезает.

— В это легко поверить. — Странник выдернул палочку из земли и отрезал ножом кусок полупрожаренного мяса. — Кем бы он ни был, его магия сильнее того, что я когда-либо видел. Мои воины испугались. Они с воем бежали с поля боя, и я не мог их остановить. Техасцы гнались за нами, не переставая стрелять из нового оружия. Они гнали нас много миль. Мы даже не могли остановиться, чтобы подобрать раненых.

— Ты вернулся первым.

— Я гнал Мрака во весь опор. Он заслужил отдых. Хоть он и старый, но все равно быстрее остальных. Я хотел первым обо всем рассказать Железной Рубашке. Сейчас я пойду к нему.

— Может быть, сначала отдохнешь и поешь?

— Нет. Я не хочу, чтобы кто-то другой рассказал ему о позоре его сына. Это должен сделать я сам. — К облегчению Надуа, он улыбнулся своей прежней язвительной улыбкой. — Но хотя бы теперь я знаю, что был прав: их оружие лучше наших стрел. Мы должны его добыть.

С этими словами он ушел в ночь.

Члены совета молча сидели в типи Железной Рубашки. Снаружи доносились вопли скорбящих женщин, лишь усиливавшие общее напряжение. Бизонья Моча и другие воины, бывшие в отряде, уже рассказали обо всем совету.

Странник заканчивал свой рассказ:

— Многие воины посчитали техасцев демонами. Они были слишком напуганы, чтобы сражаться. Те из нас, кому пришлось столкнуться с техасцами, могут понять, почему они так решили. Я же думаю, что техасцы просто получили новое ружье. Короткое ружье, которое выпускает столько пуль, сколько у меня пальцев на руке. Мы знаем, что они часто изменяют свои ружья. Это — самое новое. Мы должны найти, где их делают или кто ими торгует. Или украсть их. Но мы должны их добыть. Мы не можем больше стрелять из луков, пока белые перезаряжаются. Новое оружие дает им преимущество.

Следующим встал Железная Рубашка и нараспев вознес хвалу душам погибших. Потом он обратил гнев на своего сына:

— Наше племя потеряло тридцать воинов, три десятка лучших юношей. Мы слышали, что у техасцев есть новые волшебные ружья, которые не надо перезаряжать. Мы слышали, что они гнались за воинами, не прекращая стрелять из ружей вот такой величины… — он поднял руки, показывая размер кольта, — и не давая им помочь раненым. Невозможно в это поверить! За полсотни лет моей жизни ни разу такой позор не ложился на мое племя! Погибнуть в бою, бежать от врага, когда драться глупо… Да, такое бывало. Но бросить товарищей на поле боя?! Такого не бывало никогда! И я спрашиваю себя — а не рассказывают ли здесь некоторые воины небылицы о ружьях, стреляющих без перезарядки, только для того, чтобы оправдать собственную трусость? Может быть, им эти ружья только привиделись?

Совет был ошеломлен: обвинение во лжи и трусости было делом неслыханным! Бизонья Моча хотел встать, но Странник его опередил. Его шкура была накинута на голову, а лицо скрыто в тени в знак гнева.

— Отец над Солнцем! — Он поднял лицо вверх, к кусочку неба, видневшемуся в отверстии для дыма. — Ты слышал, в чем меня обвиняют. В трусости! Во лжи, чтобы скрыть свою вину! Если эти обвинения истинны, пусть первая же молния и первый же раскат грома заберут мою жизнь!

Помолчав немного, словно чтобы дать богу возможность подтвердить правоту Железной Рубашки, он развернулся и. не взглянув на отца, вышел из типи.

После его ухода повисло тяжелое молчание. Мужчины сидели неподвижно, словно желая дать словам рассеяться. Мало кто отваживался призвать на себя таббе-бекат, гнев Солнца.

Не проронив ни слова, Железная Рубашка сдвинул накинутую шкуру. Теперь она была обернута вокруг груди на манер тоги, а край переброшен через левое плечо. Так среди Народа давали понять, что мнение поменялось. Таким образом Железная Рубашка просил прощения у своего сына. Но Странник этого не видел, а его отец был слишком горд, чтобы выйти вслед за ним.

Той ночью Странник долго лежал без сна, уставившись в свод типи. Надуа лежала рядом с ним, тоже не сомкнув глаз.

— Прекрати, — сказала она наконец.

— Что прекратить?

— Прекрати мучить себя.

— Золотая моя, что ты знаешь о стыде?

— Многое. Я ведь из ненавистных техасцев, помнишь? Я знаю, что такое стыд.

— Ты — одна из Народа.

— И ты тоже. А еще ты — великий вождь и отважный воин. В том, что произошло, нет твоей вины, и ты никак не мог это предотвратить. Ты не мог знать о новых ружьях. Но теперь знаешь, и эта ошибка уже не повторится. Перестань изводить себя.

— Отец назвал меня лжецом и трусом перед всем советом.

— Если он назвал так тебя, то он так же назвал и Бизонью Мочу, и Хромую Лошадь, и некоторых воинов собственного племени. Вы все знаете, что вы видели. Никто не сомневается в вас. Железная Рубашка иногда говорит прежде, чем думает. И ты это знаешь.

— Да, это я очень хорошо знаю. — Странник даже рассмеялся. — Но я здесь не останусь. Мы скоро уезжаем. Будем жить отдельно.

— Одни?

— Одни или с теми, кто захочет уйти вместе с нами. Думаю, Глубокая Вода пойдет, еще Копье и Испанец, еще Хромая Лошадь. Возможно, даже Бизонья Моча поедет с нами. Видела бы ты сегодня его лицо на совете! Завтра я буду курить с теми, кто может присоединиться к нам.

— Куда мы поедем?

— На юг, к южному краю Столбовой равнины. Там есть место.

— Странник…

— Да?

— Я должна тебе кое-что сказать.

— Тогда говори, золотая моя. Но прошу, пусть это будут хорошие новости.

— Когда настанет весна, Мрак станет отцом.

— А Ветер станет матерью?

— Да. А еще, когда настанет весна, отцом станешь ты. Спустя несколько мгновений слова смогли все же пробиться сквозь охватившее Странника уныние. Поняв, о чем она говорит, он повернулся к ней и покровительственно обнял одной рукой.

— Сын?

— Не обещаю. Сын или дочь.

Он привлек ее к себе, и она почувствовала, как его дыхание колышет ее волосы. Так она и заснула в ту ночь в его объятиях.

Глава 40

Извилистая колонна лошадей, мулов и волокуш тянулась за Странником, Надуа, Именем Звезды и Глубокой Водой. Десять семей и несколько одиноких мужчин отправились вместе со Странником, когда он покинул лагерь отца. Железная Рубашка упрямо сидел в своем типи и курил с друзьями, делая вид, что ничего не знает об отъезде сына. Надуа слышала его громкий голос, доносившийся из типи, когда проезжала мимо во главе каравана. Она, как и подобало первой жене вождя, везла щит и копье Странника. Шкура кугуара, теперь отороченная красной тканью, была наброшена на спину Ветра.

Вместе с ними поехал и Бизонья Моча, впрочем, скорее всего, надолго он задерживаться не собирался. Как бы ни сетовал он на жизнь среди пенатека, все время возвращался к ним. С ними в отряде были Испанец, Копье и Хромая Лошадь. Плечо последнего все еще было перевязано после ранения, полученного в стычке с рейнджерами. Странник спас ему жизнь, и Хромая Лошадь не забывал об этом.

Многие воины, участвовавшие в набеге, уехали со Странником. Надуа оказалась права: резкие слова Железной Рубашки оскорбили не только его сына. Едва отряд выехал за пределы лагеря, как его на полном скаку нагнала небольшая группа всадников. Скакавший во главе парень стоял на лошади и размахивал руками.

— Подождите нас! — Это был Поток, брат Имени Звезды, которому уже исполнилось шестнадцать. Он вместе с Жесточайшим, Тощим Уродом и Ищущим Жену как раз проезжал через деревню, когда узнал об отъезде Странника.

— Мы решили навестить вас и поохотиться с вами этой осенью, — тяжело дыша, проговорил Поток, когда нагнал их.

Следом с угрюмым видом подъехал Жесточайший, и Поток приветствовал его радостной улыбкой:

— Жесточайший все равно к вам собирался и предложил мне поехать с ним.

— Я только хотел, чтобы ты помог с конями. Я думал оставить тебя здесь с сестрой;

— Погонять лошадей?! — огорчился Поток. — Я уже ездил на поиски видения. Я теперь воин!

— Это я уже слышал. Ты всю дорогу трещал об этом без умолку.

— Мое новое имя — Эса Хаббе, Волчья Тропа.

— Хорошее имя, брат, — сказала Имя Звезды.

— Эса Хаббе, Волчья Тропа. Аса Хаббе, Звездная Тропа. — Надуа принялась играть словами, тщательно их выговаривая. На языке команчей Млечный путь называли и так и этак.

— Разбирающая Дом, мама и Ищущая Добра сделали мне собственное типи. Ваши женщины поставят его для меня.

— А что ты будешь делать для нас, брат? — спросила Имя Звезды, чуть приподняв бровь.

— Я стану приносить скальпы.

— Прекрасно! — Имя Звезды обернулась к Надуа: — Сестра, ты какие скальпы больше любишь — жареные или вареные?

— Я и охотиться для вас тоже буду, конечно. Вот женщины!

— Волчья Тропа, как поживают Разбирающая Дом, Рассвет, Знахарка и Ищущая Добра? — спросила Надуа.

— И Черная Птица, и малютка Ласка? — добавила Имя Звезды.

— Пахаюка действительно начал торговать с техасцами? — спросил Странник.

— Давайте по очереди!

Поток, ставший теперь Волчьей Тропой, терпеливо пересказал все новости из лагеря Ос, какие знал. А знал он почти всё.

Выжав из него свежие вести до последней капли, Надуа обернулась к Страннику:

— Ты говорил, мы едем на юг.

— Едем.

— Я не так плохо ориентируюсь. Мы едем на север и восток.

Он улыбнулся. Отъезд из лагеря Железной Рубашки, похоже, вернул его в доброе расположение духа.

— Мы немного проедем на север, потом повернем на юг. Я хочу посмотреть, каково там. Целый год не был на севере. — Теперь Странник был волком-одиночкой в поисках собственной территории.

Той ночью они разбили лагерь возле Соленого рукава Ред-Ривер. Параллельно реке на двенадцать миль тянулись широкие участки прерии. Прозрачный поток был двадцати футов шириной, и по обоим берегам его росли высокие тополя. Женщины бросились ставить типи, пока не начался дождь, собиравшийся весь день. Они уже видели на горизонте рыжеватосерую завесу под черными тучами. Надуа не стала тратить время, настилая помост, чтобы защитить вещи от грязи. Она прислонила волокушу к шестам типи и накрыла старыми шкурами. Той ночью она уснула под стук дождя по туго натянутой кожаной стене. На следующее утро воздух был чист и свеж.

Когда они снова оказались в голове колонны, Странник вернулся к разговору, начатому накануне. Такое нередко с ним случалось — бывало даже, что он подхватывал нить разговора, оборванную месяцем раньше.

— Ты очень даже неплохо ориентируешься, золотая моя. Но странствуя по Столбовой равнине, легко запутаться.

— Я заметила.

Они въехали на высокий кряж, разделявший потоки северного и среднего рукавов Ред-Ривер на восточном краю плато. С высоты им открывался вид на обе Долины, хотя сами реки были укрыты от взгляда густыми деревьями, росшими вдоль них. Теперь Столбовая равнина осталась позади, плавными волнами сливаясь с холмистыми равнинами на севере.

Странник показал на долины рек:

— Эти реки обычно текут в одну сторону. Если поедешь вверх по течению, следуй вдоль хребтов к Истокам. Придется отклоняться, когда наткнешься на притоки, но хотя бы будешь ехать приблизительно в том направлении, куда тебе нужно. Если едешь вниз по течению, этот способ не работает. Знаешь почему?

— Потому что вниз по течению ты будешь попадать в тупики в тех местах, где притоки встречаются с рекой. Придется спускаться в ущелье, переправляться и подниматься обратно. Можно выбрать этот способ, если очень хочется постоянно переправляться через притоки, верно?

— Верно. Но есть и более простые способы ориентироваться.

— Какие?

— Ветер. Здесь он дует постоянно;

— И никогда не прекращается?

Странник задумался.

— Не помню, чтобы он когда-то прекращался. Разве что перед тем, как задует совсем страшный северный ветер. Сегодня вечером я покажу тебе, как могут указывать путь звезды.

Он не стал напоминать о том, что нужно обращать внимание на все приметы местности и хранить это в памяти. Он знал, что Надуа уже так и поступает.

По мере продвижения на север, к Канейдиен-Ривер, к ним присоединялись все новые и новые люди. Они приезжали небольшими группами, о прибытии которых возвещали облачка пыли. Большинство из них были пенатека, изгнанные из родных мест поселениями Техаса. Но были среди них и кваха-ди, и коцотека — Поедатели бизонов — с земель, лежавших восточнее. Все эти люди знали Странника и желали присоединиться к нему.

Надуа давно уже перестала удивляться тому, с какой скоростью распространяются известия среди команчей, живущих в деревнях, разбросанных по всей их обширной территории. Вновь прибывшие быстро находили общий язык с остальными. Женщины вскоре начинали болтать, будто старые подруги, а дети — носиться наперегонки. Мужчины выезжали вперед, чтобы выразить уважение вождю племени. Никто не оспаривал их права быть здесь. Команчи привыкли приходить и уходить, когда им вздумается.

Наконец отряд остановился на плоской вершине холма, возвышавшегося над живописной долиной примерно на две сотни футов. Долина постепенно повышалась на другой стороне и образовывала хребет с отдельными выходами вдоль гребня, скальной породы. На склоне его бил источник, вода которого цепочкой небольших водопадов стекала в ручей у подножья.

После дождей холмы покрылись буйной зеленью. На фоне травы яркими пятнами выделялись цветущие кактусы — розовые, желтые, белые, лиловые и багряные. Юкки, буйно разросшиеся сырой осенью, все еще были усыпаны гроздьями алых цветов в розетках длинных листьев. Мимо Надуа пролетела крошечная белая ночная бабочка — юкковая моль, по-видимому, спешившая отложить яйца и попутно опылить растения, выживание которых зависело от нее. Пели, сверкая желтыми грудками на солнце, мелкие птички — воздух был наполнен их сладкими трелями. В высокой траве показался светлый койот, он равнодушно пробежал перед ними, направляясь вниз по склону к деревьям у ручья.

Странник не обращал внимания ни на что, сосредоточившись на той картине, что предстала перед ним внизу.

У подножья хребта на другой стороне долины толпились люди. Квадратное углубление со стороной около восьмидесяти футов и глубиной в несколько дюймов было вымощено плотно уложенными кирпичами из глины, смешанной для прочности и водонепроницаемости с кровью животных и золой. Вокруг возвышались стены толщиной в два с половиной фута. Повсюду на многие акры были разложены решетчатые деревянные формы. Каждая имела размер десять на восемнадцать дюймов и глубину пять дюймов. Одни были пусты, другие заполнены бурой глиной, выложенной сохнуть на солнце. Снизу раздался крик — кто-то заметил Странника и его отряд. Мексиканские рабочие бросились искать укрытие, петляя между решеток, груд щебня и сожженной травы, приготовленных для смешивания с глиной. Пятнадцатифутовые балки со стуком падали на землю и катились по склону. Мужчины, босыми ногами месившие известковый раствор, бросились к невысоким стенам, оставляя за собой бурые следы.

Сохраняя непроницаемое выражение, Надуа улыбнулась про себя: эти люди, будто тетерева, разбегались при виде ее мужа и его воинов.

Только один мужчина не стал спасаться бегством и медленно поехал им навстречу.

— Это Крючконосый, — сказал Странник. — Тебе лучше спрятаться, золотая моя.

Надуа отъехала к остальным женщинам и накинула на голову шкуру. Здесь, вдали от поселения, она чувствовала себя в безопасности, но человек, ехавший навстречу, был белым. Не стоило рисковать.

Уильям Бент поднял руки над головой и покачал всем телом из стороны в сторону. Странник сцепил указательные пальцы в знак мирных намерений, потом дал отряду знак следовать за ним. Бент был невысоким смуглым человеком с густыми сизыми бровями, напоминавшими грозовые тучи, собиравшиеся над его ястребиным носом. Шайены называли его Маленький Белый и считали за своего. Он женился на Совихе, дочери их вождя Седого Грома. Кайова и команчи звали его Крючконосым, но он был знаком всем индейцам. Женщины из отряда Странника уже начали собирать лишние бизоньи шкуры, а мужчины прикидывали, каких лошадей и мулов они готовы продать. Уильям и его брат Чарльз уже давно владели торговыми факториями, и индейцы доверяли им так, как никому из белых.

Команчи стояли лагерем возле новой торговой фактории два дня, а когда уехали, их вьючные животные были нагружены ситцем и другими тканями, свинцом, порохом и кофе. Проборы в волосах Надуа и Имя Звезды украшала свежая киноварь. Ею же они выкрасили внутренние поверхности ушей, а Надуа еще аккуратно нанесла на подбородок три вертикальные черты. Странник был молчалив — в фактории не оказалось новых многозарядных револьверов. Он специально поехал на север, чтобы купить их, и теперь обдумывал следующий шаг. Откуда ему было знать, что производитель этих чудо-револьверов Сэмюэль Кольт разорился и прекратил их выпуск.

Надуа первая услышала плач. Она ударила пятками по бокам Ветра, пустив лошадь вскачь вниз по крутому склону, вдоль которого они ехали, в заросший кустами овраг, по дну которого струился ручей. На другую сторону оврага, рассыпая ивовые ветки, недостаточно прочно привязанные к его спине, выскочил мул. Волчья Тропа и Жесточайший бросились в погоню.

— Надуа! Вернись! — Странник не мог не злиться на нее.

Как глупо очертя голову бросаться в такое место! Возле водопоя было так легко устроить засаду! Но инстинкт возобладал. Она могла устоять перед плачем не больше, чем мать-олениха перед блеянием перепуганного детеныша. Где-то рядом плакал ребенок.

Мальчик держался двумя руками за ногу и что-то лепетал от страха, а среди сливовых кустов величественно извивался шестифутовый черно-коричневый гремучник.

— Странник! Огня!

Объяснений не понадобилось. Он быстро набросал кучку веток и сухих листьев и снял через голову ремень с рогом. Вытащив деревянную пробку и влажную древесную труху, покрывавшую внутреннюю поверхность рога, вытряхнул на ветки горячий уголек и начал подкармливать его сухим мхом, осторожно раздувая огонь. Потом он поднес к огню наконечник одной из стрел и держал, пока металл не засветился насыщенным оранжево-красным светом.

В это время Надуа пыталась поймать мальчишку, который бросился бежать при виде индейцев. Вместе с Именем Звезды и Глубокой Водой они неслись сквозь кусты, словно дети, преследующие кролика. Они понимали, что нужно остановить мальчика как можно быстрее — чем дольше он бежит, тем скорее яд доберется до сердца.

Глубокая Вода сбил мальчика с ног и крепко схватил за руки, а Имя Звезды навалилась на него. Надуа, прижав здоровую ногу ребенка коленом к земле, крепко сжала другую лодыжку левой рукой. Ножом она сделала небольшие надрезы чуть выше укуса. Она высасывала кровь из надрезов и сплевывала ее, пока не подошел Странник с ее мешочком со снадобьями в одной руке и стрелой с раскаленным наконечником в другой. Мальчик лепетал что-то по-испански, но увидев пульсирующий жаром металл, громко закричал.

Не обращая внимания на его вопли, Странник встал на колени рядом с Надуа. Он быстро вонзил наконечник туда, где виднелись следы змеиных зубов. Кожа мальчика уже начала бледнеть и опухать. Жар опалил плоть, прижигая ее и высушивая остатки яда. Мальчик потерял сознание. Надуа присыпала страшную окровавленную рану табачным порошком и приложила лист опунции.

Она села на лошадь, а Странник осторожно поднял ребенка и усадил перед ней. Она поддерживала ребенка руками, пока тот не пришел в сознание. Когда он зашевелился, она зашептала на ухо, стараясь утешить его, те немногие испанские слова, которые знала. Испанский был языком торговли, и среди команчей многие хотя бы немного умели на нем говорить.

— Esta Ыеп, ninito[13]. Успокойся. No te haremos daho[14].

— Dejeme. Dejeme. No me maten,[15] — сквозь слезы повторял ребенок.

— Должно быть, он из тех мексиканцев, что строят дом для торговца, — предположил Странник.

— Что будем с ним делать?

— Оставим у себя. Его помощь тебе пригодится после родов. Он сможет работать вместо тебя.

— Ты примешь его в семью?

— Нет. У нас скоро будет свой сын. — В этом Странник не сомневался. — Если усыновим его, это усложнит жизнь, когда подрастет наш ребенок.

На вид мальчику было лет десять. Под непокорной копной жестких черных волос блестели огромные круглые глаза, ошалело смотревшие на индейцев. На мальчике были линялые коричневые хлопковые штаны, явно на несколько размеров больше. Они были подвязаны на тонкой талии потертой веревкой. Его рубашку усеивали заплаты всевозможных цветов. Каждая заплатка была приложена изнутри, а края дыр аккуратно подогнуты внутрь, из-за чего рубашка казалась замысловатым произведением искусства. Кто-то очень хорошо заботился о ребенке.

Странник привязал его к одному из запасных мулов, и отряд продолжил путешествие, направляясь по-прежнему на север и забирая чуть к западу.

— Куда мы едем? — спросила Надуа.

— К реке Симаррон, чтобы набрать соли. Это всего несколько дней пути. Там целая равнина, покрытая солью. Похоже на снег, который растаял и замерз ледяной коркой. Равнина блестит на солнце. Раз уж мы забрались так далеко на север, не лишним будет заехать и за солью.

— А потом?

— Поедем к Утесу Духов.

— Это к востоку отсюда? — Надуа слышала об этом месте, но никогда там не бывала.

— Да. Я хочу попросить духов о сыне.

— Знахарка как-то рассказала мне, почему тебя назвали Странником. Но я и не думала, что это настолько верно.

— Ты бы предпочла оставаться на одном месте? — Он посмотрел на жену. — Ты несчастлива?

— Да что ты!

Несчастлива? Она целые дни проводила в обществе Странника и ближайших друзей. Она видела, как день за днем понемногу преображается величественная и необъятная местность. Видела, как солнечный свет сменяется наползающей тенью от клубящихся в небе облаков. Как от горизонта приближается ветер, колышущий волнами траву. Она чувствовала его приход — прохладное прикосновение к щекам и волосам.

Далее Ветер и Мрак вели себя точно жеребята по весне. Мрак время от времени взбрыкивал и тихонько ржал, изворачиваясь, чтобы крупом толкнуть Ветер, а та толкала его в ответ. Надуа положила руку на собственный живот и почувствовала, как он начинает набухать. Нет, несчастлива она точно не была!

Надуа стояла, широко расставив ноги, над углублением в полу типи для родов. Она крепко схватилась за шест, чтобы удержать равновесие. Надуа напрягала мышцы, помогая ребенку появиться на свет. Схватки следовали одна за другой. Тавиа Пети, Изнашивающая Мокасины, сидела на корточках рядом, большие квадратные ладони она держала между ног Надуа, чтобы подхватить ребенка и опустить его в выстеленное мехом углубление. Имя Звезды смоченной в холодной воде тряпицей утирала пот со лба сестры. Типи было наполнено ароматом полыни, которую жгли, чтобы очистить воздух.

Надуа часто не хватало Знахарки, но сейчас — особенно. Она пыталась представить себе тихий голос бабушки, утешающей ее, пока ребенок готовился к рождению. И она очень жалела, что у входа не стоит дед, чтобы спросить, какого пола младенец. Они не видели Железную Рубашку с тех пор, как осенью, полгода назад, уехали из деревни. Поэтому снаружи дежурил Странник, расхаживавший взад-вперед в ожидании вестей. Вместе с ним ждали Глубокая Вода и Хромая Лошадь.

— Голова показалась. — Изнашивающая Мокасины была крупной степенной женщиной. Она последовала за ними, когда они покинули деревню. «Каждому племени нужна знахарка, — сказала она тогда. — К тому же мой сын, великий вождь, хочет, чтобы я оставалась дома и помогала его жене с детьми. Я люблю детей, но своих я уже вырастила. Я хочу странствовать, участвовать в набегах. Сорок пять лет я была послушной дочерью, женой и матерью. Теперь хочу побыть кем-нибудь еще».

Надуа сомневалась, что Изнашивающая Мокасины когда-то была послушной, но не стала возражать. Пререкаться с ней не стоило. В племени ее приняли с радостью. Она была сильным шаманом. Полностью ее имя звучало так: Изнашивающая Мокасины И Выбрасывающая Их. Нечасто послушные жены и матери изнашивают мокасины. Она хаживала в походы наравне с воинами, и ее табун по числу голов не уступал иным табунам воинов. Но Надуе не хватало тихого голоса или нежного смеха Знахарки. Руки ее были большие и грубые. Обхождение тоже было грубым. Если ее разозлить, она умела сделать так, чтобы обидчик почувствовал себя провинившимся ребенком. Наверное, ее сын очень обрадовался, когда она решила уехать. А уж невестка так и вовсе была счастлива.

— Вот он… — пробормотала она.

— Мальчик? — Надуа наклонила голову, чтобы разглядеть.

— Он еще недостаточно вылез, чтобы посмотреть. Но будет мальчик. Странник просил меня уговорить духов, чтобы наверняка. — Наверное, потому команчи так истово верили в силу Изнашивающей Мокасины, что она и сама была в ней уверена.

Младенец выбрался из окровавленного тоннеля и упал ей в руки. Она медленно опустила его на шелковистые кроличьи и горностаевые шкурки. На удивление нежно она перекусила и перевязала пуповину.

— Сестра! Это мальчик! — воскликнула Имя Звезды.

Изнашивающая Мокасины неуклюже бросилась к выходу.

— Э-хайт-сма, твой близкий друг! — выкрикнула она.

Снаружи раздался торжествующий возглас и топот нескольких пар ног. Послышался голос Копья, напевно сообщавшего новость, которую тут же подхватили первые барабаны.

Изнашивающая Мокасины, качавшая младенца на огромных руках, коснулась ладонью мокрой щеки Надуа. Прикосновение было кратким, чтобы никто не счел его проявлением излишней нежности. Имя Звезды затолкала свернутую окровавленную пуповину в маленький мешочек, расшитый бисером, чтобы повесить на дерево. Изнашивающая Мокасины понесла ребенка к ближайшему ручью, чтобы искупать. Надуа слышала, как крики ребенка перешли в визг, когда его окатили холодной водой. Она с трудом дошла до груды толстых шкур и устало присела, откинувшись на опору для спины, сплетенную из ивовых прутьев. Имя Звезды протянула ей тряпицу, смоченную в теплой воде, чтобы смыть подсыхающую кровь и околоплодную жидкость.

Вернувшись в типи, Изнашивающая Мокасины натерла ребенка медвежьим жиром и протянула его матери. Он повернулся к ней крошечным личиком и снова заплакал. Изнашивающая Мокасины плотно зажала ему нос толстыми пальцами. Лицо младенца порозовело, потом покраснело, побагровело — он пытался кричать и дышать одновременно. Когда он наконец перестать плакать и задышал нормально, она отпустила нос. Младенец тут же заплакал снова. Она повторила процедуру еще раз, потом еще, пока Надуа не испугалась, что так она убьет ребенка. Когда Изнашивающая Мокасины отпустила нос в третий раз, младенец молчал. Она передала его матери.

— Вот он и исцелился от плача.

— Мне показалось, что он этого урока не переживет.

— Всем так кажется. Вот поэтому-то матерям и нельзя доверять обучение собственных детей.

Надуа посмотрела на покрытую черным пушком голову младенца, тыкавшегося носом в ее грудь.

Имя Звезды бросила в огонь еще немного полыни и начала прибирать типи. Она вынесла шкуру с водой, нагретой для родов. В типи начали заглядывать женщины, желавшие по-восторгаться младенцем. Изнашивающая Мокасины отварила коренья и лук, испекла хлеб на плоских камнях возле костра. Надуа не могла есть мясо во время родов, поэтому понемногу жевала сушеные сливы, когда ее сын сосал грудь. Потом она укачала младенца, тихо напевая ему, пока он посапывал у нее на руках.

Она видела множество младенцев, но ни на одного из них она так не смотрела. Надуа трепетала и ликовала, видя его совершенство. Она приподняла одну его ручку, осматривая крошечные пальчики и ноготки на каждом из них. Затем она взялась за нежную ножку младенца и подергала ее, словно желая убедиться, что все работает. Это будет крепкий, здоровый ребенок.

Спустя три дня Надуа вышла из типи для родов, чтобы искупаться в реке вместе с младенцем. После этого она вернулась к собственному типи. Возле входа была нарисована черная точка, означавшая рождение мальчика. Странник сидел снаружи и курил с Глубокой Водой, Хромой Лошадью и Испанцем. Странник лишь кивнул ей, а вот Хромая Лошадь потянулся к ребенку. От отца обычно не ожидали проявления особого внимания к сыну, а вот дядя или дед мог себе это позволить, и Хромая Лошадь назначил себя дядей. Он подбрасывал младенца на руках, осторожно поддерживая его головку.

— Какой красивый воин! Только поглядите! А когда ты произведешь на свет такого же? — спросил он у Глубокой Воды.

Сам Хромая Лошадь был отцом двух дочерей.

— Через год-другой он будет помогать нам с лошадьми.

— Думаю, он будет готов не раньше, чем года через три-четыре, Хромая Лошадь. — Надуа забрала ребенка и внесла его в типи.

Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела, что на новую колыбельку повешен миниатюрный лук со стрелами, а рядом с ним — копье. Еще там было чучело летучей мыши — на удачу. Летучую мышь она узнала. Ее сделала Изнашивающая Мокасины, и Надуа улыбнулась, представив себе, как женщина с топотом врывается в типи, резко сует эту мышь в руки Страннику и, тяжело развернувшись, с таким же топотом выходит. А Странник, должно быть, все эти три дня делал крошечное оружие, не упуская ни малейшей детали.

Было видно и то, что уборкой он себя не утруждал. За те три дня, пока ее не было, он вместе с их новым рабом-мексиканцем, получившим имя Цо-ме, Найденыш, перевернули типи вверх дном. Рваные мокасины и одежда были свалены в кучу. Одеяла из шкур разбросаны. Возле костра валялась груда обглоданных костей. Повсюду лежали обрывки кожи, ремешки и стружка. Но все равно она была рада снова видеть родные вещи.

Ее красивое серебряное зеркальце висело на шесте. Одежда была развешена на веревке. Вот седло, которое сделали для нее Рассвет и Разбирающая Дом, а на нем — сложенная шкура кугуара. Она увидела испанскую уздечку, украшенную серебром, и расшитые бисером мокасины, которые подарила Имя Звезды.

С помощью Имени Звезды она сделала колыбельку за несколько дней, усердно работая, несмотря на беременность. Она вбивала ровными рядами латунные гвоздики вдоль узких дощечек, образовывавших угол рамы. Мягкая кожа, в которую заворачивали младенца, шнуровалась спереди и была богато расшита бисером и длинной роскошной бахромой. Среди бахромы висели гроздья голубых и белых «лошадиных бусин». Подвески были большие и яркие. Они проделали путь через всю прерию на спине лошади торговца, откуда и получили свое название.

Странник, стоящий у входа в типи, загородил свет, и внутри стало темнее. Надуа подняла сына, чтобы он посмотрел на ребенка. Но тот не стал просто смотреть, а взял его на руки. Пока Надуа готовила еду, он сидел с ребенком возле костра. Он качал его сильными мускулистыми руками и тихим приятным голосом что-то ему напевал. Младенец, казалось, тоже изучал своего отца. Он смотрел на него неподвижным взглядом, пока веки не сомкнулись и он не уснул.

Когда еда уже почти была готова, пришел Найденыш. Змеиный укус на ноге мальчишки заживал быстро, но еще быстрее малыш приспосабливался к жизни среди Народа. Казалось, ему нравится заниматься табуном Странника. Он только что вернулся с пастбища, где поил коней и проверял их привязи. Наклонившись над плечом Странника и чуть приподняв край одеяла, он посмотрел на лицо младенца.

— Похож на отца, — сказал он с серьезным видом.

Найденыш за зиму научился языку Народа, но говорил на нем с легким мексиканским акцентом. На смену его поношенной одежде пришли набедренная повязка и мокасины.

— Садись, — сказала Надуа, взмахнув черпаком.

Странник отыскал мешочек с тертой сухой трухой тополя. Он присыпал ею зад младенца, завернул спящего ребенка в одеяло из кроличьих шкурок и осторожно уложил его в жесткую колыбель из сыромятной кожи. С одного конца она была стянута шнурками, что придавало ей коническую форму. Такая конструкция должна была ночью защищать младенца, лежащего между родителями.

Особых церемоний для первого показа ребенка отцу не существовало, да и отцы Обычно не уделяли много внимания уходу за младенцем и его начальному обучению. Но Странник без единого слова показал свои чувства к новорожденному сыну. Он больше никогда не будет исполнять обязанности матери, но то, что он сделал это однажды, сказало Надуа о многом.

Она подала ему и Найденышу горячее мясо и села между ними, чтобы поесть. На мгновение она задумалась — существует ли сейчас на свете кто-нибудь счастливее нее?

Глава 41

Странник и Надуа лежали вдвоем посреди огненного моря: весь луг пылал сплошным ковром ярко-оранжевых маргариток. Их аромат перебивал все прочие запахи. Она повернулась на бок, положив голову на его плечо и обняв его рукой; их голые ноги переплелись. Рядом с ними к сливовому кусту была прислонена колыбелька их месячного сына. Малыш выглядывал из-под многослойных пеленок, и его большие блестящие глаза, казалось, внимательно изучали все вокруг. Особенно его интересовали птицы, порхавшие над ним и певшие в соседних кустах. Рядом, положив морду на лапы, пристроилась Собака. Она, как всегда, охраняла младенца.

Надуа закрыла глаза и стала глубоко дышать. Аромат цветов был так сладок, что у нее слегка закружилась голова. Она попыталась отделить запахи друг от друга. Проще всего было с яркими оранжевыми цветами. Их было множество, и их запах был очень силен. Эти маргаритки словно прикидывались гардениями. У пушистых красных шариков на лианах тоже был свой особый запах, напоминавший розы. Но остальные — примулы, васильки, клеомы и шпорники, выросшие высотой до пояса, — смешивались в один пьянящий коктейль. Надуа оставила попытки различить их по запаху.

— Куана. Мы назовем его Куана, — пробормотала она, уткнувшись лицом в теплую кожу Странника.

— Куана, Ароматный. — Он попробовал произнести имя вслух. — Если ты хочешь, то пусть так его и зовут.

Такое имя было необычным для мальчика, но Странник не стал спорить с ее решением. В глубине души он чувствовал, что его жена тоже владеет магией и что когда-нибудь она станет такой же умелой целительницей, как Знахарка, и уважаемым шаманом, как Изнашивающая Мокасины. Если она хочет сама назвать ребенка, он откажется от обычной церемонии получения имени. Странник вдыхал аромат ее волос, запах трав, цветов и солнца; гладил длинные золотые пряди, расчесывая их пальцами. Проведя рукой по изгибу ее бедра, он подцепил край задравшегося платья, подтянул его еще выше и запустил руку под подол. Он погладил упругое бедро, нежно перевернул ее на спину и склонился над ней.

— У тебя кожа такая же гладкая и приятная на ощупь, как брюшко змеи, погревшейся на камне под солнцем.

Он задрал ей платье почти до талии и стал рассматривать вьющиеся золотые волосы между ее ног. Они всегда его завораживали. Он поиграл с золотистыми завитками, накручивая их на пальцы. Потом кончиками пальцев провел по внутренней стороне ее бедра. Она лежала тихо, полностью погрузившись в ощущения от его прикосновений, заставлявших содрогаться все ее тело.

— Мой волк… Мой одинокий волк… — пробормотала она.

Она протянула руки и привлекла его к себе, прижавшись губами к его губам. Как и золотые волосы между ног, поцелуй все еще был для Странника чем-то необычным, но ему это стало нравиться. Пока они целовались, он не прекращал ласкать ее. Ее язык исследовал его губы, его зубы, его рот. Она, извиваясь и постанывая в его объятиях, распустила набедренную повязку и принялась ласкать его в ответ.

Мимо кустов, в которых они укрывались, пронесся верхом Найденыш с бандой мальчишек, но Страннику и Надуа больше не было дела до того, заметили их или нет. Закончив, они остались лежать в объятиях друг друга, полусонные и умиротворенные. Надуа уже начала засыпать, когда до них долетело пронзительное ржание с пастбища.

— Это Мрак!

— Знаю. — Надуа вскочила и подхватила колыбельку. — Но на сигнал об опасности не похоже.

Она повесила колыбельку за спину и подтянула ремешки. Странник подобрал лук и колчан, и они побежали через невысокий холм к руслу реки, у которого паслись лошади. Когда Надуа с Куаной и Собакой прибежали на место, Странник уже освобождал от плаценты мокрого и неуклюжего жеребенка и обтирал жидкость с его ноздрей. Ветер еще лежала на боку, а Мрак беспокойно бегал неподалеку. Он подошел поближе, обнюхал сына и стал вылизывать его.

— А ты не спешил, верно? — Странник приподнял одну из длинных тонких ножек жеребенка. Мальчик. Вороной, как и его отец.

Пока они рассматривали жеребенка, из-под хвоста Ветра показалась еще одна плацента — багровая, гладкая и блестящая.

— Двойня!

Надуа пнула кривой ствол поваленного можжевельника, чтобы распугать прятавшихся там скорпионов. Потом она села, пристроила колыбельку Куаны между коленями и посмотрела на кобылу.

— То-то мне показалось, что я насчитала больше четырех ног. И живот у нее был огромным.

Второй жеребенок, кобылка, еще выбирался из оболочки, а первый уже покачивал крупной головой на тонкой шее, стараясь отвернуться от яркого солнца. Он был совершенно мокрым и даже на теплом весеннем воздухе дрожал от холода. Ветер и Мрак принялись вылизывать жеребят, массируя их языками и передавая им свой запах.

Странник и Надуа смотрели на них. Через полчаса жеребята уже должны встать на ноги. Люди хотели убедиться, что с ними обоими все в порядке. Жеребчик подтянул неловкие ноги и попытался подняться. Передние ноги разъехались в стороны, а задние подогнулись. Чуть полежав и собравшись с духом, он решился на вторую попытку.

— Он заменит Мрака, — проговорил Странник, внимательно разглядывая жеребенка. — Он сумеет.

— Мрак может носить тебя еще долгие годы.

— На обучение жеребенка уйдет немало времени.

— Думаешь, он будет не хуже? — спросила Надуа.

— Не знаю.

Жеребенок наконец справился с собственными ногами и торжествующе махнул ушами. Он заковылял к матери и, уткнувшись в нее, едва не упал снова. Он начал тыкаться мордочкой в ее бок в поисках пищи.

Надуа подняла колыбельку Куаны, и они со Странником и Собакой отправились обратно в деревню.

Несколько дней назад прошел дождь, и пологие холмы покрылись насыщенной сочной зеленью. Племя Странника снова пустилось в путь. Длинная колонна вилась среди холмов подобно огромной черной змее, скользящей по зеленому ковру. Сидя на лошади и не прерывая движения, Надуа пережевала кусок вяленого мяса, собрала кашицу и протянула руку вниз, чтобы покормить Куану, ехавшего в колыбельке, повешенной на луку седла. Когда ребенок схватил ртом ее палец, она почувствовала под поверхностью десен твердый бугорок пробивающегося зуба.

Впереди в облаке пыли появился бизон. Он лежал на спине в луже, болтая ногами в воздухе. Вокруг его морды кружился рой потревоженной мошкары. Бизон походил на корабль, возникший из густого тумана. Черная грязь стекала с него, покрывая кожу, обнажившуюся от линьки и трения. На солнце грязь быстро застывала, и образовавшаяся корка защищала зверя от насекомых.

Стоял ранний август, конец брачного сезона, и быки были особенно агрессивны. Этот же, уставившись на них выпученными глазами, громко замычал, а потом развернулся и неуклюже ускакал. Странник не стал его догонять — бык был старым. Его ноги были чуть больше обычного сдвинуты вперед и зад сильнее нависал над землей. Задние ноги были искривлены у скакательных суставов. С таким будет нелегко справиться. К тому же воины вдоволь поохотились по дороге — вьючные животные были нагружены мешками с бизоньими языками и нежными кусками мяса. Вечером они пожарят на кострах мясо на ребрах. Они станут есть сочные языки и запекшийся сладкий костный мозг. У Надуа потекли слюнки в предвкушении пиршества. Мяса у них было больше, чем они сами могли съесть, потому что им нужно будет делиться: они ехали на встречу с Хосе Пьедадом Тафойей и его команчеро.

— Похоже, твоим воинам нравится играть в «петуха», Странник. — Хосе Тафойя вальяжно откинулся на лежащее на земле седло и наблюдал за состязаниями.

Если не считать нескольких новых шрамов на лице и на руках, он почти не изменился с тех пор, как впервые привел на Столбовую равнину несколько нагруженных мулов и не пошел следом за команчами. Как и многие его люди, Хосе был одет в кожаные штаны, разрезанные по бокам и натянутые поверх мешковатых белых хлопковых подштанников. Колесики на его шпорах были весьма внушительных размеров и звякали при ходьбе.

— Я бы и сам не прочь попробовать, — ответил Странник.

— Тогда тебе лучше поспешить. Мы взяли с собой не так уж и много цыплят.

Внизу, на ровном дне узкой долины, команчеро учили индейцев правилам игры. Много времени это не заняло — правила были простыми. Петуха закапывали по шею в песок, и всадники должны были на всем скаку выдернуть его. Игра продолжалась недолго, потому что команчи почти не промахивались. Правда, чаще всего торжествующий игрок уезжал, держа в руке лишь голову, а запас петухов был ограничен.

Хосе встал, сложил ладони рупором и крикнул своему помощнику:

— Чино! Научи их играть в колео!

Усевшись, он объяснил:

— В эту игру играют спешенными. Так у моих людей будет хоть какой-то шанс против твоих воинов.

— А как в нее играют?

— С быком. Чем злее, тем лучше.

Он снова встал и прокричал:

— Не этого! Приведи Эль-Браво. Этот — неженка! Как котенок!

Потом по-испански и жестами он объяснил Страннику:

— Цель в том, чтобы догнать быка и свалить его с ног. Но валить его разрешается, выкручивая хвост, пока бык не потеряет равновесие. Конечно, иногда бык сам может побежать за тобой. Я в прошлом году так потерял троих. Быки рогами вспороли им животы. Как у тех грибов, что растут после дождя на сырой земле: хлоп — и все вокруг в крови. Зато я прекрасно провел время, утешая их вдов.

— Хо-сей. — Страннику это было непривычно, ведь он предпочитал сначала говорить о деле, а потом уже переходить к байкам. — Я ищу новые пистолеты, которые есть у техасцев. Те, что стреляют много раз без перезарядки.

— Я такие видел. Заряжаешь их в воскресенье и стреляешь всю неделю. Их трудно найти. Возможно, мне удастся привезти их тебе в следующий раз. Если ты снабдишь меня лошадями и скотом из Техаса. Их можно выгодно продать в Новой Мексике, друг мой. Сколько бы ты ни угнал, я всегда найду им применение.

Худой смуглокожий торговец сложенными губами показал на запад, в сторону мексиканской провинции. Показывать так было проще, чем выпутывать руки из-под серапе[16], поэтому движение быстро вошло в привычку у всех мексиканцев и пуэбло.

— Ты в этой поездке встречал пенатека? — спросил Странник.

— Конечно. Наши лучшие покупатели. — Хосе рыгнул и почесал в паху. — Они стали чаще покупать виски. Если нужно, у меня тут в холмах немного спрятано. Все как обычно — когда будем готовы пуститься в путь, ты платишь, и пара моих людей на самых быстрых лошадях отведет вас к нему. Это не потому, что я вам не доверяю, брат мой. Просто мы знаем, в какое возбуждение ваш народ приходит, когда пьет виски. Иногда совсем с ума сходит.

— Нам не нужна твоя глупая вода. — Странник снова раскурил трубку.

К ним присоединились Глубокая Вода и Хромая Лошадь.

— Хо-сей, — сказал Глубокая Вода, растягиваясь на земле рядом с ними и протягивая руку за трубкой, — какие новости с юга?

— Техас стал частью Соединенных Штатов. — Тафойя долго подбирал слова, чтобы объяснить индейцам понятия границ, политической организации и аннексии. — Великий Белый Отец из Вашингтона заключил договор с Отцом из Остина. Теперь они — одно племя. Любой, кто воюет с техасцами, воюет и с Соединенными Штатами. Это относится и к Мексике. Великий военный вождь Соединенных Штатов отправился на Рио-Гранде. Там собираются техасские солдаты для набега на Мексику. Говорят, пойдет даже Эль-Дьябло Хейз со своими рейнджерами. А для обозов армии понадобятся все лошади, которых только можно достать. После вас у техасцев почти ничего не осталось.

— Пока техасцы будут в Мексике, мы угоним их скот и продадим им же, — проворчал Хромая Лошадь.

— Все не так просто, брат, — ответил Хосе. — Соединенные Штаты сильнее, чем техасцы.

— Даже дети сильнее, чем техасцы, — презрительно бросил Глубокая Вода.

— Соединенные Штаты пришлют солдат, чтобы защищать поселения.

— Пусть присылают, — сказал Странник. — Я видел на севере этих солдат в синих куртках. Они ходят повсюду, словно стая соек. Бах! Они стреляют из пушки вечером, и все знают, где их искать. Бах! Они снова стреляют из пушки утром, и мы знаем, что они все еще на месте. А на случай, если мы перепутаем их пушку с раскатами грома, они весь день трубят в трубы. У синих курток есть новые пистолеты вместо тех старых бесполезных ружей? — Казалось, Странник был готов тут же пуститься на их поиски, если это так.

— Не знаю. Но у меня есть одна из тех блестящих медных труб, в которые они дуют. С радостью уступлю ее за двух лошадей.

— Хо-сей, — проворчал Хромая Лошадь, — за двух лошадей ты и собственную мать уступишь.

Странник улыбнулся в ожидании ссоры. Он по собственному опыту знал, что не стоит лишний раз упоминать мать Хосе. Но на этот раз Тафойя смолчал и продолжил передавать новости:

— Послы Великого Белого Отца Соединенных Штатов встретились со Старым Филином, Пахаюкой и Санта-Аной. Старый Филин теперь уехал далеко-далеко, в типи Великого Отца в Вашингтоне.

— А где этот Ва-син-тон, Хо-сей?

— Alii esta. Lejos.[17] — Тафойя вновь сложил губы и кивнул, на этот раз на восток, будто Вашингтон лежал где-то в землях уичита.

— Нокона, Странник, брат мой… Говорят, у тебя родился ребенок, сын. Теперь тебе больше не нужна желтоволосая. Я дам за нее хорошую цену…

Хосе увидел, как Странник окаменел и его суровые черные глаза начали наливаться гневом. Он слишком яростно и ревностно защищал эту женщину, будто это была призовая лошадь.

— Amigo[18], — Хосе поднял узкую ладонь в знак примирения, — я только пошутил. Мне все равно нечем больше торговать. Твои женщины забрали все. Они едва не затоптали Чино — так спешили добраться до фургонов. Они меня совсем разорят, пользуясь моей добротой…

— Чтобы затоптать Чино, придется затоптать и его мачете, — заметил Глубокая Вода. — И никому не нужна твоя доброта. У тебя кусок свинца вместо души, и ты с радостью продал бы ее по выгодной цене.

— А Хромая Лошадь ее бы купил. Эх… Почему моя душа не из свинца? — Хосе обернулся к Страннику. — Я потом загляну в твое типи, чтобы посмотреть на сына. Говорят, он такой же красавчик, как и отец.

— Осторожно, Странник. Он может попытаться украсть малыша Куану и продать его пауни, — предупредил Хромая Лошадь.

— Он не посмеет, — ответил Глубокая Вода. — Тогда ему придется иметь дело с Изнашивающей Мокасины и ее топором.

— Ну если там Изнашивающая Мокасины, то твой сын в полной безопасности, amigo. Как-то раз она решила, что я ее надул, и едва не переломала мне все кости лопатой, которую я сам же ей только что и продал.

Мужчины встали и, потягиваясь, направились к лагерю. Индейские воины и мексиканцы устали дразнить Эль-Браво и тоже постепенно подтягивались к кострам, на которых готовилась пища. Испанец осторожно поддерживал свою окровавленную руку. От крепкого запаха кофе в животе у Странника заурчало. Их ожидали целые груды хрустящих ребрышек и языков. Каждому мужчине предстояло съесть не менее пяти фунтов мяса, а затем улечься возле костра и беседовать до рассвета.

Женщины соберутся вокруг своих костров и станут рассматривать картонные карточки Хосе с образцами бус разных цветов и размеров. Долгими часами они будут обсуждать их, кутаясь в привезенные им грубые тяжелые одеяла — темножелтые, коричневые и в синюю полоску. А потом начнут радостно хвастаться новыми украшениями и кухонной утварью. Это будет веселая ночь.

По всему лагерю, раскинувшемуся на несколько акров, кипела жизнь. Женщины племени Странника складывали типи, крича, смеясь и соревнуясь, кто управится с работой раньше. «Наверное, побились об заклад на свои покупки», — подумал Странник. Огромные покрышки типи были расстелены по земле рядом с грудами кожаных коробок для еды, мешков, раскрашенных бизоньих шкур, домашней утвари из кости и рога, топоров, котелков, похожих на конверты мешков для одежды и сотен прочих вещей. Посреди шума и неразберихи терпеливо ждали лошади, потряхивая ушами и отгоняя слепней. Их хозяйки привязывали к бокам животных шесты волокуш и грузили им на спины вещи.

Детей сажали на других лошадей, а тех, кто поменьше, покрепче привязывали к седлам. Некоторых детей помещали в плетенные из ивовых прутьев клетки, установленные на волокушах. Мальчики постарше носились туда-сюда, уворачиваясь от старших. Некоторые воины, раскрашенные и увенчанные перьями, скакали на лошадях по снимающейся со стоянки деревне, иногда по двое-трое в ряд, хвалясь резвостью своих лошадей.

Собаки искали любую оставшуюся тень и прятались в ней, тяжело дыша. Иногда одна из них с лаем начинала носиться, поджав хвост, случайно кем-нибудь отдавленный.

Команчеро тоже собирались в путь. Они поднимали тяжелые вьюки, опираясь на колени и используя руки и тела в качестве рычага. С кряхтением, криками и проклятиями они взваливали мешки на спины мулов. Потом, упираясь ногами в бока животных, затягивали широкие ремни, сплетенные из морской травы, пока те не обхватывали поклажу не хуже женского корсета. Они завязывали ремни вьючных седел под хвостами животных, чтобы зафиксировать груз и не дать ему съехать вперед. Эти ремни грубо впивались в тела животных, и многие из них оставляли кровавые следы.

Теперь Тафойя был обладателем нескольких неуклюжих телег, о которых мог только мечтать семь лет назад, когда сидел в типи Имени Солнца и торговался за белоглазую женщину по имени Рэчел. Он вспоминал ее даже с некоторой теплотой, ведь именно ей он в значительной степени был обязан своим успехом. Ей и тому выкупу, который за нее получил.

Повсюду слышались крики, ругань и пение, щелчки хлыстов или стук крепких палок по бокам мулов. Мычали быки и оглушительно скрежетали оси телег. Сквозь эту какофонию до Странника доносился нежный звон колокольчика мадрины — кобылы, поставленной во главе каравана.

— Que lio, amigo mio — ну и бардак, друг мой! А мадрина стоит себе спокойнехонько. Тебе тоже стоит завести такую мадрину для своих табунов.

— Конечно. И рассказать всем, где мои лошади, чтобы их легче было угнать.

— Я серьезно, Странствующий. Мулы ее просто обожают. Они пойдут за ней куда угодно. Мулы бывают до жути привязчивы. В этом смысле они как женщины. Могут удостоить своей привязанностью кого угодно, даже того, кто им совсем не ровня. И тогда берегись, человече. И не пытайся их изменить. Их любовь непоколебима, как скала. Я видел мулов, влюбленных в жеребят, в собак, в бизоньих телят… Как-то раз — даже в утку!

Странник рассмеялся.

— В самом деле! Целый табун повсюду следовал за уткой. Эти замечательные животные похожи на женщин: упрямые, верные, глупые. Совсем как они! Чино! Всыпь палок этому чертову мулу! — Хосе властным жестом указал на животное костяной рукоятью своего хлыста. — Вон тому! Как следует!

Он снова обернулся к Страннику:

— Но, как и женщины, они становятся избалованными, ленивыми, если не колотить их время от времени. Мои люди готовы ехать.

Тафойя протянул жилистую правую руку, и Странник обхватил ее чуть ниже локтя. Тафойя ответил тем же и по обычаю команчеро левой рукой хлопнул его по плечу. Потом, привстав на цыпочки, он сграбастал Странника в объятия, приложившись к его щекам сначала одной щекой, потом другой.

— Когда мы снова увидимся, Хо-сей?

— В это же время на будущий год, amigo. — Он задумчиво осмотрел окружающие утесы. — И на будущий год я устрою там, на скале, небольшую пещеру. Сделаю в ней кладовку с решетками на окнах и навесом. Так мои товары будут защищены от дождя и, скажем, от койотов. И тогда я смогу торговать с другими племенами. И не забудь, что я говорил про лошадей, мулов и скот, jefe[19]. Угони побольше скота. Если приведешь скот, я привезу тебе оружие.

— Не просто оружие — многозарядное оружие.

— Я понял, дружище. Да хранят тебя Господь, Святая Дева и угодники! — крикнул Тафойя и сорвался вслед за своим пестрым караваном, на прощание взмахнув рукой и изобразив что-то, отдаленно напоминающее крест.

Странник поехал искать Надуа. Она вместе с Найденышем как раз нагружала последнего вьючного мула. Гнутые деревянные рамы вьючного седла сидели на кожаных подкладках так плотно, что подпруга даже не требовалась. Найденыш передавал Надуа вещи, а она плотно крепила их к седлу. В четыре руки работа у них спорилась. Весь процесс переезда был отработан до мелочей. Они знали, как лучше всего разместить во вьюках любую мелочь.

Копье медленно вел коня через лагерь, выкрикивая походные распоряжения. Странник был так занят разговорами с Тафойей и другими торговцами, что даже не успел сказать Надуа, куда они направляются. Теперь он ехал рядом с ней во главе колонны, покидавшей Кэш-Крик. Она, как обычно, везла его копье и щит.

— Копье говорит, мы едем к Пиз-Ривер, — сказала она.

— Да. Думаю, там мы будем охотиться этой осенью. Эти места находятся между землями квахади и тенава. И там есть бизоны.

— Там красиво.

— Значит, ты согласна?

— Конечно! С чего бы мне не соглашаться?

— Вдруг тебе хочется в другое место, получше.

— Нет. Мне везде хорошо, если ты со мной. Да и я, наверное, повидала уже все места от Симаррона до Мексики.

— Наверное, все дело в том, что я люблю странствовать, — улыбнулся он. — Ноу меня есть и другие причины.

— Какие еще причины, кроме того, что ты ищешь собственные земли и любишь странствовать?

— Я боюсь, что однажды торговцы найдут тебя и попробуют увезти. Или расскажут солдатам. Я хочу сделать так, чтобы им было как можно труднее тебя забрать.

— Никто меня не заберет. Обо мне уже давно все позабыли. Но у меня к тебе есть одна просьба.

— Какая?

— Я хочу зимовать со своей семьей, с племенем Пахаюки. Я хочу снова повидать Разбирающую Дом, Знахарку и Рассвета. И Ищущую Добра с Лаской. Я хочу показать им нашего сына.

— Этой зимой мы встанем лагерем вместе с ними.

Глава 42

Странник рассматривал изображения, грубо нарисованные углем на сложенном куске коры, который он нашел на самом большом из тополей. Тот был вставлен в зарубку, оставленную топором.

— Пахаюка собирается встать лагерем на Канейдиен. Это хорошо. Если зимой станет скучно, можно грабить караваны, идущие в Санта-Фе.

— А вот и следы. — Надуа спешилась, чтобы получше рассмотреть отпечатки копыт на краю перепаханной тропы, оставленной кочующей деревней. — Они были здесь всего два дня назад, утром.

Она провела рукой по примятой копытами траве, к которой пристал песок. Тонкий сыпучий слой песка означал, что трава была влажной от утренней росы, когда были оставлены следы. А с позапрошлого утра не было ни дождя, ни росы.

— Пахаюка все еще ездит на своем гнедом — том, что с большими копытами, — сказала Надуа. — Но долго тот не протянет. Он уже начинает беречь переднюю левую ногу.

Надуа разглядывала следы сквозь слезы. При виде округлых отпечатков в мягком песке нахлынули воспоминания. Она знала отпечатки этих копыт так же хорошо, как стежки швов на покрышке своего типи.

Когда они въехали на место оставленной стоянки, то сразу стало ясно, что последними здесь разбивали лагерь команчи, хотя кайова тоже предпочитали ставить подобные типи. Отверстия для дыма были пятнадцать дюймов в поперечнике вместо двадцати четырех, и на месте каждого типи четыре ямки в земле, оставленные основными шестами, были больше, чем остальные три. По тому, как расположены шесты типи, Надуа могла издалека определить, принадлежит стоянка кайова или одному из племен команчей. Когда женщины кайова укладывали шесты поменьше на три более толстых, те образовывали вокруг дымового отверстия спираль. Шесты в типи команчей группировались между четырьмя основными.

Надуа пустила лошадь галопом и обогнала Странника.

— Ты куда, женщина? — крикнул он ей вслед.

— Я хочу скорее их увидеть. Поспешим!

Он рассмеялся и чуть сжал коленями бока Мрака. Конь легким галопом пустился вдогонку, и остальной отряд ускорил шаг. Странник поморщился, подумав о предстоящих днях пути. Торопясь добраться до места, Надуа и Имя Звезды по утрам станут разбирать типи еще до того, как он, Глубокая Вода и Волчья Тропа проснутся. Да уж, пока они не встретят племя Пахаюки и свою семью, покоя не жди!

— Имя Звезды, давай! — крикнула Надуа и помахала руками. — Они всего в двух днях пути от нас!

Имя Звезды пустила лошадь галопом, и они вдвоем понеслись по холмам наперегонки — гривы и хвосты лошадей так и развевались на ветру.

Надуа встала Ветру на спину.

— Даю тебе фору! — крикнула она Имени Звезды.

Странник лишь качал головой, глядя, как они исчезают вдали.

Надуа была хорошей матерью и не оставляла сына, но сегодня за Куаной приглядывала Изнашивающая Мокасины и ребенок ехал на ее лошади. Скоро он уже достаточно повзрослеет, чтобы ездить привязанным к седлу собственной лошади.

Стайка женщин и девушек, собравшаяся возле типи Разбирающей Дом, в этот раз была больше обычного. Все они говорили, что пришли поработать, но как раз о работе-то и думали меньше всего. Шитье сиротливо лежало на шкурах, расстеленных вокруг. Шила были воткнуты в незаконченные швы. Скребки покоились на недовыделанных шкурах. Теперь скребки были в основном металлическими, как и шила с иглами, а у некоторых женщин одежда была сшита из сине-белого полосатого тика и красного ситца, привезенных торговцами. Блузы быстро мялись и пачкались, но женщинам нравились их яркие цвета.

Большинство из них сидело вокруг малыша Куаны. Тот был просто без ума от свалившегося на него внимания. Он со смехом подползал к кому-нибудь и садился прямо в красную пыль, теперь густо покрывавшую его голый зад. Когда он протягивал пухленькие ручонки и улыбался, перед взглядом его блестящих синевато-серых глаз не мог устоять никто. Его передавали с рук на руки, не забывая сказать при этом, какой он красавец.

Когда он устал ползать, восьмилетняя Ласка помогла ему встать, и он тут же с радостным криком опрокинулся назад на ближайшие гостеприимные колени. Ласка помогала ему подняться, и он повторял трюк, пока все женщины не начали смеяться вместе с ним. Его смех был таким заразительным, а ласковое солнце таким пьянящим! В эти дни стояла необычно мягкая для декабря погода.

Надуа, Черная Птица, Имя Звезды и Ищущая Добра наблюдали за Разбирающей Дом. Они ждали, пока та закончит наносить контуры рисунка на покрышку типи Надуа. Покрышка была накинута на раму из шестов, чтобы изображение выглядело точно так же, как оно будет выглядеть после установки типи. Пользуясь очищенной от коры ивовой веточкой вместо линейки и узким плоским куском кости вместо кисти, Разбирающая Дом тщательно прорисовывала черной краской линии, выдавленные на коже заостренной палочкой.

Надуа стояла рядом с флягой воды, которой поливала шкуру, пока мать работала. Знахарка подогревала на огне воду, в которую сыпали цветной порошок, — горячая краска лучше впитывалась. Она на ощупь находила хворост и подкладывала его в огонь, проверяя жар костра ладонью.

— Готово… — Разбирающая Дом отступила, чтобы взглянуть на работу. — Помогите снять.

Остальные ухватились за край тяжелой покрышки, стащили ее на землю и расстелили. Пока сохла черная краска, женщины размешивали желтый порошок в жидкую кашицу. Этой краски понадобится немало, чтобы заполнить огромное солнце, контуры которого нарисовала Разбирающая Дом. Краску разливали куда придется — в чугунные сковородки, в большие черепашьи раковины, в роговые чашки, в бурдюки из бизоньих желудков. Солнце было пяти футов в поперечнике, и от него в четырех направлениях отходили пучки черных линий. По кругу между прямыми линиями были начерчены ломаные, обозначавшие солнечные лучи. Кисть каждая из женщин выбирала по собственному вкусу. Черная Птица всегда делала ее из жеваной ивовой ветки. Надуа же больше нравилось рисовать концом тазовой кости. Благодаря ее пористой структуре краска ложилась гладко. Разбирающая Дом заполняла большую площадь рисунка, выдувая краску через полую кость. Имя Звезды и Ищущая Добра энергичными движениями втирали ее во влажную кожу пучками бизоньего волоса.

Изнашивающая Мокасины и Знахарка делали клей, который должен был закрепить краску на влажной шкуре. Возле них лежала огромная охапка листьев опунции, которые они давили между плоскими камнями. Стекавший липкий сок после высыхания должен был придать рисунку блеск и защитить его от воды. Заслоняющая Солнце, первая жена Пахаюки, была слишком грузной, чтобы наклоняться над покрышкой, поэтому свою работу она делала рядом со Знахаркой и Изнашивающей Мокасины. Она нанизывала на длинный кожаный ремень крошечные высушенные оленьи копытца. Надуа собиралась подвесить их на самый длинный шест типи, чтобы они весело постукивали на ветру.

За работой женщины говорили без умолку — нужно было обменяться новостями за два года, и они старались не терять времени. Слушая их, Надуа чувствовала себя так, будто никогда не покидала деревню матери. Ей казалось, что она осталась такой же частью этой жизни, какой была и раньше.

— Сегодня приехал дозорный из племени Старого Филина, — сказала Разбирающая Дом. — Они скоро придут и встанут лагерем вместе с нами.

— Значит, он вернулся из поездки в дом Великого Белого Отца в Ва-син-тоне?

— Да. Говорят, он несет неслыханную чушь. Санта-Ана даже грозится сменить ему имя на Исоп — Лжец. Но рассказывает он интересно. Зимой скучать не придется. — В волосах Разбирающей Дом появились тонкие, словно прочерченные карандашом, серебряные линии, но в остальном она ничуть не изменилась. — Весной Старый Филин, Санта-Ана и Пахаюка согласились встретиться с вождями из Ва-син-тона. Мы получим новые подарки.

При мысли о таких активных связях с белыми Надуа стало не по себе, но она промолчала.

— Останетесь на зиму с нами, Надуа? — спросила Ищущая Добра.

— Разумеется.

— Ничего не разумеется, — откликнулась Знахарка. — Говорят, вы, нокони, нигде не задерживаетесь больше чем на день-два.

— Нокони? — одновременно переспросили Имя Звезды и Надуа.

— Да. Ты разве не слышала, внучка? Так называют ваше племя — «странники».

— Странники — нокони… Мне нравится, — сказала Имя Звезды. — Нам подходит. Нас называют нокони.

— Я слышал, — ответил Странник.

По другую сторону занавеса из шкур, разделявшего типи, слышалось глубокое дыхание Найденыша. После всех трудов и многочасовых скачек и игр с другими мальчишками он легко засыпал по ночам.

— Золотая моя, мне, как всегда, не сидится на месте. И другим воинам тоже. Мы собираемся напасть на караваны, которые идут вдоль Канейдиен. Может быть, они везут те самые новые ружья.

— Я пойду с тобой.

— А как же наш сероглазый малыш? Ты бросишь нашего сына?

— Брошу?! — Надуа положила ладонь на спину Куаны, спавшего между ними на животе. — Да я и так не всегда знаю, где он. Ласка все время упрашивает отпустить его с ней, и они играют почти весь день. А Разбирающая Дом с трудом отрывает его от Изнашивающей Мокасины. Они со Знахаркой отправляются собирать травы, а он едет на лошади с кем-нибудь из них. Найдется немало женщин, желающих о нем позаботиться. Да и Имя Звезды беременна и после этого набега какое-то время не сможет покидать лагерь.

— Я не говорил, что Имя Звезды тоже может пойти.

— Конечно же может! Она ведь моя сестра! И стреляет она лучше Тощего Урода.

— Только больше никому этого не говори.

— А разве не так? Да и я стреляю лучше!

— Да, это верно, — вздохнул Странник. — И почему я не женился на Красноногой? Она-то не упрашивает Бизонью Мочу взять ее в набег. И никогда не обгоняет его в беге.

Надуа легонько стукнула его кожаной подушкой:

— Ты тогда наступил на колючку.

— Мне тоже хочется думать, что только поэтому ты и победила. Хорошо. Только по возможности держись за спинами воинов.

— Странник, не беспокойся. Никто меня у тебя не украдет.

— Пока я жив — никто.

Караванщики наводили порядок после переправы через болото возле одного из притоков Канейдиен. Последний фургон — синий кузов с ярко-красными колесами в пурпурно-бурых пятнах грязи — катился с берега к броду. Берег был таким крутым, что казалось, будто фургон вот-вот опрокинется вперед. Тормоза буквально впились в колеса с пронзительным скрежетом.

Те, кто переправился, пытались вытащить свой фургон из грязи, перемешанной другими повозками. Одни раскидывали лопатами красный песок и лежавшую под ним голубую глину, покрывая все вокруг пурпурной грязью, и, стоя по колено в густой жиже, с проклятиями и кряхтением упирались плечом в огромные колеса. Другие срезали кусты и бросали ветки перед телегами, чтобы дать колесам более надежную опору.

По меркам Санта-Фе, это был небольшой караван, последний перед наступлением зимы, ледяное дыхание которой заставит забыть о торговле до весны. Караванщики спешили — им не терпелось доставить одиннадцать огромных питтсбургских фургонов в безопасный Канзас-Сити. В каждый из этих фургонов было впряжено по десять или двенадцать мулов, и каждый фургон вез по пять тысяч фунтов груза.

Домашняя утварь и рулоны тканей, привезенные на запад, уже были обменяны на меха, древесину и серебряные и золотые самородки с новых россыпей к югу от Санта-Фе. У менее опытных торговцев при себе были еще и неходовые товары, оставшиеся нераспроданными к концу торгового сезона. Кроме того, каждому человеку для двухмесячного путешествия требовались припасы: по полсотни фунтов муки и копченого мяса, десять фунтов кофе и двадцать — сахара, плюс бобы, соль и твердые плоские хлебцы, которые некоторые называли сухарями.

За телегами тянулась вереница запасных мулов, то и дело пытавшихся украдкой отщипнуть пучок дикой ржи или пожевать мескитовых бобов. Их неподкованные копыта уже стерлись и начали скользить на траве. Гремели хомуты и цепи, позвякивали колокольчики, щелкали хлысты — каждый из погонщиков норовил занять место в голове колонны. Никто не хотел тащиться в хвосте, задыхаясь от пыли и увязая в грязи, перепаханной колесами и копытами впередиидущих.

— Готовы! — один за другим кричали те, кто мог тронуться в путь немедленно.

— В колонну! — Старший по каравану пытался поддерживать порядок, но это было неблагодарное дело — каждый полагал, что старшего выбирают только для грязной работы и командования кем угодно, но только не им.

— Строиться! Раз, два, три! — В воздухе зазвенели крики погонщиков.

Защелкали ружейные выстрелы — это ехавшие в голове стреляли по гремучим змеям, ползшим вдоль караванной тропы. К борту одного из фургонов была прибита кожа — выдубленная, туго натянутая, цвета темной меди. Человеческая. Этому каравану уже доводилось сталкиваться с индейцами либо в этой поездке, либо на пути из Канзаса.

С высокого гребня, протянувшегося вдоль Канейдиен, Странник со своим отрядом наблюдал за растянувшейся на несколько миль вереницей фургонов. Их вздымающиеся белые тенты покачивались на холмах, словно паруса в океане. Воины были готовы к встрече. Они подвязали вверх хвосты коней и обернули накидки вокруг поясов. Каждый был раскрашен и вооружен копьем и топором. Щит, лук и стрелы были наготове. Винтовки, у кого они были, свободно лежали на сгибе локтя. Никто не разговаривал. Каждый знал, что нужно делать. Они уже делали это сотни раз. Странник сжал в зубах боевой свисток, готовясь дать сигнал к атаке. Время для нее было выбрано идеально. В его отряде — полсотни воинов против двадцати пяти белых. К тому же люди там, внизу, были слишком заняты своими фургонами и грязью и даже не замечали индейцев, ожидавших на гребне под прикрытием густых кустов. Костяной свисток Странника издал короткий пронзительный сигнал — крик атакующего орла.

Отряд с боевыми кличами атаковал плотным клином, стремительно налетев на противника со склона. Надуа и Имя Звезды, охваченные общим возбуждением, мчались за остальными и громко кричали. Торговцы поняли, что ставить фургоны в круг для обороны уже поздно. Они лихорадочно стаскивали на землю ящики, бочки и тюки — сколько успеют — и с криками укрывались за ними.

От переливистого боевого клича команчей волосы на головах врагов вставали дыбом, сердца бешено колотились, а скот в панике разбегался. И в этот раз клич тоже не подвел. Вокруг фургонов творился кромешный ад.

— Черт! Парни, я сломал шомпол! У кого есть запасной?

— У меня ствол забит!

— Черт меня побери! — Лен Уильямс перевернул винтовку вверх ногами и принялся ее трясти. — Я загнал пулю в ствол, а порох не засыпал!

Ему не впервой было сталкиваться с команчами, но каждый раз приходилось понервничать.

В общей суматохе командовать пытался каждый. Но это было бесполезно — ничего нельзя было расслышать сквозь вопли индейцев, стук копыт, ржание мулов и ружейную трескотню!.

Большая часть воинов образовала огромное кольцо и носилась вокруг фургонов, все больше сжимая оцепление, пока часть всадников не оказалась на расстоянии выстрела. Индейцы свешивались с коней, укрываясь от огня противника, и стреляли из-под шей животных. Выскочив за пределы досягаемости пуль, они перезаряжали на скаку оружие. Воины Странника дразнили караванщиков. Они скакали, сидя на конях задом наперед, или вставали в седлах, показывая противнику неприличные жесты и выкрикивая оскорбления и вызовы на бой.

Семнадцатилетний брат Имени Звезды, Волчья Тропа, не утерпел: оторвавшись от кольца всадников, он устремился прямо к фургонам сквозь неровное желтоватое кольцо порохового дыма, опоясывавшее баррикаду из ящиков. Его клич больше походил на тявканье щенка, которому наступили на хвост, но в сторону он не отклонился. Повиснув на противоположном боку своего коня, он промчался вдоль баррикады и присоединился к остальным. Потом дважды повторил этот трюк.

На последнем заходе он свесился с открытого бока коня и, вытащив нож из-за пояса, срезал хвост одного из мулов. С торжествующим воем, размахивая над головой окровавленным трофеем, он присоединился к кружащимся всадникам.

Пока остальные отвлекали караванщиков, Странник и Глубокая Вода с небольшим отрядом поехали осматривать последний фургон, застрявший по ступицу колеса в грязи и стоявший теперь в ручье. Погонщики бросили его при первых же звуках боевого клича и спрятались под стоявшими впереди фургонами.

Теперь Странник обшаривал фургон в поисках оружия. Найдя старую винтовку, он отдал ее Надуа. Та терпеливо ждала, будто вокруг не происходило ничего необычного. Остальные начали перегружать товары на запасных животных, которых привели Имя Звезды и Надуа. Потом Странник осмотрел поле боя.

Дело явно шло к затяжной перестрелке, и если она будет продолжаться, другие воины могут последовать безрассудному примеру Волчьей Тропы и кто-нибудь из них может погибнуть. Потерять воина было намного хуже, чем вернуться без скальпов. К тому же отряд уже захватил богатую добычу и запасных мулов и лошадей из табуна торговцев. Пора было уходить.

— Странник! — позвала его Надуа из фургона, который помогала разгружать. — Что делать с этим?

В каждой руке она держала по бледно-желтому бруску металла — золота в слитках.

— Оставь! Слишком мягкое, чтобы лить пули. А вот свинец возьми!

Увидев, что женщины вместе с Глубокой Водой закончили работу, он снова дал короткий сигнал. Волшебный круг воинов начал распадаться. Следом за Волчьей Тропой они двинулись к холмам на юге и дальше в сторону Столбовой равнины.

Лен Уильямс наблюдал за их отходом в подзорную трубу. Вокруг раздавались облегченные возгласы караванщиков. Компаньон Уильямса внимательно посмотрел на него:

— Чего ты там высматриваешь, Лен? Думаешь, краснопузые вернутся?

— Нет, думаю, они ушли, Билл. Но вот погонщики у них какие-то странные. Кажется, это были женщины, и одна из них, похоже, белая. Пожалуй, готов поклясться, что она белая.

— Как думаешь, кто она?

— Не знаю. Но мой сосед из графства Лаймстоун все еще разыскивает свою крошку-племянницу. Ее угнали… лет десять назад, а то и больше. Ее звали Паркер. Синтия Энн Паркер. Ходят слухи, что ее видели в этих краях.

— Ха! Да команчи уже столько детей украли, что у них, наверное, половина племени белые.

— Пожалуй, ты прав. — Уильямс повернулся, чтобы пойти помочь с погрузкой фургонов. — Но все же не вредно будет рассказать об этом Джеймсу Паркеру, когда увидимся с ним.

Стояла середина марта тысяча восемьсот сорок шестого года. Надуа сидела перед своим типи и скребла шкуру. Собака, постаревшая уже настолько, что при кочевках всегда ездила на волокуше, нежилась под утренним солнцем. Время от времени она переползала вслед за пятном солнечного света, медленно двигавшимся вдоль изгороди из срезанных кустов, поставленной для защиты типи от ветра.

Куана играл в одну из своих любимых игр — на кривеньких ножках он подходил к Собаке и падал ей на спину, обхватывая ее руками, от чего у животного перехватывало дух. Со страдальческим вздохом Собака вставала, стряхивала с себя ребенка, переходила на другое место и, свернувшись как можно плотнее, укоризненно смотрела на Надуа. Куана смеялся и ковылял за ней. Ребенок постоянно требовал внимания, и Надуа обрадовалась, увидев Ласку.

— Ласка, спаси Собаку. Боюсь, она скоро не выдержит и укусит его.

Ласка подняла Куану на руки. Годовалый малыш был велик для своего возраста, грозя вот-вот стать неподъемной ношей для девятилетней девочки.

— Таме-ци, любимый братишка, хочешь послушать рассказ о том, откуда у кузнечика такой красивый наряд? — Ласка села на солнце рядом с Собакой, посмотревшей на девочку с благодарностью, и усадила Куану на колени.

Надуа скребла шкуру, и ей казалось, будто она слышит, как эту историю рассказывает мать Ласки, Ищущая Добра, теми же словами и с теми же интонациями. А когда отец придет домой, Куана непременно заберется к нему на колени и начнет пересказывать эту историю, лепеча на свой манер.

Она так заслушалась, что даже не заметила приближавшегося к ней мужчину, пока его тень не упала на шкуру, натянутую на колышках. Краем глаза она заметила, как Ласка исчезла за изгородью, утащив за собой протестующего Куану. Собака вскочила, вздыбив шерсть на затылке, и утробно рычала.

Сначала Надуа увидела сапоги — большие, запыленные. Кожа на них потрескалась от воды и жаркого солнца Техаса. Взгляд ее скользнул вверх по мятым мешковатым штанам, покрывшимся пятнами в долгой и трудной дороге. Человек стоял спиной к солнцу, и вокруг его головы, казалось, сиял нимб. Прикрыв глаза ладонью, она прищурилась, чтобы разглядеть его лицо. Когда он заговорил, Собака залилась истеричным лаем.

— Синтия Энн, послушай: я — друг. Друг. — Лен Уильямс постучал себя по груди. — Я пришел, чтобы увезти тебя домой.

Его слова прозвучали для нее неразборчивой мешаниной звуков, но показались смутно, тревожно знакомыми. Она чуть откинулась назад и вытащила нож. Она вспомнила, как бесследно исчез Медвежонок. Не то от воспоминаний, не то от яркого солнца, бившего в лицо, в ее глазах выступили слезы. Белоглазым ее так просто не забрать! Она убьет его!

Лен Уильямс попробовал снова:

— Синди Энн, помнишь, как тебя зовут? Помнишь свою маму? Своего дядю Джеймса? Они хотят, чтобы ты вернулась.

Не сработало. Она совсем одичала. К тому же — муж и ребенок. Но это точно была Синтия. У нее были такие же пронзительные голубые глаза, как и у всех Паркеров. И нос с подбородком были как у матери. Она стала миловидной женщиной. Но она горбатилась над вонючей шкурой, как любая другая скво в этой деревне. Ничуть не лучше рабыни. Волосы были заплетены в косы, а лицо страшно раскрашено. На солнце она загорела не хуже какого-нибудь чернокожего. Уильямс разглядывал ее, стараясь отыскать любые следы плохого обращения. Потом заметил слезы, струящиеся по щекам.

— Они тебя бьют, Синтия? Они грозили причинить тебе боль, если станешь со мной разговаривать?

Он присел, чтобы получше разглядеть лицо Надуа, и ее окатил отвратительный запах его пота. Она вскочила и бросилась бежать, словно перепуганный олень. Собака, прежде чем последовать за ней, тяпнула Уильямса за ногу.

Уильямс покачал головой и похромал к типи Пахаюки, где его ждали члены совета. Переговоры возобновились. Но теперь он был уверен, что нашел пропавшую девочку Паркеров. Но даже если это не она, ее нужно вытащить из этих ужасных условий.

— Вождь, я отдам вам двенадцать мулов вместо десяти и все товары, которые у меня остались.

Товаров было примерно на три сотни долларов. Дорого. Уильямс не сомневался, что Пахаюка хитрит, стараясь задрать цену повыше. Пахаюка на ломаном испанском снова попытался объяснить положение этому неотесанному белому. Он тянул время, дожидаясь, пока Странник вернется с охоты.

— Я не могу продать ее. Она принадлежит мужу. И он точно ее не отдаст. И отец с матерью ее не отдадут.

Уильямс закусил губу — ее мать жила в графстве Лаймстоун, а не в лагере язычников!

— Но ты же вождь! Ты можешь уговорить ее мужа. Или просто дай мне увезти ее, а я оставлю здесь товары и животных. Муж сразу забудет про нее, как только увидит, какую цену за нее дали.

Снаружи донесся шум: крики, топот копыт и перестук стрел в колчанах спешивающихся всадников. В типи вошел Странник, за ним — Испанец, Глубокая Вода, Хромая Лошадь и Рассвет. Найденыш остался присматривать за лошадьми. И он сам, и его конь еле дышали. Он несся во весь опор, чтобы побыстрее встретить охотников и передать им предложение белого, а потом пришлось гнать коня изо всех сил, чтобы угнаться за остальными, когда они поспешили в деревню.

С приходом Странника в типи стало тесно не только от количества людей, но и от распиравшего его гнева. Пятеро вошедших сели и молча выслушали объяснения Пахаюки. Тот говорил быстро, опасаясь, что Странник в порыве ярости нарушит обычаи гостеприимства. Никогда еще за двадцать пять лет знакомства он не видел Странника таким злым. Даже тогда, когда тот уезжал мстить за друга и брата.

Странник принял трубку. Он не потрудился даже говорить по-испански или на языке жестов. Ему было все равно, понимает ли его белый, да и говорить-то было не о чем.

— Если этот человек со своими мулами и побрякушками не уберется отсюда до ночи, я его убью. Если он дотронется до Надуа или моего сына, я его убью.

— Давай не будем говорить об убийстве, племянник мой, которого я люблю как сына. Этот человек попросил о гостеприимстве в моем жилище. Ему не причинят вреда, — сказал Пахаюка.

— Вот пусть он и остается тогда в твоем жилище!

Все члены совета затаили дыхание. Воины никогда не выясняли отношения в совете.

— Никто не убьет того, кому я дал приют в этой деревне. Хочешь обесчестить меня, сынок? — спокойно сказал Пахаюка.

Странник понимал, что они сцепились не на шутку, и постарался снять напряжение. Этот вонючий белый не стоил того, чтобы затевать ссору с Пахаюкой.

— Я не стану убивать его, дядя. Но больше никаких разговоров о продаже Надуа, матери моего сына!

Он встал, завернулся в накидку и вышел из типи. За ним последовали друзья.

На следующий день нокони, «странники», уехали. На месте их типи остались лишь голые вытоптанные круги. Они ни словом, ни жестом не обмолвились о том, куда едут. Но по всему пограничью за ними тянулся след — Странник со своими воинами нападал на белых. И повсюду, куда бы он ни отправился, Странник искал многозарядные ружья, ставшие его навязчивой идеей. Он понимал, что без этого оружия его воинам не выжить в войне против белых.

Белых тоже мучал вопрос о том, где достать револьверы. Их больше не производили. В ноябре тысяча восемьсот сорок шестого года Сэм Уокер отправился на восток, чтобы купить хотя бы несколько. «Приятно снова побывать дома. Вот только народ здесь такой холодный — что твои накрахмаленные воротнички да простыни! Похоже, крахмал придает жесткость их позвоночникам». В сравнении с техасцами они казались слабыми и тупыми.

Прохожие удивленно рассматривали приезжего, шатавшегося по улицам Вашингтона в кожаной одежде и потрепанных мокасинах. Он чувствовал себя оторванным от всего родного и заброшенным в чужую страну. Даже язык казался чужим! Да еще эти политики! Боже, упаси от них! Он считался человеком терпеливым, но даже его терпение было уже на исходе. Судьба всего фронтира зависела от жителей восточных штатов, а они и понятия не имели, что там творится.

Уокер вернулся в родной Мэриленд, на ферму неподалеку от Вашингтона, чтобы навестить семью и забрать патент на чин капитана вновь сформированного полка конных стрелков армии Соединенных Штатов. Война с Мексикой уже была объявлена.

— Пока будешь дома, Сэм, — напутствовал его Захария Тейлор, — завербуй для нас солдат и закажи те многозарядные пистолеты, о которых вы с Хейзом мне все уши прожужжали.

Генерал на мгновение погрустнел, что с ним случалось редко, и почесал жидкие седые бакенбарды, обрамлявшие квадратное лицо.

— Нам не помешает любая помощь. У мексиканцев только вдоль границы больше войск, чем во всей армии Соединенных Штатов.

— Слушаюсь, сэр! — Уокер развернулся, чтобы уйти, как обычно забыв отдать честь.

— И еще, Сэм… Постарайся вести себя как солдат. Надень форму. Ты ведь теперь в армии, а не среди этой шайки буйных оборванцев, которую вы зовете рейнджерами!

Сэм широко улыбнулся в ответ и вышел, не дав никаких обещаний и так и не отдав честь.

Теперь он сидел в замызганной пыльной одежде и мягких мокасинах, почесывая левую пятку через дыру в подошве. На столе перед ним лежала синяя драгунская фуражка с мягким козырьком, золотым орлом и буквой «R» на кокарде. А вот облегающая форменная куртка с блестящими эполетами осталась висеть в доме матери — он так ни разу ее и не надел.

Сэмюэль Уокер сидел в нью-йоркской конторе Сэмюэля Кольта. Если, конечно, можно было назвать конторой облезлую комнатушку в бедной части города. Стены были увешаны пожелтевшими и оборванными по краям плакатами с рекламой нюхательного табака, патентованных лекарств и политических кандидатов. Через запыленное оконце до Сэма доносились грохот тяжелых телег по булыжным мостовым и визгливые выкрики уличных торговцев.

Как ни плох был Вашингтон с его немощеными улицами, недостроенными зданиями и непролазной грязью, но в Нью-Йорке было еще хуже. Сэмюэль Морзе всего пару лет как довел до ума свой телеграф, а все крыши уже были опутаны проводами. Над городом постоянно висела пелена угольного дыма, и воздух переполняла вонь от навоза, оставленного тысячами тягловых животных. Улицы задыхались от огромных телег и полчищ народа.

Уокер сидел, уперев ноги в мокасинах в перекладины деревянного кухонного стула с прямой спинкой. Кроме стульев, на которых они с Сэмом Кольтом устроились, в конторе имелся еще старый исцарапанный стол. В кармане Уокера лежало письмо, написанное ему Кольтом в порыве отчаяния примерно два месяца назад:

Я так много слышал о ваших с полковником Хейсом победах с помощью моего изобретения, что давно хочу с вами лично познакомиться и получить от вас честное описание разных случаев, когда мое оружие было полезно.

Старые офицеры нашей, армии не терпят никаких посягательств на старые и проверенные средства ведения войны, поэтому мне не удалось поставить свое оружие армии в количестве, достаточном для получения большой прибыли.

Последнее предложение ловко приукрашало действительность: Сэм Кольт вообще не получал никакой прибыли. Он был банкротом. Его оружейный завод закрылся, а те немногие револьверы, которые он успел сделать, тут же разобрали люди, отправлявшиеся в Техас. Сэм Уокер в ответ написал Кольту об успешном применении его револьверов в стычке на реке Педерналес, где они обратили в бегство семьдесят команчей, и предложил некоторые изменения, которые улучшили бы конструкцию.

Кольт повсюду искал модель «Патерсон», о которой говорил Уокер. Ему нужно было показать предложенные усовершенствования. Но разыскать такой револьвер не удалось даже его изобретателю. В конце концов он заказал у оружейника револьвер, который теперь лежал между ними рядом с драгунской фуражкой Сэма. Уокер взял револьвер и взвесил его в руке.

— Он должен быть тяжелее, чтобы при необходимости можно был орудовать им вместо дубинки. И калибр желательно бы побольше — не меньше сорок четвертого. И можно приладить к нему спусковую скобу?

— Конечно. Это нетрудно.

Кольт весь обратился во внимание и наклонился вперед. Его выпученные карие глаза горели почти фанатичным блеском, когда он говорил о своем изобретении, а густые волосы были такими же неряшливыми, как и его правописание.

— И упростить механизм, чтобы спусковой крючок был виден даже тогда, когда курок не взведен.

Кольт кивнул и наклонился вперед ещё сильнее, чтобы лучше видеть.

— А можно еще сделать шесть зарядов вместо пяти? И сделать его переламывающимся, чтобы было проще перезаряжать верхом на лошади.

— Мы сможем.

— Тейлору нужна тысяча таких револьверов. Как можно быстрее. Для войск в Мексике. Когда вы сможете их доставить?

— А вот тут, Сэм… — Кольт откинулся на спинку стула и провел ладонью по спутанным волосам. — А вот тут у нас проблема.

— Какая?

— У меня больше нет завода. Негде их делать. Но я могу что-нибудь придумать. Знаю я одного оружейника в Коннектикуте. Ой делает винтовки на собственном заводе. И отлично знает свое дело. Все детали его оружия стандартные, взаимозаменяемые, и он собирает их поэтапно. Прекрасная идея! Жаль, я сам не додумался. Иными словами, его люди делают все стволы, потом — все спусковые крючки. Он собирает все оружие сразу, а не по одной винтовке.

— Звучит неплохо. Как думаете, он разрешит вам собирать у него револьверы?

— Я смогу его уговорить. Его зовут Уитни. Илай Уитни. Сегодня же ему напишу!

— Мне нравится идея взаимозаменяемых частей. Мы впишем ее в контракт. Еще понадобятся запасные части, инструменты… И боеприпасы. Гильзы, винты, формы для литья пуль, масленки, отвертки, гаечные ключи, рычаги и прочие мелочи.

Кольт хлопнул ладонью по столу:

— Черт возьми! Да я опять в деле! — И он снова откинулся на спинку стула. — А может быть, и нет…

— В чем проблема?

— В армии.

— Но они нужны Захарии Тейлору.

— Слово Захарии Тейлора для местных политиканов стоит не больше кучи лошадиного навоза.

— Постараюсь что-нибудь сделать.

Уокер отправился к президенту Полку с заказом на револьверы, вооружившись самыми убедительными аргументами и натянув тесную форменную куртку, которую так ненавидел. Он был готов на любые жертвы, лишь бы обеспечить своих солдат многозарядным оружием. Заказ был утвержден.

После этого он направился в Балтимор и форт Мак-Генри, чтобы выполнить вторую часть своего задания и набрать людей для войны в Мексике. Там он набросал рисунок, изображавший стычку на Педерналес. Себя он нарисовал на черном коне, а Эль-Дьябло Хейза — на белом. Рисунок он отправил Кольту, который распорядился сделать на его основе штамп. Так эта сцена появилась на барабане каждого шестизарядного револьвера длиной девять дюймов и весом четыре с половиной фунта, получившего название «Кольт Уокер».

Наконец Уокер вернулся на фронтир, чтобы повести своих техасцев в Мексику. Его отряд походил на дикарей с косматыми бородами и в потрепанной одежде. Единственной их униформой были пыль, покрывавшая их с головы до ног, и револьверы Кольта на поясе. Сэму было тридцать, когда, возглавляя штурм Уамантлы, он погиб от удара копьем.

Глава 43

Время не пощадило друзей Старого Филина. Он глядел на тех, кто остался, и вспоминал тех, кого уже не было в живых. Видевший Много Битв, Змей и Говорящий С Духами сгинули во время бойни в Доме Совета. Лицо Белой Шкуры съела оспа белых людей. Даже горделивый Белый Конь погиб — его затоптали бизоны, когда скакун под ним споткнулся, угодив ногой в нору луговой собачки.

Собравшиеся неторопливо беседовали, а Старый Филин молча курил, слушал и размышлял. С самого возвращения из Вашингтона ему было о чем задуматься. Он знал, что соплеменники не поверили ему, когда он рассказывал о городах белых людей. И временами ему становилось очень одиноко —-словно человеку, которому явилось величественное видение рая, а он все равно остается прикованным к унылой жизни. Иногда он и сам сомневался, в самом ли деле он все это видел, или все это лишь привиделось ему во сне.

Старому Филину хотелось вернуться и посмотреть на новые чудеса белых. Вместе с вождями других племен и народов, которые были с ним, он видел, как металлический ключ отстукивает сообщения. Белые заверили его, что скоро смогут мгновенно передавать сообщения на расстояния, которые требуют нескольких дней пути. Неудивительно, что собственный народ ему не поверил. Разве можно поверить в такое? А он видел это собственными глазами.

На улице послышалось какое-то движение, и в прокуренное типи втиснулся широченный конский зад. Старики с криками повскакивали с мест, пытаясь вытолкать животное наружу, пока оно не нагадило на пол. Мальчишки никогда не унимались. Стоило одной группе перерасти подобные шутки, как им на смену подрастала другая — и все начиналось с начала. Старый Филин пробрался мимо коня, который от испуга начал лягаться, и выглянул наружу. Конечно, он не рассчитывал никого увидеть. Большая часть деревни спала, а мальчишки никогда не задерживались, чтобы не попасться. Но на этот раз проказник не убежал и громко смеялся в темноте. Старый Филин прищурился, чтобы разглядеть его. Когда глаза привыкли к темноте, он различил белевшую в тусклом свете луны грудь человека. Шутник оказался не мальчишкой, а взрослым, и он стоял, опираясь на новенькую блестящую винтовку «Спрингфилд».

— Добрый вечер, дедушка!

— Вила!

Старый Филин расплакался, его губы задрожали, а по щекам покатились слезы. Он обхватил Медвежонка за талию и прижался головой к груди внука.

— Медвежонок! Ты вернулся!

Он чуть отступил и обошел внука, оглядывая его со всех сторон. Остальные тоже высыпали наружу, и каждый подошел к Медвежонку и похлопал его по плечу. Многим пришлось вставать на цыпочки, чтобы обнять его, — к семнадцати годам Джон Паркер вымахал выше шести футов и был широк в плечах. За последние пять лет ему пришлось наколоть немало дров. И хотя он вспоминал об этом с отвращением, считая женской работой, ему этот труд пошел на пользу. Под золотистой кожей на руках, груди и спине бугрились мускулы. Он протянул руку и ткнул пальцем в живот Санта-Аны.

— Зима будет трудная. Санта-Ана нагулял немало жира.

Санта-Ана запустил пальцы в густые волосы на груди Медвежонка:

— Да и ты вон какую густую шерсть отрастил. Прямо как у настоящего медведя. Верно, зима будет очень холодная.

— Это, кажется, конь Санако. Верно, Медвежонок?

— Так и есть, — проворчал Санако.

— Его было нетрудно угнать, — смиренно произнес Медвежонок.

Санако подобрал повод и увел коня. Остальные пожелали доброй ночи и тоже разошлись по своим типи. Медвежонок следом за Старым Филином вошел внутрь, пригнувшись перед низким входом. Он не забыл повернуть влево и обойти костер по кругу. Сев напротив, он ждал, пока дед потянется за футляром со своей трубкой (Санта-Ана, прежде чем выйти из типи, аккуратно убрал ее).

— Давай, я это сделаю, дедушка…

Медвежонок взял украшенный бахромой футляр, улыбнувшись почти забытому перезвону металлических колокольчиков. Он вытащил трехфутовый деревянный мундштук из узкого кармашка, пришитого к футляру снаружи, и вставил его в отверстие чаши из мыльного камня. Потом вытряхнул из футляра маленькие мешочки и черепаший панцирь, которым Старый Филин пользовался с тех пор, когда ему было столько же лет, сколько сейчас Медвежонку.

Медвежонок сунул пальцы в один из мешочков и подцепил немного бизоньего жира. Потом вытряхнул в черепаший панцирь горку сушеной ивовой коры и растер ее пальцами, смешивая с бизоньим жиром для лучшего горения. Он добавил столько же мексиканского табака и немного ароматной полыни. Крупные табачные листья уже были нарезаны на тонкие полоски и раскрошены. Он как следует перемешал все ингредиенты. Без других примесей ива бы горчила, и дедушка сразу бы понял, что Медвежонок не постарался.

Утрамбовав табак, он вернул трубку Старому Филину, потом разжег ее угольком, который держал двумя зелеными ветками. Старый Филин глубоко затянулся, и его щеки ввалились. Струйка дыма закружилась вокруг его крупного носа и поплыла вверх. Старик со вздохом проводил ее взглядом до самого дымового отверстия.

— У тебя новая трубка, дедушка.

— Да. Старая все же треснула. Но и эта тоже неплохая. — Старый Филин вынул ее изо рта и стал разглядывать, будто видел впервые. — Ее мне сделала Ищущая Добра. Мундштук цельный; а не склеенный. С одного конца она просверлила отверстие и посадила туда личинку. Потом заткнула дырку и поднесла тот конец к огню. Спасаясь от жары, личинка прогрызла сердцевину до самого конца. Какая же умница наша Ищущая Добра!

Старый Филин передал трубку Медвежонку, широко зевнул и потер пальцы и запястья, распухшие от артрита.

— Подумать только — я все же увидел тебя перед смертью!

— Да ты уже много лет говоришь о смерти. А выглядишь точно так же, как в тот день, когда меня забрали.

— То был худший день в моей жизни, дитя мое. Знать, что ты уезжаешь, и не иметь возможности ничего с этим поделать… Я все еще слышу твои крики о помощи. Я проплакал много месяцев. И до сих пор плачу. Даже сейчас…

Он громко всхлипнул и принялся рыться в окружавшей его груде мусора в поисках тряпицы. Старый Филин никогда не был аккуратным и не любил, когда жена и племянница заходили в типи, где он курил. «Вечно они все разложат так, что я ничего не могу найти!» — ворчал он. Тряпицу он так и не нашел и, просто зажав широкую ноздрю пальцем, высморкался прямо на землю. Повторив то же с другой ноздрей, он присыпал лужицу пылью.

— Как ты попал сюда? Где раздобыл винтовку? Там есть еще? А кофе ты не привез?

— Пожалуйста, по одному вопросу за раз… Я привез тебе много подарков. Жаль, что я не видел лица моего белого дядюшки, когда тот обнаружил пропажу своей винтовки, еды, кухонной утвари и трех лучших лошадей. — Медвежонок говорил с запинками, подбирая слова, которыми не пользовался пять лет. — Я притворился, что подчинился дяде. Среди своего народа он считается святым человеком. Но у них неправильная религия. Дедушка, ты не поверишь, если я расскажу, что белые заставляли меня делать.

— Поверю, Медвежонок. Я тоже попутешествовал. До самого дома Великого Белого Отца в Ва-син-тоне. Но продолжай. Я тебе расскажу как-нибудь потом.

— Они остригли мне волосы. Поэтому мне и пришлось ждать до глубокой ночи. Мне стыдно ехать по деревне стриженым, точно женщина. — Он презрительно дернул себя за золотистые кудряшки. — В прошлом году я запретил их стричь. Я сказал дяде, что убью его, если он посмеет дотронуться до них. В прошлом году я стал достаточно большим, чтобы это сделать. Они заставили меня осквернить нашу Мать-Землю. Когда я отправлюсь к Холмам Духов на поиски видения, я попрошу прощения. Я сделаю все, что потребуется, чтобы снова стать одним из Народа.

— Ты по-прежнему один из Народа, но тебе нужно будет доказать, что ты — воин. Как и любому другому юноше.

— Я знаю. Но я потерял столько времени…

— Раньше тебя это не останавливало.

— Я старался практиковаться, но это было трудно. Например, твоя трубка… Мой дядя называет священный табак сатанинским зельем и не терпит его в своем жилище. А лука и стрел я не держал в руках все пять лет. Пять лет мне казалось, будто я дышу, чувствую и вижу сквозь густое облако пыли. Их жизнь душит меня. Я никогда не вернусь. Теперь я достаточно большой, чтобы драться.

Медвежонок замолчал. На кончиках его волос играли отсветы от костра. Он разделся до тяжелых мягких шерстяных домотканых штанов, у которых он вырезал седалище, чтобы было удобнее ездить верхом. Обувь он выбросил, решив вернуться в лагерь босиком. Грудь, плечи и спина были бледными. Темный загар на запястьях и шее резко обрывался там, где начинались воротник и закатанные рукава рубашки.

— Я не видел в лагере типи моего отца.

— Наконечник уехал. Он теперь живет у квахади. Так привычно видеть тебя здесь, что я и забыл, как долго тебя не было. Ты многого не знаешь. Твоя сестра вышла замуж за Странника. У них родился сын. Думаю, ему уже почти три года. С возрастом время летит все быстрее, Медвежонок, и мои годы проносятся, будто стадо бизонов.

— Я слышал о замужестве сестры от человека, который пытался ее выкупить. Он живет по соседству с моим белым дядей.

— Многие из молодежи забрали семьи и уехали жить с племенем Странника. Их называют нокони. Твой старый приятель, Поток, тоже там. Теперь его зовут Волчья Тропа. Северные племена по-прежнему кочуют и грабят. И создают нам всем проблемы.

— Значит, ты их не одобряешь?

— Не одобряю? А кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Они делают то, что должны. Я понимаю их чувства. Но нам, пенатека, часто приходится расплачиваться за их набеги. Наши племена велики, хотя уже и не так многочисленны, как когда-то. Наши земли все сокращаются, подобно листьям, усыхающим на жарком солнце. С каждым годом они съеживаются и дичи становится все меньше. Другие племена приходят на наши охотничьи угодья, и нам все время приходится с ними воевать. А еще мы привыкли к товарам белых торговцев. Наши дети требуют сахара, а женщинам нужны яркие краски и ткани. Мы больше не можем избегать белых людей, а победить их мы не в силах. Молодежь этого не знает, а я знаю. Я видел их города, их численность, их магию. — Хоть зрение и начало подводить Старого Филина, будущее он видел вполне отчетливо, и эти видения не давали ему спать по ночам.

— Племя у Странника небольшое, — продолжал он. — Они постоянно переезжают с места на место и отказываются от любых контактов с белыми. Никому еще не удалось их поймать. Чаще всего даже мы сами не знаем, где их искать. А для белых мы все на одно лицо. Они наказывают нас за набеги других, хоть мы и пытаемся следовать пути белого человека. — Старый Филин снова зевнул.

— Ты устал, дедушка. Поговорим завтра. У нас будет много времени для разговоров.

— Хорошо, дитя мое. Спать можешь здесь, у меня.

Старый Филин принялся копаться в своих пожитках в поисках липших бизоньих шкур и бросать их через плечо на землю, чтобы Медвежонок мог устроить себе постель.

— В другом моем типи полно женщин и детей. Обычно я спокойствия ради сплю здесь. Где те подарки, что ты привез?

— Я оставил их снаружи. — Медвежонок знал, что их никто не тронет.

— Ты не привез тех круглых желтых дисков, за которые белые покупают вещи?

— Нет.

— Жаль. Только не говори никому, но я коплю их, чтобы оплатить еще одну поездку в Ва-син-тон.

Медвежонок погасил костер, и они укрылись одеялами.

— Я рад, что ты вернулся, внучек.

— А уж как я рад вернуться, дедушка. — Медвежонок чуть помолчал, вслушиваясь в жужжание насекомых, вой койота вдалеке, фырканье боевого коня и кашель из соседнего типи. — До чего же хорошо дома! Я очень по тебе скучал!

Он еще не успел закончить фразу, как до него донеслось глубокой дыхание и легкое похрапывание деда. Он знал, что с течением ночи храп достигнет громкости, от которой содрогнутся кожаные стены типи.

Медвежонку не составило большого труда восстановить свою репутацию в деревне. Он был крупнее прочих, и хотя команчи восполняли недостаток размера свирепостью, Медвежонок не уступал им и в этом. Он ходил мягкой кошачьей походкой крупного и опасного зверя. На лице его было расслабленное выражение, которое не позволяло противникам определить, как он ответит на нападение или обиду. Он несколько лет дурил белоглазых и стал настоящим мастером блефа. Без лишних слов ему предоставили место в племени.

От участия в состязаниях по стрельбе из лука он благоразумно воздерживался, но зато лучше всех стрелял из винтовки. Когда он жил среди белых, у него имелись боеприпасы для практики, а в племени Старого Филина лишнего пороха не было. Но большинство его друзей детства уже ездили на поиски видения, и многие стали воинами. У некоторых даже были ку. Он уже слышал рассказы о геройской выходке Волчьей Тропы во время налета на караван прошлой зимой. Он знал, что никогда не будет снова чувствовать себя команчем, если не поговорит с духами, которые направят его.

Он с нетерпением ждал, когда Луговая Собачка, его двоюродная бабка, жена Старого Филина, сошьет ему леггины, набедренную повязку и мокасины. Подходящего размера не нашлось во всей деревне, а отправиться на встречу с духами в одежде белых он не мог.

Однажды ночью, спустя почти неделю после того, как он загнал коня Санако в типи деда, Медвежонок никак не мог уснуть. На другой стороне типи храп Старого Филина достиг предельной громкости. Но уснуть Медвежонку мешал не храп, а собственные мысли. Он должен был отправиться на поиск видения, а потом совершить подвиг — проявить себя в бою. Без этого его положение в племени выглядело неубедительно.

Снаружи послышался какой-то шорох, и край стены типи приподнялся. Медвежонок нащупал рукоять большого ножа, который всегда держал рядом с ложем. Под край покрышки типи вкатилась фигура величиной с крупного мальчишку. Одним плавным движением она сбросила накидку и скользнула под одеяло.

— Манита! Маленькая Ручка! — удивился Медвежонок.

Она целыми днями смотрела на него, но ему казалось, что она просто насмехается. Он не мог поверить, что кому-нибудь из женщин может понравиться его уродливая волосатая грудь, его короткие растрепанные светлые волосы, россыпь веснушек на носу и щеках. Девушка приложила тонкие пальцы к его губам, чтобы не дать ему заговорить, но он прижался к ее уху и прошептал:

— Все хорошо. Тут можно хоть из ружья стрелять — Старый Филин не услышит.

Он слегка прикусил мочку ее уха, потом, не раздумывая, провел языком по его внутренней поверхности. Она хихикнула, прижавшись к его груди, и он задрожал всем телом. Он неуверенно провел рукой по ее округлым упругим ягодицами и дальше вверх по мягкой голой спине, чувствуя, как от его прикосновений по ее телу бегут мурашки.

Медвежонок никогда прежде не спал с женщиной. Его сердце колотилось, а язык присох к небу, будто к раскаленному камню. Он не решался заговорить. Он боялся этой маленькой и гибкой мексиканской пленницы больше, чем тех воинов, что он без лишних слов укладывал лицом в землю. Драться он привык, любил и умел. Здесь же было другое дело. Совсем другое. За время жизни среди белых он пропустил не только стрельбу из лука.

Маленькая Ручка легла на него и сладострастно прижалась всем телом, несильно, но настойчиво двигая бедрами. Она терлась щекой о густые волосы на его груди, а он гладил ее, лаская каждый изгиб гибкого юного тела. Он почувствовал, как его член набухает, упираясь в ее бедро. «Что бы сейчас сказали дядюшка Джеймс и пресвитер Дэниэл?» — успел он со злорадством подумать, прежде чем полностью раствориться в ней.

Она перевернулась на спину и теперь направляла его, крепко сжав в ладони его отвердевший член. Раздвинув ноги, она осторожно ввела его в тугое скользкое отверстие. Он вздрогнул, почувствовав, как она плотно обхватила его, ощутил жар ее тела. Но, наткнувшись внутри на туго натянутый щит, он приподнялся на локтях, чтобы не придавить ее своим весом, посмотрел на ее круглое личико и погладил густые волнистые черные волосы.

— У тебя это в первый раз, Маленькая Ручка? — пробормотал он.

— Да. Женщины сказали, что будет больно. Я готова.

— Сколько тебе лет?

— Точно не знаю. Я была совсем маленькая, когда меня захватили. Совсем крохой. Я живу среди Народа почти тринадцать лет. Но я уже могу иметь детей.

— Ты очень красивая.

— Ты тоже красивый, Медвежонок. Говорят, ты скоро поедешь на поиски видения. Я хотела прийти к тебе до отъезда. Некоторые женщины помоложе тоже грозились это сделать. Они никогда не видели мужчин вроде тебя. Ты их завораживаешь. Но я сказала, что обрежу им всем носы, если они хотя бы посмотрят на тебя. — Она озорно улыбнулась ему, и он склонил лицо, чтобы поцеловать ее полные губы.

В первое мгновение ее рот показался мягким и податливым, но она тут же страстно поцеловала его в ответ.

Они занимались любовью всю ночь, под аккомпанемент храпа Старого Филина. Перед самым рассветом, когда Медвежонок, изнуренный и довольный, наконец уснул, Маленькая Ручка выскользнула из типи.

Проснулся Медвежонок рано от того, что чья-то рука трясла его за плечо. Это оказался дед, сидевший возле ложа, скрестив ноги. На его коленях лежали аккуратно свернутые легтины, раскрашенная набедренная повязка и пара расшитых бисером мокасин.

— Весь день собираешься проспать?

Медвежонок отбросил одеяла, и Старый Филин наморщил монументальный нос:

— Фу!.. И чем это ты тут занимался всю ночь?

Медвежонок принялся объяснять, что он не виноват и им воспользовались, но дед поднял руку ладонью наружу и помахал ею из стороны в сторону. На языке знаков это означало приказ остановиться.

— Неважно. Я и так чую. Теперь придется жечь полынь, прежде чем пустить сюда кого-нибудь. Тут повсюду пахнет любовью. Еще решат, чего доброго, что я тут с женщинами развлекаюсь. Санта-Ана тогда до конца жизни будет по этому поводу шутить!

Старый Филин отдал одежду внуку и принялся суетливо расхаживать по типи. Он бросил в костер охапку зеленой полыни и, пока не утих треск зелени в огне, приготовил мясо на завтрак. Не переставая при этом ворчать, он все время держался спиной к Медвежонку, чтобы тот не увидел его улыбку.

— Собираешься отправиться на поиски видения! Ничего важнее в жизни не бывает! А сам тратишь время на женщин!

— Может быть, поиск видения и самое важное событие в моей жизни, дедушка, но теперь я точно знаю, что самое веселое в жизни. — Медвежонок широко зевнул и поплелся к костру.

Ноги его были точно ватные. Он плюхнулся на место и с довольным видом почесал грудь.

— Глупый щенок! Когда поедим, можешь еще поспать. А потом поговорим о твоем путешествии.

Медвежонок вдруг выпрямился и напрягся:

— Я не устал. Поговорим сейчас. Я хочу уехать как можно скорее.

— Хорошо. Что ты должен сделать, сынок?

— Я должен взять с собой совсем немного вещей — шкуру бизона, трубку…

— Трубка для тебя у меня есть.

—.. табак и рог с углями. Одет я буду только в набедренную повязку и мокасины. В пути я четырежды остановлюсь для курения и молитвы. Я буду держаться южных склонов Холмов Духов, чтобы видеть восход и закат солнца. Я не буду есть ничего, пока не придет видение.

Старый Филин протянул Медвежонку маленький кожаный мешочек:

— Это толченая ивовая кора — очень мощное слабительное. Она очистит тебя и приготовит к видению. Поедешь на Орлином Пере.

— На Орлином Пере?! Это же твой любимый конь!

— Возьми его. И это тоже возьми.

Старик принялся копаться в вещах, сваленных вдоль стенки типи. Этот хлам копился всю жизнь. Наконец он вытащил потертый круглый футляр из сыромятной кожи и осторожно открыл его. Футляр был более потертым, чем помнил Медвежонок, и казался меньше, но юноша тут же узнал его.

— Нет, дедушка! Я не могу взять твою священную волчью шкуру!

— Пришла пора отдать ее тебе. Я давным-давно обещал. Мне она больше не нужна. А еще я дам тебе одну из своих песен. Слушай внимательно!

Старый Филин уселся поудобнее у костра, лицом на восток. Он начал петь свою любимую волшебную песню высоким дрожащим голосом. Медвежонок внимательно слушал, расстелив на коленях накидку из волчьей шкуры. Он почти чувствовал, как ее сила перетекает в его ноги. Гипнотическое повторение слов песни усиливало ощущение. Это была самая священная из песен его деда.

В тот же день Медвежонок привязал к подпруге те немногие вещи, что брал с собой, и Старый Филин обнял его. Медвежонок всегда поражался тому, сколько силы было в худом согбенном теле его деда. В глазах Старого Филина стояли слезы, которые тот утирал краем грязной белой куртки, заношенной уже до дыр и выцветшей от старости. Его седые волосы отливали серебром на ярком солнце. Когда Медвежонок обернулся и помахал винтовкой, дед показался ему старым и хрупким.

Оружие Медвежонок взял с собой для охоты и самозащиты во время путешествия. Эта поездка будет дольше обычной — не каждый ездил на поиски видения до самых Холмов Духов.

Он уже выехал из деревни на тропу, которая вела к реке, когда из кустов возникла чья-то фигура.

— Медвежонок, — тихо сказала Маленькая Ручка, — я хотела дать тебе кое-что в дорогу.

Она протянула накидку из бизоньих шкур, развернувшуюся под собственным весом. Накидка была большая — пять футов на семь, и сшита из двух отдельных кусков. Шов посередине скрывала узкая красная полоска. Толстая подкладка из коричневой шерсти с волосом длиной почти два фута делала накидку теплее четырех одеял.

— Пусть она согревает тебя, пока ты не вернешься и пока я не смогу это делать сама.

Медвежонок скатал накидку в тугой рулон, который уложил поперек спины своего коня.

— Мое сердце радуется, Маленькая Ручка. Когда я буду лежать под ней по ночам, я стану вспоминать твое тепло. Но больше всего мое сердце радо тому дару, который ты принесла прошлой ночью. — Он наклонился и поцеловал ее в губы, а потом выпрямился в седле и пустил коня рысью.

В марте следующего, тысяча восемьсот сорок девятого года от торговой фактории фирмы Торреев на месте старого поселения Уэйко выехал армейский отряд. Экспедиции было поручено проложить маршрут для эмигрантов, направлявшихся к золотым приискам Калифорнии. Начальник экспедиции, индейский агент Роберт Нейборз, нанял проводниками пенатека. Экспедиция была мирная, и, благодаря влиянию Нейборза, команчи на нее не нападали.

В апреле отряд разбил лагерь возле одного из холодных источников, бивших из-под камней. Прежде чем влиться в ближайший ручей, источник наполнял небольшое прозрачное озерцо. Высокая холмистая прерия по берегам Канейдиен была живописна в любое время, но более всего — по весне. Над лагерем возвышалась стена деревьев, воздух был свеж, каждая звезда на безбрежном небе блестела так, будто ее только что начистили и повесили на отведенное ей на черном бархате место.

Лошади и мулы пощипывали густую сладкую рожь. Каждое животное объедало аккуратный круг радиусом тридцать футов — насколько позволяла привязь. Хотя отрядом командовал «майор» Нейборз, за порядок в походе и в лагере отвечал армейский капитан Рэндольф Марси. Он ничего не оставлял на волю случая. Каждое животное было дважды стреножено и привязано к кольям. Веревки связывали их передние и задние ноги с каждой стороны. В качестве дополнительной защиты вдоль открытой стороны пастбища были расставлены небольшие островерхие палатки. Само пастбище находилось в широкой излучине ручья. Нападения со стороны воды можно было почти не опасаться.

Проверив конную охрану табуна и дозоры на гребне холма, господствовавшего над лагерем, Марси решил расслабиться. Он с грохотом разложил складное кресло — замысловатую конструкцию из дуба и парусины — и, со вздохом опустившись в него, скрутил самокрутку.

— Эта штуковина выглядит так, будто она живая и хочет тебя проглотить, Рэндольф, — сказал Нейборз.

— Вовсе нет. Так очень удобно. В конце концов, если нельзя позволить себе немного комфорта в таких поездках, какой вообще смысл ехать?

— Думаю, если бы Господь полагал, что человеку надлежит в такой глуши пользоваться складными креслами, то он не стал бы разбрасывать эти прекрасные мягкие камни, на которых так удобно сидеть.

— Вот это жизнь, верно, майор? — Марси выпустил кольцо дыма.

По другую сторону костра Джону Форду было не до отдыха.

— Невозможно сосредоточиться, когда тут такой кошачий концерт!

Он захлопнул Библию с такой силой, что погасил свечу, при свете которой читал. Вот уже несколько часов Старый Филин пел свои волшебные песни. Широко раскинувшись на спине, он пел прямо в огромное звездное небо, чем выводил Форда из себя.

— Не будь брюзгой, Рип, — сказал Марси.

— Вообще-то, Рип, лучше уж слушать пение Старого Филина, чем очередную твою лекцию о трезвости, — добавил Нейборз.

— Все твои беды от того, что ты слишком мало пьешь, — вставил словечко Марси.

— Я совсем не пью, и вы оба это знаете. Алкоголь — ловушка дьявола, чтобы сбить нас с прямого пути. — Джон Форд недавно вступил в общество трезвенников, что давало еще один повод над ним подтрунивать.

— Ну вот, Марси. Сейчас он начнет читать мораль.

— Слушай, а где ты получил такое прозвище — Рип? — сменил тему Марси.

— В Мексике, во время войны. То есть всего год назад. Я был адъютантом. В мои печальные обязанности входило писать письма семьям погибших. Разумеется, каждое письмо я заканчивал буквами «R.I.P.» — «Да упокоится с миром». Отсюда и прозвище.

— Неплохо, — пробормотал Нейборз, перебирая пальцами густые бакенбарды.

Форд уставился в темноту теплой апрельской ночи, в ту сторону, откуда неслось пение.

— Вождь навевает мне воспоминания о детстве, — сказал Форд. — Хрюканье свиней, жалобное пение одинокой лягушки, мычание бычка…

— Чу! — поддержал его Нейборз, приложив ладонь к уху, как будто хотел лучше расслышать. — Ужасная мелодия звонкого гонга. Скорбный вой голодного волка, переходящий в бормотание влюбленного индюка…

— Даже не верится, что этот сухой старик — дикий и жестокий вождь команчей, — сказал Марси.

— Команчи — удивительный народ, — сказал Нейборз. — Я встречался со Старым Филином, с Санта-Аной и с Пахаюкой. Даже этот прохвост Бизоний Горб был там пару месяцев назад.

Форд улыбнулся про себя, вспомнив настоящее имя Бизоньего Горба и то, как они с Уоллесом и Беном Мак-Каллохом перекрестили его почти десять лет тому назад.

Нейборз тем временем продолжал:

— Это было, когда я уговорил их помочь нам разведать маршрут и оставить в покое караваны. Они — очень веселые ребята, Мы целый вечер хохотали, курили и болтали о войне, лошадях и женщинах. В результате мы с ними неплохо поладили.

— А ты достаточно хорошо ладишь со Старым Филином, чтобы попросить его заткнуться, пока я не прибил его уши к борту телеги и не скормил ему его собственные голосовые связки?

— Форд, с тех пор как ты обрел веру, ты начисто утратил чувство юмора, — спокойно ответил Марси.

— Это все из-за трезвости, — откликнулся Нейборз. — Отсутствием веры Рип не страдал никогда. Слышал про знаменитую лекцию о пророке Данииле, которую он прочитал в воскресной школе?

Марси покачал головой в облаке табачного дыма, и майор продолжил:

— Согласно Форду, его звали просто Дэном. Однажды упрямый старый мул занес его в грязный пруд. В общем, обратно в город он приплелся, весь перемазанный черным илом. И народ прозвал его Дэн-и-ил и с тех пор не называл иначе.

— Не может быть! — Марси от смеха подавился дымом. — Ты в самом деле преподавал такое в воскресной школе?!

Джон Форд с важным видом положил руку на потрепанную Библию. Бледно-голубые глаза, высокий лоб и крупный римский нос делали его похожим на патриция.

— Да, так и было.

Марси расхохотался и, почувствовав, как на плечо легла чья-то теплая рука, обернулся. Форд инстинктивно потянулась к заткнутому за пояс штанов револьверу. За спиной Марси стоял здоровенный команч с добродушной улыбкой на приветливом лице.

— Спокойно, Рип, — пробормотал Нейборз. — Это всего лишь Санако.

Команч поднял широкую ладонь в знак мирных намерений, и Марси повернулся к нему лицом. Санако довольно четко отдал ему честь, и Марси по привычке ответил ему тем же.

— Санако. — Индеец ткнул пальцем в широкую грудь и постучал грязным ногтем по серебряной подвеске в форме полумесяца.

— Марси, — ответил офицер, щелкнув себя по медной пуговице на мундире.

Команч вдруг рванулся вперед и заключил его в объятия, едва не удушив Марси запахом медвежьего жира, пота и навоза, которым вождь ради такого торжественного случая натер волосы. Санако видел, что Марси сидел, развалившись в своем кресле, и счел его за главного.

— Amigo, — сказал он, указав сначала на себя, потом на Марси. — Нерменух, amigos, таббай-бо, солдат. Народ — друзья белых солдат.

— А мы — друзья Народа.

Санако жестом предложил Марси подойти поближе к свету. Одной рукой он потянул офицера за рукав, а другой вытащил откуда-то из складок своей охотничьей рубашки грязный и потрепанный листок бумаги. Форд нервничал, и теперь его рука уже твердо лежала на рукояти револьвера. Он слишком долго выслеживал команчей, чтобы доверять им. Марси прищурился, пытаясь разобрать выцветшие и расплывчатые чернила и стараясь при этом на всякий случай держаться подальше от линии огня Форда.

— Майор, не подсветите?

Нейборз вытащил из костра горящую ветку и поднес ее, чтобы Марси мог прочитать текст. Санако обеспокоенно заглядывал ему через плечо.

— Рекомендательное письмо? — спросил Нейборз. — Многие пенатека их возят с собой для беспрепятственного проезда.

— Похоже, оно и есть. — Марси тихонько засмеялся, отчего беспокойство Санако только усилилось.

— Плохо дело?

— Не так хорошо, как могло бы быть, вождь. Вот, послушайте.

Он зачитал бумагу вслух своим друзьям:

Податель сего утверждает, что является вождем команчей по имени Санако, что он — самый большой индеец и лучший друг белых, да и вообще парень что надо. Но мне кажется, что он — полный мерзавец, поэтому держите ухо востро.

Марси сложил листок и вернул его совершенно павшему духом Санако. Тот смял бумагу и бросил в огонь. Повернувшись к Марси, он медленно и хмуро трижды пожал руки. Потом, спокойно и искренне глядя в глаза офицеру, он сцепился с ним правым локтем, прижав его и свою ладони к своему боку. Затем повторил то же самое левой рукой, приговаривая при этом: «.Bueno, mucho bueno»[20], после чего растворился в ночи, оставив троих хохочущих белых.

Последним из вождей пенатека прибыл Пахаюка. Теперь все было готово для встречи с Марси и Нейборзом, на которой предстояло обговорить детали соглашения — возможные маршруты, питание и подарки, которые индейцы получат за услуги проводников. Переводчиком был разведчик-делавар Джим Шоу.

Вожди пенатека торжественной вереницей обошли костер, по своему обыкновению, слева направо. По торжественному поводу каждый нарядился в лучшие одежды. Санако целых два часа крутился перед зеркалом, выдергивая каждый волосок из лица и тела. Когда все расселись и все церемонии были соблюдены, первым встал и заговорил приятель Старого Филина, Санта-Ана. Индеец с классическим профилем, завернувшийся в шкуру на манер тоги, напомнил Джону Форду римлянина, обращающегося к сенату. Широкое и добродушное лицо подтверждало искренность его слов.

Начал он с рассказа о том, как Народ впервые пришел на эти земли и как добра была к ним эта земля. Он подробно описал их образ жизни и странствия, их войны и победы за последние несколько столетий. Он заверил, что его люди смогут провести своих белых братьев через каждый холм и каждый ручей в этих местах. Через час он завершил свою речь.

Приложив руку к сердцу, он поклялся в неизменной любви к белым:

— Нет нужды размещать солдат на земле Народа, — сказал он. — Войны с Соединенными Штатами не будет. Я — не ко-манч. Я — американец.

Следующим трубку принял Марси. Сделав затяжку, он встал и заговорил:

— Мы знаем, что вы любите нас, и это взаимно. Я сам — не совсем американец, а самый настоящий, стопроцентный, закоренелый команч!

— Закоренелый? — Шоу посмотрел на Марси, не зная, как это перевести.

— Можешь это опустить, Джим. Солдаты размещены здесь для вашей защиты, jefe. Они должны защитить вас от дурных белых.

После Марси заговорил Старый Филин:

— Вы говорите, что войска находятся здесь для нашей защиты. Я знаю, что это не так. — Он обернулся к агенту Ней-борзу. — Когда год назад вы проводили черту, вы говорили, что мы сможем ездить охотиться на юг, если захотим. Нужно будет только обратиться за разрешением к капитану из форта. Я хотел отправиться на юг на охоту с отрядом из восьми стариков с женщинами и детьми. Я обратился за разрешением, но капитан мне отказал. Я сказал ему, что со мной не будет воинов — только мои друзья, старики. Что нам нужно мясо, чтобы кормить семьи. Но он все равно отказал. Я сказал, что я — старый человек, что я охотился в этих прериях еще до его рождения, до того как пришли белые. Без толку. Теперь вы хотите, чтобы мы помогли вам проложить дорогу для новых белых. А как с нами будут обращаться, когда они придут? — Старый Филин явно много думал об этом проекте и после того, как дал согласие на него.

«Черт бы побрал того офицера!» — подумал Нейборз и встал, чтобы заверить вождя:

— Дорога, которую мы разметим, проведет людей через ваши земли. Они здесь не останутся. Они идут на другую сторону, чтобы копать желтый металл, который белые считают волшебным.

Уж Старый Филин должен был это понять. Хитрый старый козел запросил опиату монетой. Должно быть, собрался еще раз съездить на восток и понимал, что за проезд на пароходе не удастся расплатиться лошадьми и мулами.

— Обещаю, вождь! — Нейборз поднял руку, чтобы придать своим словам больший вес. — Люди, которые поедут по этой дороге, не причинят вам вреда. Они даже не будут техасцами. Они пройдут, и больше вы их не увидите. Они пронесутся, словно ветер, и скроются на краю света.

Роберт Нейборз был хорошим и честным человеком, другом индейцев. Он был уверен, что говорит правду.

Глава 44

Медвежонок сидел возле постели деда. После возвращения из поисков видения он взял себе имя Эса Наубия, Эхо Волчьего Воя, но Старый Филин продолжал звать его Медвежонком. Теперь юноша сидел, держа голову деда и сжимая пальцами его виски, чтобы успокоить пульсирующую боль. Его голова болела от скорбных дней и бессонных ночей. Он отослал шамана еще накануне, когда всем стало ясно, что его ворожба не помогает. Медвежонок знал, что она не поможет, еще тогда, когда у деда появились первые симптомы. Он узнал в болезни холеру. В то утро Старый Филин пропел приветственную песню смерти и теперь лежал в ожидании ее прихода.

«Зачем ты отправился сопровождать караваны, дедушка? Я же пытался тебя предупредить, но ты всегда был упрямым стариком». Когда Старый Филин решил следовать путем белого человека и повидал то, что лежит на востоке, он стал чаще искать встреч с белыми. «Ты ведь искал кофе, верно? И те побрякушки, что белые покупают дешево и продают дорого. Покупают дешево и продают дорого… Сколько кофе стоит одна человеческая жизнь?» В то лето по дороге Старого Филина прошли четыре тысячи золотоискателей, и едва ли не каждому он был знаком. Он был и приветственным комитетом, и сопровождающим.

По другую сторону костра задремала двоюродная бабка Медвежонка, Луговая Собачка. Она клевала носом над похлебкой, которую готовила для мужа в тщетной попытке победить болезнь. Вдруг из соседнего типи раздался громкий горестный плач, от которого у Медвежонка мурашки побежали по коже. Это был голос Дикой Полыни, жены Санта-Аны. Видимо, Санта-Ану холера уже убила. У Медвежонка совсем не осталось сил на скорбь о старом товарище деда, но громкий звук разбудил Луговую Собачку, и она устало, с кряхтением и стонами поднялась на ноги. Накинув шкуру поверх головы, она пошла утешать подругу.

Медвежонок… — Юноша наклонился, вплотную приблизив ухо к посиневшим губам деда. — Санта-Ана?.. — Слова давались старику с трудом.

— Да, дедушка. Он умер.

— Мой мешок…

Медвежонок знал, что речь может идти только об одном мешке, и снял с колышка большую сумку с амулетами, обшитую бахромой.

— Она твоя, сынок…

Щеки Старого Филина ввалились от обезвоживания и голода, и кости его черепа теперь отчетливо проступали. Синюшная кожа, обтягивавшая их, казалась полупрозрачной. Его глаза были закрыты, на мертвенно-белых веках стали видны тонкие фиолетовые жилки. Пересохший язык слишком распух и не помещался во рту.

Медвежонок взял его костлявую руку и нежно погладил ее, стараясь хоть немного согреть холодную кожу. Ему не сразу удалось нащупать пульс на тощем запястье, и он испугался, решив, что Старый Филин умер. Но тут он почувствовал слабое биение сердца.

В типи стояла ужасная вонь, многократно усиленная летней жарой. Медвежонок и Луговая Собачка тщательно обмывали больного после каждого приступа поноса и рвоты, но запах был неистребим. Теперь в организме Старого Филина не осталось ничего, что бы он мог исторгнуть. Старик дернулся, охваченный жесточайшими и болезненными судорогами. По мере того как с обезвоживанием из него уходила жизнь, он все глубже погружался в оцепенение.

— Воды…

Медвежонок уже был наготове и влил немного воды между пересохших губ. Еще немного воды он брызнул на ладонь и обтер его лицо и грудь деда.

— Мешок…

— Я уже дал тебе мешок с амулетами.

— Мешок…

Медвежонок поднимал один мешок за другим, показывая их Старому Филину, который с трудом мог открыть глаза. И всякий раз старик качал головой. Наконец мешки закончились.

— Мешок…

— Где?

— Кровать…

Медвежонок встал на четвереньки и принялся рыться в груде коробок у стены рядом с собственным ложем. Там он обнаружил тяжелый кожаный мешок. На нем не было никаких украшений, но что-то внутри него позвякивало.

— Твой…

Медвежонок развязал горловину мешка и заглянул внутрь. В мешке оказалась большая груда золотых монет — сокровище, которое Старый Филин скопил за три года. Это были монеты, которые он получал от молодых воинов, возвращавшихся из налетов. Он убеждал их, что монеты бесполезны, и предлагал избавить от них.

— Твой… — повторил он, после чего на его лице появилось подобие улыбки — старик успокоился. — Люблю тебя… Медвежонок… — прошептал он. — Горжусь…

— Я тебя тоже люблю, дедушка.

Старый Филин дернулся еще раз и затих. На его истерзанном агонией лице появилось умиротворенное выражение.

Медвежонок положил ладонь на холодную костлявую грудь, стараясь уловить биение сердца. Он знал, что смерть деда неизбежна, но не был к ней готов. И никогда не смог бы подготовиться. Положив обе ладони на грудь Старого Филина, Медвежонок запрокинул голову и завыл. Это был звериный вой, столь же лишенный всего человеческого, как и вой его нового тезки — волка.

Возможно, именно это и пытался сказать ему волк в тот миг, когда эхо разнесло его вой над холмами и Медвежонок увидел свое видение. Братец Волк предвидел будущее и пытался его предупредить. А Медвежонок не внял предупреждению. Он не должен был позволять деду помогать белым. Он должен был остановить его так же, как Старый Филин давным-давно, лет десять назад, не пустил его в набег вместе с отцом.

Теперь над деревней поднялся оглушительный шум: плач по двум вождям сливался с воем Медвежонка. Наконец Медвежонок тряхнул головой и осмотрелся, будто проснувшись от кошмара и обнаружив, что реальность еще хуже. Он укрыл лицо Старого Филина бизоньей шкурой и пошел помогать Луговой Собачке — женщине, которую звал бабушкой.

В типи Санта-Аны стояла странная тишина. Медвежонок заглянул внутрь, жмурясь от тусклого света. Внутри в растекающейся луже собственной крови лежала Луговая Собачка. Она скрыла себе горло ножом, и теперь разрез зиял, словно второй рот. Рядом лежала Дикая Полынь. Он попытался нащупать у нее пульс, и это ему удалось. Руки его были все в крови, вытекавшей из глубоких разрезов на ее обнаженных обвисших грудях. Она была без сознания от истощения, истерики и потери крови.

Медвежонок закрыл лицо Санта-Аны одеялом. Кожа складками свисала с его большого тела. Его ввалившиеся щеки казались насмешкой над привычным образом крепыша, которым он был при жизни. Женщины начали с воем входить в типи, они рвали на себе волосы и одежду. Медвежонок оставил Дикую Полынь на их попечение, а сам легко поднял бабушку и отнес ее в типи деда. Она совсем исхудала, с каждым годом становясь все больше похожей на мужа. Он осторожно прошел между друзей Старого Филина, сгорбившихся и всхлипывавших под своими накидками. Толпа все росла — обитатели деревни причитающими тенями стекались к типи своего вождя. Осторожно уложив бабушку рядом с ее мужем, он вынес те немногие вещи, которые были ему нужны, и то, что отдал ему дед. Потом вернулся внутрь, сел, скрестив ноги, перед телами и раскурил церемониальную трубку Старого Филина. Он направил струю дыма к отверстию в верхней части типи, послав вслед за ней молитву о душах престарелой пары. Никто не входил в типи, будто все признавали особые отношения между Медвежонком и стариком и чувствовали, что ему нужно побыть одному.

Наконец Медвежонок взял из костра горящую ветку и поджег типи. Пока пламя неспешно разгоралось, он вышел, срубил большую охапку веток и бросил их на тела. Он продолжал подкидывать ветки, пока жар не стал невыносимым и искры не полетели из дымового отверстия. Пока типи горело, он распевал песнь смерти и молитвы.

Наблюдая, как морщится и ссыхается кожаная покрышка типи, пожираемая изнутри огнем, он с горечью думал о том, что даже не смог похоронить Старого Филина и Луговую Собачку как следует. Он не смог омыть их, раскрасить их лица красной краской и залепить глаза красной глиной. Не будет бдения над их телами, наряженными в лучшие одежды и выложенными на одеяла, чтобы каждый мог засвидетельствовать им свое почтение. Их нельзя было провезти по деревне на спинах лучших коней… Он даже не мог остричь себе волосы в знак скорби — белые уже давно сделали это за него.

Старый Филин и Луговая Собачка должны были упокоиться в очистительном огне, который не позволит болезни распространиться. Он сунул руку в мешок с монетами, готовый швырнуть их в пламя, чтобы они расплавились. Но удержался — дед настаивал, чтобы он их взял. Он найдет им применение. Когда типи превратилось в кольцо обгорелого хлама. Медвежонок пошел на пастбище. Деревня уже погрузилась в хаос — перепуганные семейства собирали типи и бежали в беспорядке во все стороны. Они рассеивались, чтобы найти убежище у друзей и родственников в других племенах. И несли с собой болезнь.

Медвежонок методично перестрелял всех лошадей деда, кроме Орлиного Пера и одной вьючной лошади. В табуне Старого Филина было пять сотен голов, и у Медвежонка ушел весь день и все накопленные с таким трудом патроны. Ржание лошадей и выстрелы его винтовки были слышны даже сквозь шум, стоявший над лагерем. Покончив с лошадьми, он вернулся к типи Старого Филина, чтобы собрать его кости. Они обгорели дочерна и все еще были теплыми. Он присел на корточки, просеивая пепел в поисках костей, встряхивая их перед тем, как сложить в большой кожаный мешок, оставленный для этой цели. Медвежонок навьючил запасного коня и сел на Орлиное Перо. Он медленно проехал в последний раз через лагерь. Там, где еще недавно стояли жилища сбежавших семей, зияла пустота. Оставшиеся, казалось, обезумели от горя. Сцена напоминала ад, каким его описывал дядя Джеймс.

Впервые в жизни Медвежонок почувствовал себя совершенно одиноким. Даже когда он томился среди своих белых родичей, он знал, что на свете есть Старый Филин и что когда-нибудь они увидятся. Старый Филин был такой же неизменной частью его жизни, как и Полярная Звезда, хоть ее иногда и скрывали облака. А теперь его не стало. Не сдерживая слез, Медвежонок вскочил на коня, чтобы навсегда покинуть деревню. Вдруг из кустов вылетела другая лошадь с закутанным в шкуру всадником. Когда шкура упала с его головы, Медвежонок узнал Маленькую Ручку.

— Маленькая Ручка, возвращайся!

— Я еду с тобой.

— У меня нет лошадей, чтобы выкупить тебя. А многие готовы предложить твоему отцу хорошую цену.

— Мне не нужны другие. Я еду с тобой.

— Я даже не знаю, куда я еду.

— Мне все равно. — Маленькая Ручка несколько минут ехала молча, потом снова заговорила: — Ты вернешься к белым?

— Heт! — Он понял вдруг, сколько злобы в его голосе, и постарался смягчить ответ: — Нет, я не могу к ним вернуться.

Как ей об этом рассказать? Он помнил, как один из дядиных соседей хвастал, что нашел решение индейской проблемы Как мог Медвежонок описать Маленькой Ручке довольное выражение лица этого человека, когда тот рассказывал о команче, которого он заразил оспой и выпустил, чтобы распространить болезнь? Медвежонок слышал, как этот рассказ повторяли в доме дяди Джеймса среди добродетельных, богобоязненных христиан. И никто не осудил этого человека. Никто! Медвежонок знал, что не сможет к ним вернуться. Он видел, к чему пришел Старый Филин, идя по пути белого человека. К тому же, прагматично подумал он, если он вернется, техасцы повесят его как конокрада.

— Наверное, разыщу сестру, — сказал он наконец.

— Надуа? И нокони?

Медвежонок кивнул.

— Маленькая Ручка…

— Да, Эхо Волчьего Воя?

— Я рад, что ты поехала со мной.

Маленькая Ручка застенчиво улыбнулась. Ее глаза были полны одновременно любви и скорби.

Медвежонок и Маленькая Ручка странствовали по землям команчей, направляясь туда, куда указывали слухи о встречах с неуловимыми нокони. Сначала они задерживались в племенах, которые попадались им на пути, но почти над каждой деревней, в которую они въезжали, разносился скорбный плач — холера расползалась по Техасу. Семьи — основа общества команчей — распадались и гибли. Лица встречных выражали ужас и отчаяние. Наконец Маленькая Ручка со слезами на глазах отказалась ночевать в очередном лагере. С тех пор Медвежонок подъезжал к деревне один, пока Маленькая Ручка ждала в отдалении. Встречавшим его с оружием наготове воинам он демонстрировал поднятую в знак мирных намерений руку и говорил:

— Ли, таици, здравствуйте, друзья!

После этого он отправлялся на поиски вождя племени, преследуемый толпами мальчишек, очарованных его волосами, которые под солнцем выцвели почти добела. В каждом лагере он курил с советом и расспрашивал о Страннике и его желтоволосой жене. Потом снова пускался в путь. Нередко небольшой отряд воинов и мальчишек из деревни сопровождал Медвежонка и Маленькую Ручку несколько миль. Они дарили путникам еду и долго смотрели, как исчезают вдали две крошечные фигурки с единственной вьючной лошадью на поводу. У них не было ни типи, ни запасной одежды, ни кухонной утвари, ни личных вещей, кроме тех, что Маленькая Ручка в спешке побросала в седельные сумки, прежде чем уехать вслед за Медвежонком из деревни Старого Филина.

По ночам они искали укрытия в пещерах или под навесами из веток в спрятанных от посторонних взоров расщелинах и оврагах. Что же до еды… Маленькая Ручка выкапывала ямку в земле и накрывала ее бизоньей шкурой. Налив в шкуру воду, она нагревала ее камнями, вытащенными из костра. Когда вода закипала, она варила похлебку из того, что удалось добыть за день. С темнотой они засыпали в объятиях друг друга.

Однажды ночью она разбудила Медвежонка, слегка тряхнув его за плечо и назвав его тем именем, что дали ему в семье:

— Слышишь, Солнцеволосый!

Медвежонок проснулся и молча лежал, чуть дыша и внимательно прислушиваясь.

— Ты слышишь?

— Ты же знаешь, что твой слух лучше моего, малышка. Что там?

— Не знаю. Как будто кричит испуганный зверь.

— Может быть, это сова поймала кролика?

— Нет. Вот, снова! Слышишь?

Медвежонок снова прислушался, и наконец легкий ночной ветер донес до него еле различимый звук, жуткий и дребезжащий. Юноша отбросил одеяло и нащупал мокасины. Прежде чем натянуть их, он не задумываясь встряхнул обувь, чтобы прогнать из нее мелкую живность. То же сделала и Маленькая Ручка. Они молча оседлали коней, оставив лагерь и вьючную лошадь. При бледном свете луны они осторожно двинулись через холмы. Звук все усиливался по мере их приближения.

— Что это, Солнцеволосый?

— Скрипки.

Маленькая Ручка озадаченно посмотрела на него.

— Скрипка — музыкальный инструмент. Белые люди на нем играют и танцуют под эту музыку. Вроде барабанов, дудок и погремушек.

— Мне не нравится. Будто страдающие души умерших.

Но Медвежонок непроизвольно начал отбивать ритм музыки, чем привел своего коня в замешательство. Они спешились у самого гребня последнего холма и ползком забрались на вершину. Лежа там, они увидели перед собой караван. Фургоны образовывали круг. Дышло каждого из них было под задними колесами стоящего впереди. Между собой фургоны были соединены тяжелыми цепями. В центре кольца пылал огромный костер, вокруг которого отплясывали золотоискатели. Чуть в стороне стояли двое скрипачей. Один из них был крупным мужчиной с развевающейся рыжей бородой. Ной Смитвик сам не направлялся на золотые прииски, но вызвался часть пути быть проводником для каравана. Его скрипка была прижата к бочкообразной груди, и правая рука легко порхала над ней. Вокруг головы кружились оборванные нити конского волоса, из которого был сделан смычок. Он положил на землю несколько досок и стоял на них так, чтобы был слышен топот его подбитых гвоздями сапог. Этот топот играл роль басовой партии.

Другой мужчина играл на банджо, сделанном из жестянки из-под сигар, украшенной обломками бритвенных лезвий. Недостаток размера инструмент с лихвой восполнял громкостью. Ритм-секция состояла из чугунного котелка, черпака и двух больших оловянных ложек. Ложки были приложены одна к другой, и музыкант отбивал ими по собственному бедру неровный ритм. Кто-то из караванщиков явно был ирландцем.

Женщин среди них не было, поэтому мужчины танцевали друг с другом. Те, кому выпадала роль женщин, обматывали пояса или руки тряпками. После каждого танца начиналось паломничество к бочонку с виски.

Ной заиграл «Путника из Арканзаса», и другой скрипач подхватил мелодию. Между куплетами они останавливались и рассказывали неприличные истории, от которых остальные покатывались со смеху. В анекдотах, рассказанных с непроницаемым лицом, Ною Смитвику не было равных. Медвежонок и Маленькая Ручка, зачарованные ритмом, наблюдали за ними целый час. Звуки скрипок пробудили в Медвежонке странную тоску. Он вспомнил, как украдкой выбирался из дядиного дома по вечерам. Он уходил на пять миль через лес туда, где были танцы. Он не мог участвовать — в доме Паркеров об этом непременно узнали бы и дядя устроил бы ему хорошую порку. Поэтому он стоял в темноте в полном одиночестве, глядя на освещенные окна, притоптывая ногами и жалея о том, что не может присоединиться к общему веселью. Для Медвежонка музыка была не просто напоминанием об одиночестве среди белых. Несмотря на всю веселость, мелодия звучала одиноко и примитивно. Она пробуждали в глубине его души что-то неистовое и воинственное. Напоминала вой и гудение волынок, звавших солдат на смерть среди болот и гор далекой страны. Это были звуки радости, смерти, любви и войны. И по какой-то причине, непонятной и самому Медвежонку, от этого наворачивались слезы.

Наконец, заметив, как дрожит на холодном ночном воздухе Маленькая Ручка, он дал сигнал, и они сползли с вершины холма. Обняв ее за плечи, он на ходу подпрыгнул, словно отплясывая джигу. Затем, застав ее врасплох, он закружил девушку. Обхватив ее руками, он оторвал Маленькую Ручку от земли и принялся раскачивать ее в такт музыке. Она негромко засмеялась вместе с ним, и они пошли дальше, держась за руки, туда, где были привязаны их кони.

На следующее утро они вернулись к месту стоянки каравана белых. Оно было заброшено, но не пусто. Трава была утоптана животными и танцевавшими людьми. Вся прерия была усеяна банками и бумажными пакетами. Тут же валялись сломанные оси и обломки металла, обрывки негодной ткани, носки, на которых дыр было больше, чем пряжи, пожеванные мулом части соломенной шляпы. Маленькая Ручка слезла с коня и подобрала пустую бутылку в форме хижины. На ней были отпечатаны слова — «Виски “Бревенчатая хижина”. Изготовлено Э. Дж. Вузом». Она подняла бутылку, чтобы показать Медвежонку.

— Мы можем набрать в нее воды…

Медвежонок резко обернулся.

— Брось ее! — крикнул он.

От испуга она выронила бутылку, и та, ударившись о камень, разбилась вдребезги.

— Прости, малышка. Но не подбирай здесь ничего. И даже не прикасайся!

— Здесь может найтись что-нибудь полезное.

— Белые разносят болезнь. Они оставляют ее вдоль дороги вместе с мусором. Погляди! — Он указал на восток, откуда приехал этот караван и сотни подобных ему.

Хоть дорога и скрывалась среди холмов, ее все равно можно было проследить взглядом. Она была отмечена вереницей стервятников, круживших высоко в небе. Вся дорога была усеяна брошенными телегами, сломанными колесами, мусором и разлагающимися трупами мулов, лошадей, быков, бизонов и оленей. Медвежонок и Маленькая Ручка пересекли пыльную колею и продолжили путь. Даже Медвежонок не знал, что белые оставляли за собой не только гниющий мусор. Они отравляли источники питьевой воды.

Наконец-таки Медвежонок и Маленькая Ручка отыскали нокони, вставших лагерем на высоком утесе, нависавшем над Пиз-Ривер. Из деревни были хорошо видны окрестности. Вокруг раскинулись пологие холмы, заросшие травой и покрытые темно-зеленой порослью можжевельника и бледно-зелеными мескитовыми кустами. Вдоль горизонта тянулись силуэты утесов с плоскими вершинами, напоминавшие стадо слонов. Насколько хватало глаз, холмы были усеяны точками — дикими мустангами, их здесь были тысячи. Мелкие табуны неспешно собирались у реки, петлявшей среди холмов.

Племя Странника разрослось, и теперь среди пеканов расположилось больше тысячи типи. Верхушки жилищ с торчащими из них шестами тянулись вдоль гребня больше чем на милю. Не было слышно скорбного плача, не было видно и следов болезней белых. Странник и его воины презирали переговоры с белыми и старались держаться подальше от торговых факторий и караванных троп, если не собирались на них нападать.

Его отряды били, словно молния, быстро спускаясь с холмов и так же быстро исчезая в непролазном лабиринте распадков и оврагов. Они забирали только оружие и скот — лошадей, быков и мулов — для пополнения собственных стад и торговли с Хосе Тафойей. Табуны нокони в численности не уступали морю мустангов, волновавшемуся у подножья утеса. Обученные кони, скот и вьючные животные паслись по одну сторону от лагеря, а дикие мустанги, которых они поймали и держали на привязи, оставались по другую;

Маленькая Ручка и Медвежонок въехали в деревню вместе, и Странник поднялся, чтобы приветствовать их. Его типи было самым большим и стояло в центре лагеря. На боку его было нарисовано огромное ярко-желтое солнце; связка оленьих копыт постукивала на ветру. Странник тут же узнал Медвежонка, но причиной тому было скорее сходство юноши с Надуа, чем память о ребенке, которого он мельком видел много лет тому назад.

— Хи, тама, — сказал он с улыбкой. — Приветствую брата моей жены и его женщину.

Медвежонок улыбнулся в ответ, и его охватило такое чувство облегчения, будто он нашел теплый очаг посреди ревущей метели.

— Приветствую тебя, брат! — Когда он слез с коня, Странник обнял его.

— Где-то тут ходит твой племянник, Эхо Волчьего Воя.

— Я слышал. Говорят, он красавчик. — Медвежонок не стал спрашивать, откуда Страннику известно его новое имя, — может быть, тот сам расскажет после обеда, за трубкой. — Где сестра?

— Занята…

Странник показал взглядом на типи, стоявшее в стороне от остальных, возле небольшого весеннего ручья и большого дерева.

— Она рожает. Большинство мужчин на охоте, а я остался, пока не родится ребенок. — Странник махнул рукой себе за спину. — Можете поселиться вон там, в гостевом типи.

Маленькая Ручка молча повела к нему запасного коня и принялась распаковывать немногочисленное имущество семьи. Кто-то из соседок начал ей помогать. Увидев, в каком плачевном состоянии находится хозяйство Маленькой Ручки, они послали детей за вещами, которые можно было одолжить или подарить. Вскоре со всех сторон начали стекаться люди с одеялами, одеждой, едой, черпаками, коробками. Один маленький мальчик даже приволок с огромным трудом большой медный котел. Маленькая Ручка застенчиво принимала подарки, но про себя вела им строгий учет — когда-нибудь она сможет отблагодарить каждого за доброту.

Странник сел перед входом в свое типи и жестом предложил Медвежонку сесть рядом. Прислонившись к седлу и удобно вытянув перед собой длинные ноги, он достал трубку и кремень.

— Я рад, что ты приехал, Эхо Волчьего Воя. Надуа будет счастлива. Кажется, она не переставала скучать по тебе. Она часто о тебе вспоминает. Завтра пойдем к табуну, там ты сможешь выбрать себе лошадей, каких пожелаешь.

Медвежонок начал было протестовать, но Странник поднял руку:

— Можешь не оставлять их себе, если не хочешь, но они помогут тебе начать восстанавливать утраченное. Скоро у тебя будет много собственных лошадей. Я собираюсь захватить их в Мексике. — Он хитро улыбнулся. — В Техасе хороших лошадей почти не осталось. Пойдешь с нами?

Медвежонок кивнул.

— Хорошо. Какие новости у пенатека?

— Ты, кажется, и так почти все знаешь.

1— Все знать невозможно. И у каждого своя версия событий. Я хочу услышать твою — тебе я доверяю.

— Мое сердце радо этому, брат мой. Тем более ты так давно меня не видел. Я ведь мог стать другим. Стать белым.

— Я знаю, что не стал. Я слышал о тебе много хорошего от других племен. К тому же ты — брат моей жены. А еще я слышал, что ты странствуешь налегке, что ты все сжег, когда умер твой дед, и убил его лошадей. Это было правильно. Жадные пошли люди. Они только обривают хвосты лошадям покойного, а потом оставляют их себе. Ты сделал все как надо, как полагается. Мое сердце скорбит по твоему деду, брат мой. Он был великим воином и мудрым вождем.

Глаза Странника наполнились слезами, и они оба сидели молча. Потом раздался тихий плач младенца, впервые проверяющего мощь своих легких. Странник бросился к типи, где проходили роды, а за ним побежал и Медвежонок.

Глава 45

Необычно ранний северный ветер ворвался в лагерь и с воем кружился между типи, силясь найти лазейку и забраться внутрь. Тяжелая кожаная дверь прогибалась под его напором. Надуа сидела на груде мехов, прислонившись спиной к кровати. Ее согревало тепло костра и радостное ощущение присутствия рядом родных и любимых. Она посмотрела вверх на швы типи, стойко выдерживавшие яростные порывы бури. В типи было тесно. Мужчины курили и вели негромкие разговоры, а дети ждали, когда же начнут лопаться кукурузные зерна. Кукурузой занималась Изнашивающая Мокасины, которая аккуратно перемешивала зерна на горячем песке. Надуа нянчила второго сына. Тот ритмично посасывал ее грудь, убаюкивая ее и наполняя спокойствием. Она знала, что в южных племенах творятся ужасные вещи, но сегодня вечером все это казалось таким далеким…

Узнав о возвращении брата, она покинула родовое типи раньше обычного. Держа ее сына на руках, Медвежонок отвечал на расспросы о племени Пахаюки и ее семье. Они были в безопасности. Медвежонок предупредил их, чтобы они держались в стороне от других, как они это делали во время эпидемии оспы десятью годами раньше.

Надуа посмотрела на поросшую пушком голову сына, сосавшего грудь. Его назвали Накатаба, Пекан. Имя дал Странник.

— Ты назвала Куану, — сказал он, — а этого назову я.

Рассматривая крошечного смуглого младенца, Странник оказал:

Он похож на пекан… Так пусть его и будут звать Пеканом, пока кто-нибудь не даст ему более подходящее имя.

Куана, которому уже почти исполнилось пять лет, сидел на коленях Хромой Лошади и заплетал в косички бахрому на леггинах воина. Он исподтишка разглядывал светловолосого дядю внимательными синевато-серыми глазами, над которыми нависала густая бахрома прямых темных волос. Эхо Волчьего Воя не выглядел недружелюбным, но казался официальным и чем-то озабоченным, Постоянно казалось, что он о чем-то размышляет. Так Медвежонок старался держать на расстоянии свою белую семью, и это вошло в привычку. Куана не знал, как на него реагировать, поэтому оставался с Хромой Лошадью. Он был уверен, что уж здесь-то все будет так, как хочется ему. Хромая Лошадь с самого рождения Куаны исполнял важнейшую роль — роль дяди.

«Жаль, что здесь нет Знахарки, Разбирающей Дом и Рассвета, — думала Надуа. — А еще Черной Птицы, Ищущей Добра и малышки Ласки. Да уже и не малышки, — поправила она саму себя. — Ей уже, должно быть, почти столько же, сколько Маленькой Ручке». Медвежонок сообщил, что Ласка выросла и стала еще красивее, чем ее мать. Он заезжал к ним, чтобы рассказать Ищущей Добра о смерти родителей. Говоря об этом Надуа, он стиснул зубы, стараясь сохранить непроницаемое выражение лица. Надуа любила Медвежонка, но даже ей рядом с ним было неловко: в нем не осталось открытости и чувства юмора команчей.

Здесь были Имя Звезды и Глубокая Вода со своей дочерью Вакари-и, Черепахой, трех с половиной лет от роду, Испанец со своей женой и их маленькой дочкой. Но самым неожиданным гостем, появившимся в тот вечер у входа в типи, оказался Жесточайший, напоминавший злого духа, принесенного бурей. Он вошел следом за Волчьей Тропой, братом Имени Звезды, и хмуро сунул в руки Надуа подарок — мешочек кукурузы, выменянной у уичита. Прежде чем она что-то успела сказать, он протиснулся мимо.

Надуа была не так удивлена его появлению, как следовало бы. Как-то раз она застала его за серьезным разговором с малышом Куаной. Он не знал, что она его видела, а сама она рассказывать ему об этом не собиралась. Она по-прежнему не испытывала теплых чувств к Жесточайшему, впрочем, как и большинство других людей. Но у него было свое место в семейном кругу, потому что он спас жизнь Волчьей Тропе в битве у Плам-Крик девять лет назад. И потому что он тихо, без лишних слов попросил дать ему это место.

Рядом с Волчьей Тропой сидел Найденыш, которому уже исполнилось пятнадцать. Волчья Тропа и Медвежонок развлекали присутствовавших рассказами о своем детстве. Надуа знала, что они любили розыгрыши, но даже представить себе не могла, как много бед они натворили и в какие передряги попадали; «G другой стороны, — подумала она, — о некоторых наших с Именем Звезды проделках тоже до сих пор никто не знает»!

Воспоминания смягчили взгляд Медвежонка, и к нему вернулось прежнее обаяние. Маленькая Ручка наблюдала за ним так, словно перед ней был совершенно незнакомый человек.

Первое маленькое темное зернышко кукурузы лопнуло с негромким хлопком, и трое детей постарше подобрались поближе, чтобы посмотреть. Раньше они такого не видели.

— Отойдите! — махнула рукой Изнашивающая Мокасины. — Не мешайте мне!

Зерна стали хлопать одно за другим, и теперь детей уже было не отогнать даже Изнашивающей Мокасины. Взрослые тоже наклонились поближе. Изнашивающая Мокасины собирала лопнувшие зерна на плоский кусок коры. Время от времени какое-нибудь зерно падало в песок и тут же становилось добычей детей.

Изнашивающая Мокасины сначала разделила зерна между детьми, насыпая понемногу в ту посуду, которую они протягивали. У кого-то был черепаший панцирь, у кого-то — кусок бизоньей шкуры, а Куана воспользовался платком, который подарил ему дядя, Эхо Волчьего Воя. Оставшуюся кукурузу поделили взрослые. На несколько минут воцарилась тишина, и было слышно только, как люди сдувают песчинки с кукурузы и хрустят зернами. Потом, передав Пекана на руки Имени Звезды, Надуа обратилась к детям:

— Я когда-нибудь рассказывала вам, как однажды Маленькая Черепаха перехитрила Старика Койота, самого Хитреца?

— Нет… — ответил ей хор голосов.

— Рассказывают, что давным-давно Старик Койот, прогуливаясь, встретил маленькую Черепаху, жарившую пять вкуснейших луговых собачек. Любит ли Старик Койот поесть? — спросила она детей.

— Да! — крикнули они.

— «Здравствуй, друг мой, — сказал Хитрец. — Эти луговые собачки выглядят так аппетитно… Можно мне тоже угоститься?» — «Нет», — ответила Маленькая Черепаха, вороша угли палочкой. Она знала, что Койот обязательно придумает, как съесть всех собачек, стоит лишь чуть зазеваться. Поэтому она внимательно наблюдала за Койотом. Вот так… — Надуа прищурила глаза и пальцами наморщила кожу вокруг рта.

Втянув щеки, она и правда стала похожа на черепаху. Краем глаза она посмотрела на Куану и продолжила:

— «Раз уж ты не хочешь разделить со мной трапезу, — сказал Койот, — то почему бы нам не сбегать наперегонки?» Черепаха насторожилась. «Ты же знаешь, что я медленно бегаю. Ты меня обгонишь», — ответила она. Но Койот продолжал: «Я привяжу к ноге большой камень, и тебе будет легче меня обогнать. Мы побежим через тот холм, мимо деревьев и вдоль реки до большого камня, а потом обратно». Черепаха знала, что Койот что-то задумал, но согласилась бежать. Это давало ей возможность придумать, как спасти еду. И они бросились бежать, и казалось, что Маленькая Черепаха победит. Но она с трудом тащила свой тяжелый панцирь на коротких ножках по неровной земле. Когда Черепаха устала, Старый Койот нагнал ее. Какое-то время они бежали рядом, а потом Хитрец вырвался вперед и скрылся за гребнем холма. Маленькая Черепаха остановилась, чтобы подумать, и втянула ноги в панцирь. «Койот победит, — решила она. — Он вернется к костру первым и съест всех луговых собачек». И тут Маленькой Черепахе пришла в голову идея. Она развернулась и спустилась с холма. Вернувшись к костру, она вытащила поджаренных луговых собачек за хвосты. Как только они остыли, Маленькая Черепаха тут же быстро их обглодала. Потом она осторожно воткнула хвосты на место, чтобы они торчали из золы, а кости выбросила в озеро. Услышав, что Койот возвращается, она спряталась в траве. Старый Койот прибежал совсем запыхавшийся, но увидев торчащие из золы хвостики, похлопал себя по животу. «Вот теперь-то я поем, — сказал он. — Пока эта глупая Маленькая Черепаха все еще ползет». Он стал дергать за хвостики, но только они и оказались в его лапах. Старый Койот понял, что его обманули, и услышал, как смеется в траве Маленькая Черепаха. «Я думал, что обхитрю тебя, Черепаха, — сказал он, — а ты сама обхитрила меня». Койот пошел на озеро и нашел кости луговых собачек. Выловив их, он приготовил себе скудный ужин, а потом в печали отправился восвояси под смех Маленькой Черепахи. Сувате — вот и все.

Дети принялись хлопать в ладоши, топать мокасинами по утоптанной земле и свистеть.

— Девочки, — сказала Имя Звезды, — уже поздно. Ложитесь на кровать — там вам будет удобнее.

Двое детей забрались на кровать Найденыша и свернулись клубком у его ног, словно пара щенков, оставив место для того, чтобы могла сесть Изнашивающая Мокасины. Куана снова забрался на колени к Хромой Лошади, намереваясь дослушать вечерний разговор до конца. Но уже через пять минут он уснул. Странник закинул руки за голову, вытянул ноги и заговорил с Медвежонком.

— Эхо Волчьего Воя, расскажи, какие новости на юге. Мы слышали кое-какие рассказы, но они очень обрывочны, и не всем гонцам можно было верить.

— Можешь верить всему, что они говорят, и даже больше. Никто не в силах описать, как там плохо. Чтобы в это поверить, нужно видеть своими глазами. Думаю, последняя болезнь убила половину пенатека. — Он умолк, чтобы до остальных дошли его слова. Все они знали, что Медвежонок не преувеличивает.

Первой заговорила Надуа:

— Болезни белых случались у нас и раньше. Имя Звезды, помнишь тот лагерь, что мы нашли десять лет назад? Народ выживет и на этот раз и снова станет сильным.

— Нет, сестра, — сказал Медвежонок. — Народ пережил болезнь десять лет назад, но был ослаблен и его стало меньше. А на этот раз все намного хуже. Целые племена распадаются, рассеиваются. Самые влиятельные вожди мертвы. Нет ни одной семьи, которая никого не потеряла. А теперь все боятся друг друга. Ребенка с поносом бросают. Бабку, которую тошнит, бросают на верную смерть. Народ отходит от своих обычаев. Страх разрушает традиции, дававшие нам силу.

— Что мы можем сделать? — спросила Имя Звезды.

— То же, что вы уже делаете. Странник прав. Держитесь подальше от торговых факторий и караванов. Не трогайте ничего, что принадлежало белым или беглецам из зараженных лагерей.

— Мы не можем прогонять людей, ищущих убежища и защиты, — сказал Глубокая Вода.

— Знаю. Но держитесь от них подальше. Просите их ставить типи на краю деревни и не подпускайте к ним детей.

— Лучшая защита, — сказал Глубокая Вода, — это уничтожить источник. Белоглазые нашли новый способ убивать нас, распространяя среди нас злых духов.

— Если тебя это утешит, Глубокая Вода, — тихо сказала Маленькая Ручка из глубины типи, где она укачивала Пекана, — они тоже от этого умирают. В своих скитаниях мы пересекали их тропы. И всегда рядом с ними были могилы со следами волчьих лап. Одну из могил волки разрыли, и мы видели останки. Это был белый ребенок.

— Но они плодятся как кролики, — продолжал Глубокая Вода. — Не успеет один умереть, как их женщины рожают двух других. Мы должны убивать их женщин и детей, жечь их дома и посевы.

Медвежонок подумал о Паркерах из графства Лаймстоун. Чуть ли не в каждом семействе в год рождалось по ребенку. А здесь Надуа была исключением, родив двух сыновей за пять лет. И Народ еще не понимал самого страшного — с востока новые тысячи готовились идти осваивать эти земли. Старый Филин их видел. Поэтому он и отказался от борьбы. Он понимал безнадежность положения. Медвежонку не хватило духу рассказать сидевшим вокруг о многолюдных городах за восточными горами и большой рекой. Он знал, что ему все равно никто не поверит. Даже собственная сестра.

— Глубокая Вода прав, — сказал Странник. — Мы должны нападать. Только теперь мы в Техасе не грабим ради добычи или даже лошадей. Будем забирать лошадей, скот и пленных, когда сможем. Но все, что не сможем увезти с собой, будем жечь и уничтожать.

— Когда выступаем, Странник? — Глубокая Вода был готов пуститься в набег в любой момент.

— Это мы обсудим на совете. Мы можем отправиться за добычей в Мексику, а по пути на юг пограбить техасцев. В этот раз мы станем действовать не так, как раньше. Мы не будем ставить лагеря вблизи поселений. Рейнджеры снова вышли на охоту, и это слишком опасно. Мы разделимся на небольшие отряды и сойдем с главной тропы. Мы можем передвигаться по низинам рек ночью, а днем прятаться. Перед самым закатом мы нападем и отступим, чтобы соединиться с основным отрядом.

Странник уже долго вынашивал этот план и здесь, среди друзей, решил испытать его, прежде чем выносить на совет.

Медвежонок сидел молча, размышляя над услышанным.

— Что думаешь, Эхо Волчьего Воя?

— Отличная идея, брат.

— Поедешь с нами?

— Конечно!

Зима тысяча восемьсот сорок девятого — тысяча восемьсот пятидесятого выдалась трудной. Она налетела внезапно и заперла их в лагере. Чтобы выжить, приходилось много времени тратить на охоту. Лишь весной тысяча восемьсот пятидесятого года племя Странника направилось на юг.

Всего в отряде было больше трех с половиной сотен воинов. Весть о походе долетела до ямпарика и квахади, до коцотека и даже до кайова. Воины съезжались несколько недель. Бесконечно стучали барабаны, плясали танцоры, заседали советы, а лагеря растянулись на десять миль вдоль Пиз-Ривер. Эпидемия холеры, похоже, пошла на убыль, и команчи собирались жестоко отомстить.

Надуа и Имя Звезды остались в лагере вместе с остальными и наблюдали за отъездом отряда. Куана настоял на том, чтобы немного проехать с ними на своем пузатом низкорослом коньке. Ноги ребенка были еще слишком коротки, чтобы обхватить бока лошади как следует, поэтому раскачивались при езде. Странник ехал впереди на Мраке. По бокам выстроились его заместители. Помощников он подбирал из тех, кому больше всего доверял и кто больше всех отличился в боях. По одну руку от него ехал Большой Лук, а по другую — Медвежонок. Хотя последний еще и не проявил себя в сражении, большинство воинов молча признали, что Медвежонок лучше других знает культуру белых и может дать ценный совет.

Хвост Мрака был подвязан ремешками и украшен орлиными перьями. В гриву были вплетены ленты, перья и колокольчики, а глаза были, как обычно, обведены желтыми кругами. Шерсть на морде Мрака уже начала седеть. Следом шел его пятилетний сын Ворон. В правой руке Странник нес жезл со знаками своих подвигов. Это была тонкая ветка, украшенная несколькими орлиными перьями и полосками меха, которые должны были сделать обладателя неуязвимым для стрел и пуль. На левой руке висел щит, а в ладони он сжимал копье.

Воины двигались под мерный стук бубнов, звон колокольчиков на их леггинах и рубашках и скрип кожи. Одежда каждого была прокопчена до бледно-желтого или коричневого цвета или выкрашена в нежные зеленые и голубые тона. Некоторые натирали одежду глиной до молочно-белого оттенка. Длинные рубашки с бахромой были увешаны колокольчиками и кисточками из человеческих волос или звериных хвостов. Воинов защищали нагрудники из полых костей, подвешенных параллельными рядами. У некоторых имелись огромные серебряные ожерелья. Волосы были расчесаны, умаслены и распушены по плечам. Чтобы они казались длиннее, некоторые вплетали в свои прически еще и лошадиный волос. Пряди волос на макушке украшали перья или полированные серебряные диски, сверкавшие на солнце.

Каждый нес четырнадцатифутовое копье вертикально, и над головами раскачивался целый лес наконечников с пляшущими на ветру лентами. Винтовки и карабины, ради которых Странник со своими воинами неустанно устраивал набеги, хранились в специальных кожаных футлярах, притороченных у седла так, чтобы их можно было легко достать.

Кроме Маленькой Ручки и Изнашивающей Мокасины с ними было еще несколько женщин, но всего в этот раз их было меньше, чем обычно. В отличие от предыдущих лет, отряд будет более подвижным. Путь вдоль долины реки Северная Кончо, через плато Эдуарде к разлому Балконес, что вблизи Рио-Гранде, был теперь очень опасен. Охоту на индейцев вели не только рейнджеры, но и местные добровольцы. К тому же имелись еще и солдаты Соединенных Штатов. Но хуже всего было то, что все больше становилось поселенцев и каждый из них был вооружен и жаждал крови.

План Странника сработал прекрасно. Небольшие группы его воинов сеяли ужас и разрушения, грабя и сжигая все на своем пути к югу. Они убивали встречных техасцев и уродовали их тела, чтобы души не попали в рай. К тому времени, когда появлялся спешно собранный для погони отряд, индейцы уже были далеко. Покинув место налета, они сразу же разделялись: половина угоняла краденый скот, а остальные прикрывали отход. Они проехали сотню миль без остановки. Обычно они не оставляли техасцам лошадей или оставляли только самых негодных. А у каждого индейского воина, напротив, были запасные лошади. Когда один конь уставал, товарищ подводил другого, и воин перескакивал на свежего скакуна, даже не сбиваясь с шага.

Когда отряд подошел к горам возле городка Игл Пасс, при нем уже был большой табун лошадей и много скота. С гор открывался вид на хорошо знакомую тропу, по которой отряды налетчиков десятилетиями рассеивались по Мексике. Странник со своими воинами разбил в горах большой базовый лагерь, откуда небольшие группы воинов могли выезжать, опустошая разбросанные далеко друг от друга ранчо и беззащитные фермы Чиуауа и Коауилы. Оказавшись в Мексике, они могли действовать нагло, не заботясь о том, чтобы скрыть следы.

С появлением базового лагеря налетчики могли приводить в него скот и пленников и отправляться в новый набег. Немногочисленные женщины ставили временные типи из бизоньих шкур, наброшенных на установленные конусами короткие шесты. Мужчины срезали ветки для навесов и обкладывали ими каркасы небольших типи. Маленькая Ручка вместе с другими женщинами стала жить жизнью, очень напоминавшей ту, от которой они уехали, разве что работы было меньше. По мере появления пленных самые тяжелые работы стали поручать им. Когда Изнашивающая Мокасины не отправлялась в набег, она суетилась в лагере, заботясь о воинах Но-кони. Большинство из них относилось к этому добродушно, но с Жесточайшим у нее не раз возникали стычки прямо посреди лагеря.

— Оставь в покое мои мокасины! — орал он на нее.

— Они совсем порвались. Ходишь оборвышем, как какой-нибудь осейджи! — ревела она в ответ.

— Я сам могу их починить, назойливая корова!

— Да после твоей починки они становятся только хуже!

И все начиналось сначала. Когда ей не удавалось собрать у воинов груды вещей, требующих починки, Изнашивающая Мокасины беседовала с Маленькой Ручкой, которую взяла под свое необъятное крыло. У нее появилось немало новых лошадей, и этот поход доставлял ей огромное удовольствие. Каждый день к лагерю съезжались воины, вернувшиеся из набегов на земли к северу от Рио-Гранде. Наконец все они собрались, и Странник созвал совет, чтобы обсудить планы вылазок в Мексику.

— Маленькая Ручка, — спросила Изнашивающая Мокасины, — твой муж хорошо себя чувствует?

— Кажется, ему нездоровится.

— Что-то он бледноват. Что у него болит? Может, я смогу чем-то помочь?

— Не знаю, — пробормотала Маленькая Ручка.

Она боялась, потому что впервые за время знакомства с солнцеволосым она ощутила его страх. Она извинилась и покинула Изнашивающую Мокасины, чтобы разыскать его.

Медвежонок сидел один на высоком камне, блуждая взглядом по бесплодной бурой равнине, ощетинившейся кактусами и шавами.

— Солнцеволосый…

— Да, малышка?

— Как ты себя чувствуешь?

— Хуже.

— Ты знаешь, из-за чего?

— Да.

Маленькая Ручка дождалась, пока он продолжит.

— Холера.

— Ко-ле-ра?

— Болезнь белых. Та, что убила моего деда.

— А ты не ошибаешься?

— Нет. Из меня дерьмо хлещет, как вода.

— Может быть, ты поел плохого мяса, милый. — Маленькая Ручка подошла поближе, чтобы потрогать его лоб. — У тебя жар?

— Не подходи, малышка! Не приближайся! Найди Странника и попроси прийти сюда. Поскорее!

Маленькая Ручка развернулась и побежала за Странником. Когда они вернулись, Медвежонок сидел, прислонившись к камню. Его тошнило. Странник подождал, пока он закончит, а Маленькая Ручка подала принесенную воду. Первый глоток воды он выплюнул, чтобы избавиться от вкуса желчи во рту. Потом жадно приложился к фляге.

Воткнув на место деревянную пробку, он сказал:

— Не пей из этой фляги, малышка.

— Да, муж мой.

— Медвежонок, — обратился к нему Странник, используя его прежнее имя. — Ты уверен?

— Уверен. Забирай всех и уезжай из лагеря. Уезжайте как можно быстрее и как можно дальше. И, пожалуйста, позаботься о Маленькой Ручке.

— Я не уеду, муж мой!

— Уедешь. Не трогай мои вещи, брат. Я их сожгу, пока у меня будут силы. Но вы должны уехать. Сейчас же. Собирай всех. И не вздумайте возвращаться в этот лагерь. Скажи сестре, что я ее люблю. — Последние слова едва не утонули в новом приступе рвоты.

Он был слишком слаб, чтобы встать, поэтому расставил колени и изверг содержимое желудка.

— Медвежонок, я не могу бросить брата моей жены, дядю моих сыновей, своего друга.

Медвежонок протянул руку к фляге с водой.

— Именно поэтому ты и должен уехать. Здесь ты ничего не сделаешь. Я же не раненый, которого ты можешь бросить на спину своего коня и спасти. Если останешься, тоже умрешь. И о твоей семье некому будет позаботиться.

Странник постоял немного, молча глядя на него, потом вскинул руку в приветствии.

— Я буду молиться за тебя, брат. — Он развернулся, чтобы уйти. — Идем, Маленькая Ручка.

— Нет!

— Забери ее, Странник, — сказал Медвежонок.

Маленькая Ручка выхватила длинный смертоносный нож.

Чуть присев, она пристально посмотрела на Странника.

— Ты не сможешь убить меня, Маленькая Ручка. Ты же знаешь, что я успею отобрать нож, — тихим и спокойным голосом сказал Странник.

— Ты не успеешь его отобрать до того, как я вскрою себе горло. Возьмешь на себя вину за смерть жены своего шурина?

— Нет, Маленькая Ручка. Остановись, — печально сказал он. — Вот до чего дошло! Мы бросаем тех, кого любим… До какой же низости довели нас белые…

Странник вытащил из-под набедренной повязки мешочек с амулетами и положил его на землю у ног Медвежонка и Маленькой Ручки, вставшей рядом с мужем.

— Вот все, что я могу вам дать. Меня они защитили. Может быть, и тебе помогут. Я оставлю вам лошадей. И быков. Маленькая Ручка сумеет забить их и разделать. Мы оставим вам все необходимое. Если поправишься, возвращайся к нам, Медвежонок.

— Вернусь, брат.

Медвежонок даже не пытался благодарить Странника за мешочек с амулетами. Он знал, что ничего более дорогого у его зятя не было. Этот мешочек был не просто ценным — он был бесценным. То, что в нем находилось, Странник собирал всю жизнь. Медвежонок поднял мешочек и положил его на колени.

Вместе с Маленькой Ручкой он наблюдал, как Странник постепенно исчезает в лабиринте камней на пути к лагерю. Маленькая Ручка сходила с флягой к небольшому ручейку, бежавшему рядом. Она терпеливо дождалась, пока вода наберется через узкое горлышко.

— Когда они уедут, я устрою тебя поудобнее. — Она встала на колени рядом с ним и омыла прохладной водой пылающую жаром сухую кожу на его лице и груди. — Тебе нужно больше пить.

— Соли хочется, малышка.

— Я сварю тебе похлебку и как следует ее посолю.

Со стороны лагеря доносились крики людей, готовившихся к отъезду.

В узком проходе среди камней показалась Изнашивающая Мокасины.

— Маленькая Ручка, Эхо Волчьего Воя, — позвала она. — Я сложила пеммикан, джерки и немного вареного мяса возле вашего шалаша. Еще оставляю вам снадобья. Поскорее выздоравливай и возвращайся к нам!

— Конечно, матушка, — ответила Маленькая Ручка.

Изнашивающая Мокасины скрылась из вида. До них доносились отчаянные вопли. Это убивали женщин и детей, захваченных в Техасе, — они могли быть разносчиками болезни. Потом послышался удаляющийся топот копыт. Затем наступила тишина… Всего в несколько минут весть разлетелась по лагерю, и он опустел.

— Пойдем, муж мой. — Маленькая Ручка обняла Медвежонка за талию и помогла встать. — Когда полежишь и отдохнешь, тебе станет легче. Ты поправишься. Я обещаю.

Медвежонок был слишком слаб, чтобы спорить.

Глава 46

Надуа и Имя Звезды ехали к лагерю. Поперек спины вьючного мула были переброшены две туши. Они налетели на стадо антилоп, и каждой из женщин удалось заарканить по верткому животному. Теперь еды должно было хватить на неделю, и Надуа могла подумать о других вещах.

— Их нет уж почти два месяца.

— Да. Не думаю, что они вернутся до следующего полнолуния. Они воспользуются лунным светом для набегов. Надеюсь, обратный путь пройдет без сложностей. Потому что когда они вернутся, я с Глубокой Воды не слезу. Он у меня неделю будет ходить с набедренной повязкой в руке.

Надуа рассмеялась:

— А у Найденыша прошлой ночью была гостья.

— У Найденыша? — переспросила Имя Звезды. — А мне до сих пор казалось, что он еще мальчишка.

— Только не после прошлой ночи. Они думали, я сплю. А я слышала, как они хихикали в соседнем типи. — Для Найденыша женщины сделали собственное типи.

— Я скучаю по Страннику, сестра, — сказала Надуа. — И беспокоюсь о нем.

— Не трать время понапрасну, беспокоясь о Страннике. Побеспокойся лучше о том, будет ли дождь. На Странника можешь положиться — он всегда возвращается.

— Дождь обязательно будет, — ответила Надуа.

— Да. Но никто не знает, когда.

— И никто не знает, когда вернется Странник.

Они улыбнулись друг другу.

— Река так обмелела — не искупаться. Но хотя бы полежать в воде еще можно. Не могу дождаться… — сказала Надуа. — Конечно, вода горячая, как похлебка, но все же лучше, чем ничего.

Имя Звезды утерла пот со лба. Было так жарко, что она даже не предложила возвращаться в лагерь наперегонки, как делала это обычно. Без мужчин в деревне было тихо. Стеречь ее остались старики, мальчики и женщины, и они старались справляться с этим как можно лучше. Они к этому привыкли. Иногда отряды ходили в набеги по несколько лет. Возможно, именно поэтому было так важно, чтобы старики обучали детей. Часто они оказывались единственными, кто вообще мог этим заниматься.

Из задумчивости женщин вывело появление Найденыша, несущегося на лошади им навстречу. Он лихорадочно размахивал руками, показывая, чтобы они ехали назад. Перед ним в седле сидел малыш Пекан, а сзади, обхватив его за пояс, болтался Куана. Не задавая лишних вопросов, Надуа и Имя Звезды развернули лошадей и понеслись под прикрытие высоких и густых зарослей слив, дубов и опунций. Оказавшись в безопасности, они спрыгнули на землю, привязали лошадей к деревьям и тут же натянули луки, положив на тетиву по стреле. Следом подлетел на взмыленном коне Найденыш. Он передал младенца матери и повернулся, чтобы помочь спуститься Куане, но малыш уже соскочил и побежал к Надуа, тоже подготовив к бою свой крошечный лук.

— Белые, мама! Они спрашивали о тебе. Но я не дам им тебя забрать. — Куана уперся ногами в землю и натянул лук, твердой рукой целясь в сторону лагеря.

— Успокойся, Куана. Никто не сказал им, где твоя мать.

— Что там происходит, Найденыш? — спросила Надуа.

— Торговцы. Хромая Лошадь говорит с ними. Они спрашивали о тебе. Он ответил, что ты с мужем отправилась в гости к его отцу на Столбовую равнину. Это отобьет у них охоту поехать за тобой.

— Был бы здесь Странник, он бы их к деревне и близко не подпустил.

— Но Странника здесь нет. Хромая Лошадь сказал, что избавится от них как можно скорее. Вот! — Найденыш сунул руку в седельную сумку и вынул желудок, набитый пеммиканом. — Я принес еду. Сегодня можем переночевать вне лагеря.

— У нас тоже есть еда, Найденыш, — ответила Надуа, кивнув в сторону двух антилопьих туш. — Идем.

Она повела небольшую группу тем же путем, которым они с Именем Звезды приехали к лагерю.

— Так и не искупались в реке, — вздохнула Имя Звезды.

Надуа совсем не нравилось присутствие торговцев в деревне. Не только потому, что она боялась, что ее попытаются выкупить, но и из-за того, что белые разносили смерть. Она приходила в восхищение от зеркал, гребней, ярких бусин и тканей, как и любая другая женщина, но Странник заронил в ее душу страх перед ними.

«Возвращайся поскорее, Странник…»

Надуа и Имя Звезды рыли могилу для Собаки, когда в лагерь въехал Волчья Тропа.

— Отряд вернулся из набега, — сказала Надуа.

— Что-то они рановато, — сказала Имя Звезды. — Думаешь, что-нибудь случилось?

Они поспешили закончить работу.

Тело Собаки они нашли, вернувшись в лагерь утром после отъезда торговцев. Белые заглянули в типи Надуа, и Собака напала на них. Соседские дети сказали, что она вцепилась одному из мужчин в ногу, и тот пнул ее что есть силы по голове.

Куана и Черепаха, дочь Имени Звезды, вышли из-за типи. Черепаха сжимала в ладони букетик увядших цветов. Куана нес в сложенных чашкой ладонях горсть дикого винограда. Взрослые молча наблюдали, как они осторожно оставили традиционное подношение на могилке.

Женщины знали, что следующий визит Волчья Тропа нанесет им, поэтому ждали его снаружи типи. Когда Волчья Тропа подошел к ним, Копье уже ехал по лагерю, объявляя, что никто из воинов не погиб в бою и что захвачены сотни лошадей.

— Мы не ждали вас так рано, Волчья Тропа. Что случилось?

— Твой брат, Надуа…

— Что с ним? Он ранен?

— Нет. У него болезнь белых. Ка-ле-ра. Он просил бросить его. Мы не хотели. Маленькая Ручка осталась вместе с ним. Мы дали им еду. Возможно, он поправится, Надуа. — В голосе Волчьей Тропы звучали нотки мольбы. — Он был мне другом. Я любил его как брата. Не хотел его оставлять. Мое сердце все еще с ним. И с его женщиной.

— Я знаю, Волчья Тропа. Я тебя не виню.

«Мы должны оставить их!» — вспомнила она слова, сказанные Знахарке. Она вспомнила, как помогала ей собирать вещи, когда ее подруга Сова сгорала от лихорадки.

— Ты ничего не мог сделать, — громко сказала она. — И он еще может поправиться. Медвежонок говорил, что некоторые выживают.

Надуа рассеянно положила ладонь на взъерошенные волосы Куаны и отвела его в типи. Неужели на этот раз Медвежонок пропал навсегда?

Набег увенчался успехом, хотя и пришлось прервать его раньше срока. Но мысли о Медвежонке, умирающем где-то в холодных горах Северной Мексики, не оставляли ее. Она пыталась об этом не думать, хотя от желания разреветься щипало в носу и жгло в глазах. Странник вернулся и привел семьсот лошадей. Он не потерял ни одного воина в бою. Возможно, он вообще не потерял ни одного воина. Возможно, Медвежонок еще жив.

Где-то там, за деревней, Странник раскрашивал Мрака и себя, готовясь к триумфальному возвращению в деревню. Надуа чувствовала, как колотится ее сердце. Если бы ей не надо было одевать обоих детей, она вскочила бы на лошадь без седла и поскакала навстречу мужу. Трясущимися руками она помогала Куане одеваться. Встав перед ним на колени, она похлопала его по лодыжке. Его стопы утопали в брошенной на землю толстой медвежьей шкуре. Подняв ногу, он дал матери натянуть на нее новые леггины, которые она ему сшила. Леггины были выкрашены красным и украшены бахромой с металлическими колокольчиками, к каждому из которых был подвязан пучок конского волоса. Пока Надуа натягивала леггины, мальчик держал равновесие, положив ладонь на ее голову. Потом он натянул охотничью рубашку, ворот которой был украшен рядами поблескивавших белых оленьих зубов. Мать заставила его надеть парадные, расшитые бисером мокасины.

— Они тесные! — заупрямился мальчик.

— Ты просто их редко надеваешь. Они разносятся.

«Как раз к тому времени, когда ты из них вырастешь», — подумала она.

Мальчик морщился, пока мать расчесывала ему волосы и переплетала косы, потом он поправил маленький колчан из беличьей шкурки, висевший за спиной, и взял в руки игрушечный лук.

— Пойду покажу новый наряд Хромой Лошади и Волчьей Тропе, — сказал он, немного покрасовавшись перед матерью.

— Только не изваляйся в грязи, сероглазый! А если увидишь Найденыша, скажи, чтобы поспешил переодеться. Потом возвращайся — поедем навстречу отцу!

Ничего не ответив, Куана выбежал на освещенную ярким солнцем улицу.

Надуа раздумывала, что ей надеть. Она вынимала из чехлов одно платье за другим, пока ими не оказалась завалена вся кровать. Наконец она взяла в руки одно из них — сшитое по последней моде: с блузой и юбкой, скрепленными на талии швом, который был укрыт бахромой и расшитыми бисером накладками. Надуа совсем недавно закончила работу, и Странник этого платья еще не видел. Но она положила его на место — лучше надеть какое-нибудь знакомое платье, которое ему точно нравится.

Она выбрала наряд из более старых. Пончо было кремовожелтого цвета с воротом, расшитым красновато-коричневым узором и украшенным густой бахромой. Спереди и сзади свисали накладки в форме языков. Передняя была расшита бисером, а на задней были нанесены темно-синей краской горизонтальные полосы — по одной на каждый знак отличия Странника. Вдоль бахромы на длинных кожаных ремешках висели гроздья синих и белых бусин. Красные и белые бусины, вместе с обычными гроздьями маленьких колокольчиков, были разбросаны вдоль длинной бахромы по краю рукавов.

Она надела обтягивающие нарядные леггины и зашнуровала их крест-накрест, подвязав у колена. Отряхнув пыль с пяток, она сунула ноги в высокие мягкие мокасины. Они были бледно-желтого цвета с зелеными полосками спереди и шнуровались через отверстия по бокам. Голенища мокасин заканчивались широкими отворотами, украшенными длинной бахромой. Глядя на себя в зеркало, она стала раскрашивать лицо. Окунув пальцы сначала в медвежий жир, а потом в желтую краску, она провела полосу от носа к уху. Добавив под ней еще одну, Надуа повторила рисунок на другой стороне лица. Потом вытерла палец и нанесла на подбородок три красные линии, расходившиеся веером ото рта. Когда вернется Куана, она раскрасит лицо и ему. Но делать это заранее было бесполезно — все равно размажет.

Она надела на шею ленту из меха выдры с густым хвостом, свисавшим на спине, и полированной круглой раковиной спереди. Раковина была точь-в-точь как та, которую Орел использовал в качестве ставки в игре во время похода за медом четырнадцать лет тому назад. Она украсила сильные тонкие запястья несколькими мексиканскими серебряными браслетами и расчесала волосы. Едва она закончила вплетать в косы ленты из выдрового меха, как проснулся и захныкал Пекан. Она разжевала немного пеммикана и накормила им ребенка.

После этого Надуа вышла наружу, чтобы украсить лошадей. Наконец, когда все было готово, они поехали вместе навстречу воинам. Остальные жители деревни двинулись за ними, не переставая бить в барабаны, кричать и петь песни.

Странник наблюдал за их приближением. На крупе Мрака трепетал край подшитой красной тканью шкуры кугуара. Надуа сидела, выпрямившись в полный рост, и тонкое замшевое платье обтягивало ее крепкое подвижное тело. В колыбельке, подвешенной у седла, ехал малыш Пекан. Куана, нахмурив раскрашенное лицо, сидел на своем пузатеньком низкорослом коньке с провисшей спиной, словно миниатюрный воин. Он подрос за те пару месяцев, пока Странник его не видел. Да и Найденыш тоже. Странник понял, что скоро надо будет готовить его к поискам видения.

Взглянув на Надуа, он вдруг захотел на время стать самым молодым и неприметным погонщиком в отряде, чтобы незаметно для всех улизнуть вместе со своей возлюбленной. Он хотел отвести ее в какое-нибудь укромное местечко и заниматься с ней любовью всю ночь. Но он не был погонщиком. Он был военным вождем, вернувшимся с добычей и лошадьми. И с вестью о том, что он бросил любимого брата своей златовласой жены. Ему придется самому рассказать ей о произошедшим, но оказаться с ней наедине получится нескоро.

Его ждали на празднествах и танцах в честь удачного набега. В течение нескольких дней будут приходить гости, чтобы поздравить его и получить в ответ подарки. Он раздаст большую часть своей добычи, показав тем самым презрение к материальному благополучию и одновременно продемонстрировав уверенность в том, что он сможет добыть еще.

И ему тоже будут нести подарки. Семейства станут просить его дать имена детям. Воины будут искать совета. Мальчишки захотят обсудить правила поведения в поездке за видением. Или станут просить его нарисовать священные знаки на щитах, когда они вернутся из этих поездок. От него ожидали участия во всех советах и в переговорах с другими племенами и союзными народами. Но на иное Странник и не согласился бы. Ответственность давала ему силы. Но именно сейчас он хотел хотя бы на несколько мгновений сбросить ее груз, подарить жене привезенный с собой тончайший белый шарф, рассказать о брате. Больше всего ему хотелось снова почувствовать рядом ее нагое тело, заниматься с ней любовью до полного изнеможения, а потом лежать рядом, пока ее тепло снова не возбудит его. Она почти поравнялась с ним, и он приветственно поднял щит и копье. Надуа, Куана и Найденыш салютовали в ответ луками.

Большая часть жителей деревни уже давно спала, когда члены совета один за другим вышли из типи. Странник по дороге домой зашел на реку помыться. Одетый только в набедренную повязку и мокасины, он шел по тихому лагерю, неся пропотевшую рубашку и запыленные леггины в руке. Проходя мимо каждого типи, он прислушивался. Привычку к бдительности было трудно побороть. Он чувствовал свою ответственность за каждую семью, и то, что он слышал, заставляло его улыбаться — жены хорошо принимали вернувшихся воинов.

Когда он добрался до собственного типи, с таким знакомым рисунком солнца на покрышке, его собственная семья уже давно спала. Куана и Пекан лежали, свернувшись калачиками по другую сторону занавеса из бизоньей шкуры. Во сне они скинули с себя одеяла, и отец укутал их снова, а потом долго смотрел на них при свете тлеющих углей. Он видел, как они спокойно дышат, как трепещут во сне их длинные ресницы. Куана уже вымахал выше других мальчишек своего возраста, и из-за длинных ног стал напоминать жеребенка.

В полумраке Странник выскользнул из набедренной повязки и мокасин и повесил одежду на веревку, натянутую между шестами типи. Он наслаждался ощущением от прикосновения шкур, расстеленных на полу, которые щекотали его усталые ноги. Он чувствовал себя чистым, усталым и, в каком-то смысле, разочарованным. Жаль, что скорбь нельзя смыть так же просто, как пот и пыль. Всю дорогу до Мексики и обратно он наблюдал, какое опустошение оставила новая эпидемия болезни белых. Возможно, что и брата Надуа она тоже уже убила.

Он сел на постель, скрестив ноги. Надуа тоже лежала без одеяла — ранним летом ночи стояли теплые. Странник нежно провел рукой по гладкому телу, ощущая ладонью его знакомые изгибы. Она вздохнула и повернулась, чтобы он мог коснуться ее груди. Он хотел заговорить, но она его опередила:

— Волчья Тропа рассказал мне о брате, любимый. — Она взяла в руки ладонь Странника, поцеловала ее и прижала к щеке. — Знаю, что ты ничего не мог сделать.

— На юге все так плохо, как он и говорил.

— Я хочу съездить за его костями. И за костями Маленькой Ручки, если она умерла вместе с ним.

— Поедем вместе. Дождемся весны — дадим им шанс вернуться. А потом поедем их искать. — Странник устало прилег, но почувствовал на подушке что-то твердое.

— Это Найденыш сделал для тебя, — сказала Надуа. — Он очень старался успеть, пока тебя не было. Он считает тебя братом волка и родичем медведя.

На подушке лежал кнут искусной работы. Двухфутовый хлыст из сыромятной кожи был сложен вдвое петлей и вставлен в отверстие, просверленное вертикально в полированной костяной рукоятке. На месте кожаную ленту удерживала туго забитая в боковое отверстие костяная пробка. Рукоятка была украшена изящной резьбой с изображением волка и расшитым бисером ремешком для ношения на руке. Еще одно небольшое отверстие было проделано на конце рукоятки, возле ремешка, его украшали пучок птичьего пуха и воронье перо, подвешенное на плетеном шнуре из конского волоса.

— Бисером за него расшивала я, но остальное он сделал сам.

— Он хорошо справился.

— Скажем ему об этом. Куана тоже приготовил для тебя подарок, хотя его куда больше интересуют подарки, которые могут достаться ему.

— Я тебе тоже привез подарок, золотая моя.

Она повернулась и обвила его руками, ощущая ладонями каждую линию его гладкого и стройного тела.

— Ты не мог привезти мне лучшего подарка, — пробормотала она. — С возвращением, мой путник.

— Ты всегда была со мной. В моих мыслях.

Она коснулась ладонями его красивого серьезного лица. В тусклом свете исходящих от гаснущих углей и заглядывавших в дымовое отверстие звезд она пристально всматривалась в него, не в силах выразить свою любовь словами.

Большую часть времени Странник проводил на пастбище, занимаясь с Вороном, жеребенком Ветра и Мрака. Конь уже был обучен не хуже обычной охотничьей лошади, но Страннику этого было мало. Он учил Ворона подавать сигналы ушами, помахивая ими, если вблизи находится бизон, или наклоняя вперед, если приближается человек. Внешне Ворон был точной копией Мрака, но характеры у них были разные. Жеребенок всегда хотел угодить хозяину, тогда как у Мрака подход к обучению был более деловой, как будто он понимал, что хорошая работа со Странником нужна ему для собственной пользы.

Куана был на пастбище вместе с отцом, но скоро ему наскучило наблюдать за обучением Ворона, и он отправился практиковаться в стрельбе из лука на дальность.

— Сероглазый! — Куана тут же бросился бежать на зов отца. — Садись на лошадь и покажи, как ты ездишь!

Мальчик чуть отступил назад, разбежался, прижав локти к бокам и изо всех сил отталкиваясь ногами. В последний момент он подпрыгнул и ухватился за петлю, вплетенную в длинную черную гриву Ворона. Одновременно он поймал ногами стремена и вскочил на спину коня. Он уселся поудобнее и посмотрел сверху вниз, ожидая дальнейших команд отца. Но в этот момент Странник щелкнул языком, и Ворон сорвался с места галопом. Куана качнулся назад и едва не скатился на землю, но удержался, отчаянно вцепившись в гриву. Он подпрыгивал в седле и скользил то в одну сторону, то в другую, пока не сумел поставить колени правильно, крепко стиснуть ими бока коня и остановить его. После этого мальчик недовольно посмотрел на отца:

— Это было подло!

— Радуйся, что это случилось здесь, а не перед твоими приятелями. Уж они-то тебе этого точно никогда бы не забыли и стали бы напоминать всякий раз, когда вы, уже состарившись, собирались бы покурить, — улыбнулся в ответ Странник. — Что ты усвоил?

— Внимательно следить за лошадью.

Они вдвоем отправились к реке, где обтерли Ворона пучками травы, пока тот пил. Куана ухаживал за ногами коня, потому что выше ему пока было не дотянуться.

— Когда мы здесь закончим, ты покажешь мне, как стрелять? — спросил он. — Хромая Лошадь обещал, но сказал, что лучше тебя никто не стреляет.

— Пока я привязываю Ворона, найди несколько бизоньих лепешек.

Куана стремглав бросился в кусты у реки и насобирал там целую охапку больших высохших дисков.

— Теперь поставь одну лепешку возле ствола вон того тополя и иди сюда.

Мальчик выполнил указание. Он понимал, что нужно пользоваться каждой минутой, которую можно провести с отцом.

— Покажи мне свой лук, сынок.

Странник поднял его, прикидывая длину. Лук уже не доставал мальчику до пояса.

— Ты быстро растешь. Пора делать новый. Или я этим займусь, или Хромая Лошадь. Покажи, как ты кладешь стрелу и натягиваешь тетиву. Привыкай держать стрелы в левой руке наконечником вниз. Тогда ты не порежешься случайно, потянувшись в спешке за стрелой.

Странник встал на колено, чтобы лучше видеть. Он обхватил сына руками, помогая ему встать в правильную стойку.

— Когда натягиваешь лук, держи тетиву, а не стрелу. Для того мы и делаем надрез на древке, чтобы стрела плотно сидела на тетиве. Не надо зажимать ее пальцами. Древко стрелы должно свободно лежать между указательным и средним пальцами, а большим пальцем придерживай конец стрелы, чтобы не дрожала:

Ребенок сосредоточенно натягивал лук, щурясь и от напряжения чуть высунув ЯЗЫК;

— Расслабься, сероглазый. Действуй обеими руками. Левая толкает, правая тянет. Левый указательный палец должен слегка придерживать другой конец древка там, где оно пересекает лук. Нужно, не глядя на стрелу, научиться чувствовать, что древко находится посередине тетивы. Натягивай лук быстро и плавно, одним движением. Не трать время на прицеливание, иначе не справишься. Стреляй сначала на дальность — увеличивай силу выстрела. Точность придет сама. Наложил, поднял, натянул, выпустил. Попробуй.

Первая стрела ушла далеко в сторону.

— Ты в последний момент задержался. Не раздумывай. У тебя должно получаться так же легко, как махнуть рукой друзьям. Или украсть кусок мяса из котелка.

Куана попытался еще раз.

— Я почти попал!

— «Почти» — мало. «Почти» в котелок не положишь. — Странник взял собственные лук и колчан. Его стрела оказалась в воздухе и по дуге понеслась к цели еще до того, как Куана сумел положить свою стрелу на тетиву. Стрела отца ударила в центр лепешки, разбив ее, и Куане пришлось бежать, чтобы заменить мишень.

Весь день они упражнялись в стрельбе. Ближе к вечеру Странник начал катать лепешки, чтобы Куана учился стрелять по движущейся цели.

Пока мальчик практиковался, Странник понемногу делился с ним премудростями:

— Если стрелы отсырели, целься выше. Мокрые стрелы летят не так далеко. А еще лучше — просто старайся держать их сухими. От влажности слабеют жилы, которыми примотаны перья. Я люблю, когда перья закреплены только по концам. Мне кажется, что так стрела лучше летит. Но Хромая Лошадь с этим не согласен. Попробуй так и эдак и решай сам. Стрелы очень важны. Стрелять можно из любого лука. Но никогда не соглашайся на стрелы с неидеальным балансом. Или неправильной длины. Нужную длину узнать очень просто. Приложи стрелу к руке: ее длина должна быть равна расстоянию от локтя до кончиков пальцев.

Наконец солнце почти скрылось за горизонтом и прохладные тени поползли по равнине, охлаждая их вспотевшие тела.

— Пора домой, — сказал Странник. — Стой на месте, я тебя подберу.

Он отвязал Ворона и отъехал на сотню футов. Развернув коня, он галопом понесся к ребенку, стоявшему неподвижно у него на пути. Хотя казалось, что копыта коня вот-вот сомнут и затопчут его, Куана даже не шелохнулся. Он смотрел на отца спокойными глазами цвета грозовых облаков, чуть напрягшись, чтобы тому было легче его подхватить. Ворон пронесся так близко, что, останься Куана на месте, его длинная набедренная повязка затрепетала бы на ветру. Но Странник уже нагнулся и забросил сына на спину коня.

Куана обхватил отца за пояс, и они понеслись к деревне. Нокони, как обычно, встали лагерем на самом высоком холме в этой части Пиз-Ривер. Когда они подъехали к крайним типи, Куана вцепился в плечи отца и привстал на корточки. Твердо поставив ноги, он медленно встал, упираясь коленями в спину Странника.

— Мама! Мама! Гляди!

Надуа смотрела, как они носятся по лагерю, распугивая детей и собак. Потом она нагнулась, чтобы поднять Пекана, ухватившегося за обрывок кожи. В другой конец обрывка вцепился его любимый щенок, и они, рыча друг на друга, тащили его каждый в свою сторону. Надуа прижала Пекана к бедру, когда Ворон внезапно остановился прямо перед ней и встал на дыбы. Щенок, поджав хвост, взвизгнул и убежал за типи. Но, как и Куана, Надуа даже не шелохнулась, хотя поднятая копытами пыль осела на ее мокасинах.

Не успел Ворон остановиться, как Куана прыгнул к матери, вытянув руки и высоким детским голосом издав воинственный клич. Надуа рассмеялась и отскочила в сторону, сильнее прижав к себе Пекана. Куана мягко приземлился на корточки и перекувырнулся через голову. Вскочив на ноги, он начал торопливо рассказывать матери, как провел день.

Пришел Найденыш с охапкой травы для Ворона и Мрака, который уже стоял на привязи возле типи. Из своего типи вышли Имя Звезды и Глубокая Вода со своей дочкой Черепахой. За ними показался Волчья Тропа. Пока они шли ужинать, громче всех говорил Куана.

Когда с едой было покончено и мужчины расселись поговорить и покурить, Надуа и Имя Звезды удалились из типи и остановились подышать свежим воздухом. У самого горизонта на западе последние лавандовые отсветы заката уступали место темно-фиолетовому с золотой россыпью ночному небу. Насекомые, которых в конце лета было великое множество, завели свой ночной концерт, а от подножья холмов доносились голоса тысяч луговых собачек, готовившихся уйти на ночь в свои норы. Прохладный ветер нежно ласкал лица сестер. Где-то вдалеке юноша играл на самодельной флейте для своей возлюбленной вечернюю серенаду. Звуки флейты разносился по всему лагерю.

Вокруг взимались огромные волны бескрайней равнины, напоминавшей океан. Казалось, на таких просторах команчи должны были ощущать собственную ничтожность. Но сознание того, что они способны выжить где угодно, наоборот, придавало им уверенности. Первозданная красота этих мест заставляла их с еще большим упрямством отстаивать свое право странствовать там, где им вздумается. Это был их дом, который они любили во всех его проявлениях.

Надуа и Имя Звезды долго стояли молча, и только когда последние отблески солнца погасли и в небе заблестели звезды, женщины вернулись в освещенное мягким светом типи.

Глава 47

Странник сидел в типи совета Пахаюки и осматривался по сторонам. Ему вдруг показалось, что он вернулся на десять лет назад, в тысяча восемьсот сороковой год. Этот совет напомнил ему о том, как они собрались после резни в Доме Совета в Сан-Антонио, когда техасцы перебили большую часть вождей пенатека. Даже Бизонья Моча был здесь — как всегда, упрямый и непреклонный. Большинство лиц, которые он увидел в совете десять лет назад, были ему не знакомы. Многих из присутствовавших сегодня он тоже не знал.

Когда Надуа и Странник со своим боевым отрядом шли на юг, в сторону Мексики, они наткнулись на племя Пахаюки у верховий Колорадо, в местах, где те охотились издревле. Эпидемия холеры отступила, и племя Ос казалось таким же большим и благополучным, как и прежде. Но Странник понимал, что впечатление обманчиво. Он почувствовал перемены еще до того, как Пахаюка заговорил о них.

Он почти не изменился. Он был слишком толст, чтобы на лице появились морщины, и слишком невозмутим, чтобы на нем отразились все перенесенные ужасы. Глубокая Вода упомянул о многочисленности племени, и теперь Пахаюка рассказывал, почему так вышло:

— Многие из них бежали от болезни белых. От той, которую называют ка-ле-ра. Нас она тоже поразила, и многие из Ос умерли. Но их было не так много, как в других племенах. Долгие месяцы выжившие собирались вокруг нас. Они ставили типи на краю лагеря, пока нас не стало столько же, сколько и в былые дни. Но сейчас все по-другому. Эти люди потеряли часть своих семей. Они потеряли вождей. Потеряли веру в то, что старая магия может их спасти. Рвота, понос или лихорадка наводят на них панику, даже если речь идет о тех, кого они любят. А белые торговцы привозят все больше виски. Многие воины уже жить без него не могут. Но сейчас техасские вожди слабы. Не чета. Ла-мару и тому рейнджеру, Эль-Дьябло. Их великий совет в Осетине посылает людей со сладкими речами и подарками. Они ждут, что мы возьмем палку для письма и отдадим им землю Народа, будто это лошади или бизоньи шкуры. Они требуют, чтобы я вместе с другими вождями говорил от имени всего Народа. Мы снова и снова объясняем им, почему не можем этого сделать. Но белые глупы. Они слышат только то, что хотят слышать. И не держат обещаний. Поэтому мы продолжаем нападать. И они снова едут к нам с дарами, чтобы остановить нападения.

Когда он закончил свою речь, Бизонья Моча принял трубку и заговорил:

— Соединенные Штаты заключили договор с Техасом. Они говорят, что теперь они — одно племя. Но я так не думаю. Соединенные Штаты присылают таббай-бо, солдат, но они совсем не похожи на техасцев. Таббай-бо — пешие солдаты. Или пешие солдаты на конях. У них яркая, красивая одежда — красная, синяя, оранжевая. Но они не умеют сражаться. И не умеют ездить верхом. У них старые ружья, которые стреляют неточно и недалеко. Нужно только держаться за пределами досягаемости и дразнить их. Они не охотятся на нас, как техасцы, и не нападают на наши деревни. Лучше уж я буду драться с шайенами, апачами или осейджами. Драться с таббай-бо — все равно что с детьми. — Бизонья Моча повернулся к Страннику. — Мы рады видеть наших братьев-нокони. Что вы собираетесь делать? Если вы идете в набег на Мексику, многие наши молодые воины захотят пойти с вами.

— Мы идем в Мексику за добычей и на поиски костей Эха Волчьего Воя, сына Наконечника и брата моей жены. Он там заболел ка-ле-рой, и мы не знаем, жив он или нет. Мы хотим выяснить, что с ним. По пути туда и обратно будем нападать на техасские поселения. Мы с радостью возьмем с собой и ваших воинов. Действовать станем как в прошлом году — разделимся на небольшие отряды, будем нападать на техасцев, забирать и убивать все, что сможем, и скрываться.

Отряд Странника покинул лагерь Ос, увеличившись в численности: к ним присоединились двадцать пять воинов, некоторые — с женами и детьми.

— Теперь Куане будет с кем играть, — сказала Надуа, когда они выехали во главу колонны. — Жаль, мы не взяли с собой Пекана. Знахарка и Разбирающая Дом хотели его повидать.

— Ему лучше дома, с Именем Звезды и Изнашивающей Мокасины. Если только Изнашивающая Мокасины вконец его не избалует. Ты достаточно времени провела с семьей, золотая моя?

— Времени с ними никогда не бывает достаточно. Но я была рада видеть их и знать, что они в безопасности.

— Ты переживала за них, верно?

— Да. И дело даже не в этой болезни белых. Я волновалась за Знахарку.

— Мне показалось, что она нисколько не изменилась, — сказал Странник.

— Она никогда не меняется. И, как обычно, настаивает, что все может делать сама. Но она уже очень стара.

К ним присоединились Найденыш и Куана. Куана колотил пятками по бокам своей старой клячи в тщетной попытке заставить ее идти галопом, как боевого скакуна.

— Найденыш, ты сегодня спал? — спросила Надуа. — У тебя усталый вид.

— Все хорошо. Только горло немного болит. Странник, а когда мы начнем нападать на техасцев?

— Скоро. А что, не терпится?

— Конечно! Я уже получил видение. Я теперь взрослый. Пора начинать собирать собственный табун.

— Я поеду с Найденышем, — громко заявил Куана.

— Тебе рано, сероглазый, — ответил Странник.

— Я тоже хочу! — В глазах цвета грозовой тучи выступили слезы, готовые пролиться дождем по его щекам. — Я тоже буду собирать табун!

— Потерпи. Рано еще.

Куана хмуро посмотрел на отца. Странник ответил ему мягким взглядом, каким смотрит койот на деревенскую собаку, с которой сошелся слишком близко, и ребенок опустил голову.

— Куана, ты позаботишься о тех лошадях, что я угоню в этом набеге? — спросил Найденыш. — Если да, то я отдам тебе одну из них.

— Хорошо! — Лицо мальчика просветлело. — А я смогу выбрать любую, какую захочу?

— Сначала выберу я, братишка, а потом — ты.

Они поехали дальше, и Куана болтал о лошадях так, будто в свои шесть лет уже знал о них все.

Когда Странник вернулся во главе своего небольшого отряда, рядом с ним на почетном месте ехал Найденыш. С его копья свисал свежий светловолосый скальп. Нокони и их союзники танцевали до глубокой ночи, отмечая первый подвиг Найденыша.

Странник и Надуа вместе с другими кидали подарки к его ногам, пока он отплясывал в центре круга. Некоторые бросали на площадку для танцев палочки — по одной за каждого коня, которого они дадут новому воину. Любой мог выхватить подарки из круга и оставить себе, но так поступали немногие. Это считалось унизительным.

Наконец, уже за полночь, Надуа отправилась спать вместе со своей семьей в шалаш из ветвей. Прошло не больше часа, как она проснулась от голоса Найденыша.

— Надуа, мама… — шептал он из соседнего шалаша.

— Да, Найденыш… — тихо ответила она, затем встала и надела мокасины.

Укутавшись от холода в одеяло, она подошла к его постели.

— Мне плохо…

Во взгляде его больших темных глаз чувствовалась боль, а длинные вьющиеся черные волосы облепили потный лоб. Лицо его осунулось. Надуа приложила ладонь к его щеке.

— Тебя рвало? Понос был?

— Нет. Горло болит. Я с трудом могу глотать. — Казалось, даже говорить ему было трудно.

— Я заметила, что ты сегодня ничего не ел.

— Я не ел уже два дня. Глотать больно.

— Сейчас схожу за снадобьями.

Она вернулась с мешочком и развела костер, чтобы осветить шалаш и согреться. Сидя у огня, она рылась в снадобьях, пока не отыскала молотые ягоды паслена. Они оказывали легкое наркотическое действие, и она часто пользовалась ими, чтобы унять боль в горле или зубную боль.

— Съешь их, Найденыш. Утром дам еще.

Юноша попытался проглотить, но поперхнулся:

— Не могу…

Надуа смешала их с жиром, чтобы они легче прошли в горло, и протянула ему:

— Ты должен.

Он попробовал и на этот раз смог проглотить несколько ягод. Надуа раскидала ногой в стороны камни побольше и легла, не снимая с себя одеяло.

— Я останусь с тобой. Позови, если понадоблюсь.

Первые лучи солнца едва осветили восток, когда Надуа проснулась от того, что кто-то тряхнул ее за плечо. Она села и увидела посеревшее лицо Найденыша. Он тяжело и прерывисто дышал, и у нее на глазах лицо его сначала покраснело, а потом стало пурпурным от удушья. Она принялась лихорадочно рыться в мешочке и вытащила полый стержень от птичьего пера. Встав на колени у постели юноши, она скомандовала:

— Открой рот!

— Что случилось, золотая моя? — подошел к ней Странник.

— Он не может дышать. Что-то его душит…

Найденыш вздрогнул, когда Надуа протолкнула ему в горло конец стержня мимо преграды, перекрывавшей горло. Он закрыл глаза от боли, но лицо оставалось невозмутимым.

— Подавился куском мяса?

— Он не ел почти два дня.

Найденыш лежал на спине, по-прежнему закрыв глаза, и его тощая грудь вздымалась и опадала. Он втягивал прохладный воздух короткими вдохами через трубку прямо в легкие.

— Странник, раздуй огонь и подогрей бульон от вчерашнего мяса. Я не хочу его здесь оставлять.

Странник повиновался. Он никогда не сомневался в способностях своей жены к врачеванию. Спустя несколько минут он принес в большом изогнутом роговом черпаке дымящийся бульон. Надуа набрала немного бульона в рот и наклонилась над Найденышем. Прижав губы к его губам, она с силой дунула, отправляя бульон через трубочку в его горло. Большая часть стекла по подбородку и щекам больного, но часть все же попала внутрь. Надуа настойчива повторяла операцию, пока не закончился бульон.

— Как думаешь, что это, золотая моя?

— Не знаю. Открой рот как можно шире, Найденыш, — велела она и заглянула, повернув его голову так, чтобы лучи утреннего солнца лучше осветили рот. — Там все опухло, а глотка покрыта толстой белой пленкой. На вид она сухая и твердая, а вокруг все покраснело и воспалилось. Странник, я раньше такого не видела.

— Сможешь ему помочь?

— Не знаю. Позови Стареющего.

Стареющий был с ними с тех пор, как они покинули земли Ос. Он уже был совсем стар и почти полностью лыс, если не считать нескольких длинных белоснежных волосков, торчавших то тут, то там на морщинистом черепе и напоминавших размятые и выбеленные волокна агавы, из которых вьют веревки. Присоединяясь к отряду, оружия он с собой не взял. Судя по всему, лошади его тоже не интересовали. Надуа спросила, зачем он пошел с ними. В ответ он ткнул в нее дрожащим иссохшим пальцем, похожим на куриную кость, и затем описал им вокруг себя широкую дугу.

— Хочу перед смертью повидать старые охотничьи земли, дочка.

Каждый день он упрямо ехал с отрядом. Ехал один, верхом на старом сером коне с провислой спиной, таком же костлявом и унылом, как и его всадник. Стареющий всю дорогу бормотал себе что-то под нос, показывая на каждый холм и овраг, на каждую речку и скалу. Казалось, он учил отряд молодых воинов в первом походе, знакомя их с местностью, по которой они шли.

Странник описал болезнь Найденыша, и Стареющий оставил свой бубен и орлиные перья. Быстро перебирая кривыми ногами, он подошел, все еще бормоча себе под нос:

— Хоть какая-то польза от шайенов.

Из складок мешковатой набедренной повязки он вытащил мешочек для амулетов.

— Что ты сказал, Стареющий? — С возрастом Надуа стала больше уважать умения Стареющего как лекаря и понимать, почему даже Знахарка обращалась к нему, когда не в силах была сама вылечить больного.

— Я сказал, что есть и от шайенов какая-то польза, — продолжал бормотать он, занимаясь больным, и Надуа наклонилась поближе, чтобы лучше видеть и слышать. — Еще тогда, после стычки в Доме Совета в Саи-Антонио… Десять лет назад это было. Когда мы вели переюворы с шайенами. Помнишь, Странник, мы им еще отдали лошадей? Очень много лошадей. Помнишь, как мы отдали огромный табун этим никчемным шайенам, Странник? Или ты тогда еще не родился?

— Я уже родился. Я слышал об этом, Стареющий.

— Тогда я познакомился с одним их шаманом. Очень сильным шаманом. Он меня этому и научил…

С помощью тонкой стальной иглы Стареющий пытался нанизать колючки на кусок жилы. Наконец, сдавшись, он сунул все в руки Надуа — его собственные слишком сильно дрожали, да и зрение было недостаточно острым для такой работы.

— Вот, дочка. Все равно это женская работа. Урод… — вернулся Стареющий к рассказу о шайене. — Тот шайен был самым уродливым человеком, какого я только встречал. Но сильным. Он спас жизнь Крючконосому, тому белому торговцу с Канейдиен. Нам об этом сам Крючконосый и рассказал, когда Осы ходили туда несколько лет назад. А Крючконосый — единственный белый на моей памяти, кто никогда не врал.

Надуа закончила нанизывать колючки, и Стареющий смазал их бизоньим мозгом. Держа жилу двумя пальцами, он аккуратно нанес массу вокруг колючек.

— Сядь, мальчик…

Надуа помогла Найденышу сесть и поддерживала его, внимательно наблюдая за процедурой. Тонкой палочкой, покрытой зарубками, Стареющий затолкал колючки прямо в распухшее горло Найденыша. Надуа и Странник изо всех сил держали задыхавшегося и вырывавшегося юношу. Стареющий посмотрел тому в рот, не переставая бормотать и напевать. Он потянул жилу обратно осторожным движением, будто удил рыбу. Когда колючки показались изо рта Найденыша, они были облеплены голубовато-белой пленкой, сухой и твердой, как древесная кора.

— Лучше?

— Да.

Найденыш повалился на постель и принялся судорожно втягивать воздух.

— Я снова могу дышать, — прохрипел он.

— Да, шайены кое в чем разбираются. Не во всем, но кое в чем.

Стареющий принялся собирать свои вещи.

— Можно оставить мне это? — Найденыш указал на твердый комок дифтерийной пленки. В ней была сила. Она чуть не убила его. Он осторожно взял комок и отложил его в сторону. Потом, когда ему станет лучше, он уберет ее в свой мешочек для амулетов.

Он подергал шамана за набедренную повязку, чтобы привлечь его внимание. Говорил он жестами, чтобы поберечь горло:

— Во время набега я угнал коней. Можешь взять себе любых.

— Не стану. На что они мне? У меня есть мой старый боевой конь, Молния. — Старик кивнул в сторону клячи, щипавшей траву стертыми до самых корней желтыми зубами. — Это и так моя последняя поездка. Оставь лошадей себе, юноша. Ты молод. Тебе понадобятся лошади, чтобы выкупить жену. Женщины обходятся дорого и с каждым годом становятся все дороже. Когда я был молод, хорошую, работящую жену можно было получить за одну лошадь и несколько одеял.

Не переставая ворчать, Стареющий, переваливаясь на кривых ногах, отправился к источнику совершать утреннее омовение. Надуа слегка дотронулась до руки Найденыша, поправляя его одеяло. Тот улыбнулся ей, закрыл глаза и уснул. Пока он спал, Надуа соорудила для него волокушу.

Отряд продолжил путь по пустынным землям к северу от Рио-Гранде. В этом мире красок, видимо, еще не изобрели. Каменистые холмы были окрашены в нейтральные оттенки коричневого, желтого, бурого и охры. Глубокие овраги заросли непролазными запыленными кустарниками, пронизанными высокими пиками кактусов и кишащими длинными желтыми гремучниками. Это была враждебная и безжалостная земля, охраняемая сотнями миль шипастых агав, кактусов и мескитовых кустов, в кровь царапавших ноги.

На второй день они нашли место прошлогоднего лагеря в горах. Отряд поехал ставить лагерь в другом месте, а Странник, Волчья Тропа и Надуа принялись бродить среди упавших стоек для сушки мяса, кострищ и сваленных в кучи хрупких веток, нарубленных год назад. Они искали хоть какой-нибудь след Медвежонка. Но нашли только кости животных и пленных, убитых годом ранее. Большая часть костей была обглодана дочиста, и эти разбросанные повсюду останки невозможно было опознать. Они были белые и сухие, как сама окрестная земля.

— Странник! — крикнула Надуа, помахав ему рукой. — Они живы!

Они присели на корточки возле выложенной в форме клина груды камней. Каждый камень означал день пути, который им нужно было проехать. Острие клина указывало направление. Надуа подбирала камень за камнем, считая их, пока не увидела под одним из камней маленький кожаный мешочек. Осторожно развязав его, она вытряхнула на ладонь локон бледно-золотистых волос, скрутившихся в кольцо, словно тончайшая золотая нить, отрезанная от катушки. Посередине локон был перетянут обрезком жилы, привязывавшим к нему другой клочок волос — черных и кудрявых.

Надуа подняла ладонь, чтобы показать находку Страннику и Волчьей Тропе; и улыбнулась им. После этого, сложив волосы обратно в мешочек, она положила его в мешок побольше; висевший у нее на поясе рядом с расшитым бисером чехлом для шила.

Когда отряд разбился на мелкие группы, Надуа отправилась со Странником, Волчьей Тропой, Хромой Лошадью, Испанцем, Куаной и Найденышем, все еще слабым после болезни. Из-за Найденыша они выехали из лагеря последними. Обернувшись, Надуа увидела на вершине горной гряды, возвышавшейся над широкой долиной, одинокую фигуру. Стареющий сидел верхом на Молнии и озирал раскинувшиеся перед ним земли. Со своего места он мог видеть на семьдесят миль вглубь мексиканской территории.

Надуа помахала ему копьем Странника, которое везла! Но тот или не увидел ее, или не обратил внимания. Наверное, он вспоминал те времена, когда тысяча воинов со своими семьями шла этой тропой грабить одинокие мексиканские ранчо. А может быть, он вспоминал те почести и дары, которыми осыпали его трусливые испанцы, и тот страх, который внушали команчи, куда бы они ни направились.

Теперь на тропе за их спиной раскинулся грязный и уродливый форт белых — словно спящая у входа в типи собака, о которую спотыкаешься, когда выходишь ночью по нужде. Глядя на небольшие группы мужчин и женщин, рассыпавшиеся по обширной бурой долине у его ног, Стареющий с облегчением думал о том, что он уже стар и пришло его время умирать. Он сидел так весь день, наблюдая за переменчивыми тенями облаков на бледно-буром дне долины. Смотрел, как маленький одинокий койот бежит среди мескитовых кустов и кактусов. Он задирал голову вверх, когда по земле скользила тень парящего в вышине ястреба, и чувствовал дуновение ветра — спутника всей его жизни. Старик молча наблюдал, как закат окрашивает в яркие полупрозрачные цвета клубы ватных облаков, более прекрасных в бескрайнем небе, чем витражи какого-нибудь собора. А когда краски стали блекнуть, Стареющий развернул Молнию и отправился на место, которое примет его кости.

Рядом с неуклюжим глинобитным ранчо типи смотрелось чем-то инородным. На треноге возле двери стоял щит с чехлом, сделанным из волчьей шкуры. Рядом было прислонено четырнадцатифутовое копье с узким боевым наконечником. На шесте типи ветер поигрывал вереницей длинных черных скальпов.

Во дворе стояло несколько коренастых осликов, время от времени прядавших ушами и только тем и подававших признаки жизни. Куры в поисках крошек, которые могли случайно упустить с утра, скребли ногами землю возле длинной и грязной глиняной стены с единственной иззубренной деревянной дверью. В одном загоне были кони, в другом — скот. Свиньи, тяжело дыша, валялись в пыли, воображая, что это грязь.

Стая собак со вздыбленной шерстью на загривках и поджатыми хвостами заливалась испуганным лаем. Четыре собаки, с которыми приехали Странник и Надуа, огрызались в ответ, медленно приближаясь к стае. Испанец свесился с лошади и шлепнул одного из своих псов, после чего лай прекратился, перейдя в негромкое рычание.

Дверь ранчо распахнулась, и на улицу, пригнувшись под низкой притолокой, вышел мужчина. На нем были толстые кожаные штаны вакеро[21]. Плечи его были укрыты полинялым полосатым серапе [22]. В руках он держал винтовку — судя по всему, взведенную. Лицо его скрывали широкие поля надвинутой на лоб соломенной шляпы. Он поднял оружие навстречу приближающимся всадникам. «Похоже, мы ошиблись. Наверное, приехали не туда». Надуа пыталась разглядеть лицо мужчины, но солнце слепило глаза. Она вспомнила длинные черные скальпы, висевшие на шесте типи. Сколько стрелков прячется за парапетом вдоль плоской крыши? Ладонь Странника была поднята в знак мирных намерений, но рука Хромой Лошади лежала на прикладе карабина, готовая в любой момент выхватить его из седельного чехла. Вдруг мужчина бросился бежать им навстречу, перескакивая через оказавшихся на пути свиней и крича через плечо на бегу:

— Маленькая Ручка! Это Надуа, Странник и Волчья Тропа!

Следом за ним выскочила невысокая босая женщина, одетая в белую блузку и длинную ярко-красную хлопковую юбку. Когда Надуа спешилась, Медвежонок едва не задушил ее в порывистых объятиях. Подхватив ее на руки, он закружил сестру с такой силой, что с ее ноги слетел мокасин. Еле дыша, она прохрипела:

— Медвежонок... У меня сейчас печень через горло выйдет и глаза вылетят. Отпусти!

Поставив ее на землю, он обернулся к Волчьей Тропе и Страннику. Пока все они с радостными криками хлопали друг друга по плечам, Надуа поправила платье и проверила, не Сломалось ли что-нибудь во многочисленных мешочках, висевших у нее на поясе. Она обняла Маленькую Ручку, скромно стоявшую рядом, и они все отправились к ранчо. Надуа не была в добротно построенном здании уже пятнадцать лет. Она чувствовала себя неловко в толстых массивных стенах, словно отсекавших ее от окружающего мира.

Надуа быстро прошла через главную комнату в открытый дворик и села на каменную скамью возле небольшого круглого фонтана в центре двора. Благодаря источнику вода в нем была прохладная. Болтая рукой в воде, Надуа принялась оглядываться по сторонам и изучать владения Медвежонка.

Открытый коридор с комнатами по обеим сторонам окружал дворик со всех четырех сторон. В каждую комнату вела массивная дверь, но ни одна не была закрыта. Некоторые комнаты, судя по всему, служили спальнями. В них лежали груды бизоньих шкур и даже парочка матрасов. На полу вместо ковров были расстелены волчьи и медвежьи шкуры.

Одна из кладовых оказалась почти полностью забита вяленым мясом и огромными бурдюками из бычьих желудков, заполненными топленым жиром. Другая комната от стенки до стенки была завалена кукурузой, початки которой, перевалившись через невысокий барьер, защищавший запасы от свиней, рассыпались по коридору.

— Patron, que haces tu con esos indios bravos? — бросилась к Медвежонку крошечная мексиканка, смуглая и вся в морщинах.

Тот ответил ей по-испански, и женщина убежала.

— Она спрашивала, что я делаю в компании диких индейцев. Я сказал, что мой дом — их дом, и что она должна сказать пастухам, чтобы те забили для вас бычка. Вы можете оставаться здесь, сколько вашей душе угодно.

— Я смогу здесь задержаться подольше, если окажусь снаружи, Медвежонок. — Надуа больше не могла выносить чувства, будто оказалась в западне.

— Моему мужу тоже больше нравится снаружи, — сказала Маленькая Ручка. — Но теперь он спит внутри хотя бы в холодную погоду, что бывает не так и часто.

— Но у меня всегда найдется типи для таких гостей, как вы. И чтобы показать, что я — команч.

— Команчи нападали на тебя, брат?

— Нет, Странник. Они сразу видят типи. Но иногда на меня нападают другие индейцы. Можете как-нибудь съездить со мной на охоту, если захотите.

— А на кого ты охотишься?

— На апачей.

— А я-то думала, чьи это скальпы висят над типи, — сказала Надуа.

Пока Странник со своим отрядом разбивал лагерь неподалеку от ранчо, к дому, покидая укрытия, потихоньку начали стекаться мексиканцы, называвшие Медвежонка хозяином. Они стояли вокруг и глазели, как забивают и жарят быка, а потом присоединились к трапезе.

— Медвежонок, — спросила Надуа за едой, — откуда у тебя все это? Ты убил тех, кто жил здесь раньше?

— Нет, сестра. — Он попытался подобрать слово «купил», но не сумел. — Я выменял его на мешок желтого металла, который скопил мой дед. Он отдал его мне перед смертью.

— Почему ты не вернулся к нам?

Ответ на этот вопрос дался Медвежонку с трудом.

— Я не мог, сестра. Я изменился. Народ изменился. Мне с Маленькой Ручкой лучше здесь. Я скучаю по жизни среди Народа. Но здесь я — вождь. Все это принадлежит мне. — Взмахом широкой ладони он показал в сторону сотни миль бурой долины и лиловых зубцов гор, отделявших ее от ярко-голубого неба. — Я могу поступать как мне вздумается. Наверное, мне даже не обязательно было давать мексиканским… — он снова попытался подобрать слово: властям? чиновникам? политикам? — …вождям ничего в обмен на эти земли. Они никому не были нужны и пустовали десятилетиями. Мы с Маленькой Ручкой восстанавливаем все потихоньку. Мексиканцы боятся команчей и апачей, поэтому они все и уехали. Но теперь они возвращаются, чтобы работать на меня.

Он знал, что работа на кого-то другого была не из тех вещей, которые команчам было легко понять. Они бы никогда не стали слушать другого человека, покорно склонив голову и теребя в руках шляпу, предлагая себя практически в рабство в обмен на защиту и средства к существованию. И уж точно им было не понять, как сильно зависели эти мексиканцы от своего странного молчаливого хозяина, носившего орлиное перо, заткнутое за кожаную ленту видавшей виды соломенной шляпы. Человека, чаще спавшего в палатке во дворе собственного ранчо, чем в доме. Но каким бы странным ни был Медвежонок, вакеро видели в нем человека, который справится с любым врагом.

Более века фермеры и скотоводы Северной Мексики подвергались постоянным нападениям команчей и апачей. Даже теперь выйти за пределы дворика ранчо было все равно что оказаться в зоне боевых действий. Это была ничья земля, в которой не существовало такого понятия, как милосердие, и где человек мог быть подвергнут мучениям и пыткам, попав в руки врага. Пастухи покидали ранчо только большими отрядами. Каждый из них был увешан патронташами, пистолетами, ружьями и огромными и острыми как бритва мачете, а еще свернутыми одеялами, длинными арканами и большими флягами, сделанными из тыквы. Но Эль-Патрон, Хозяин, нередко выезжал один. И иногда он возвращался с ужасным черным скальпом апача, свисавшим со ствола винтовки, которую он возил, упирая прикладом в бедро. Увидев такой скальп, развевающийся на ветру и напоминающий конский хвост, его люди начинали радостно кричать.

Шли месяцы, и Медвежонок начал уважать своих работников. Рядом с ним они казались детьми. Но все же им было не занимать смелости. Это была тихая отвага фаталистов, помогавшая им переносить все выпадавшие на их долю ужасы и трудности. Всю свою жизнь они были жертвами. Из-за того что приходилось жить вдалеке друг от друга, в поте лица работая на упрямой и засушливой земле, они не могли защищаться. Но когда их было много, лучшей армии Медвежонок не мог себе и пожелать.

Строгая дисциплина Джеймса Паркера и мудрые наставления Старого Филина сделали Медвежонка хорошим руководителем. Он сам принимал все решения, касавшиеся ранчо, и едва ли не во всем управлял жизнью своих работников. И делал он это не потому, что хотел, а потому, что этого от него ожидали. Он был им нужен. И, хотя Медвежонок сам этого и не понимал, они были нужны ему.

Странник и Надуа с друзьями провели у него в гостях неделю, которая пролетела незаметно. Наконец они решили возвращаться на север. Провожая их, Медвежонок стоял рядом с Маленькой Ручкой, положив ладонь на ее плечо. Оба они долго махали вслед удаляющемуся отряду, который вел с собой двадцать голов скота — подарок Медвежонка. Куана назначил себя главным погонщиком и разъезжал среди стада верхом на терпеливом старом пегом коне. Прикрикивая, щелкая кнутом и раскручивая лассо, он постоянно подгонял животных. Заодно он учился набрасывать лассо им на рога — страшные и кривые, длиннее его рук. Скот воспринимал его с тем же спокойствием, с которым переносил слепней, мошкару, москитов и змей.

За неделю, проведенную с дядей, шестилетний Куана совсем избаловался. Он очаровывал женщин, и те подкармливали его сладкими кукурузными лепешками. Каждый вечер он проводил, сидя на корточках возле грубой глинобитной стенки ранчо в обществе вакеро, с серьезным видом пробуя их длинные тонкие самокрутки и внимательно вслушиваясь в странный мягкий говор, звучавший вокруг. Сидя на можжевеловых и мескитовых перекладинах загонов, он часами наблюдал, как объезжают лошадей. Он радостно подбадривал пастухов, когда те играли с быками, бегая рядом, хватая животных за хвост и пытаясь повалить их на землю. Куана мог заявиться в типи среди ночи, обычно охрипший от крика во время петушиных боев.

— Может, стоило оставить его с дядей? — спросила Надуа, глядя, как малыш Куана носится среди быков. — Он говорит, что тоже хочет стать скотоводом.

— Нет, — ответил Странник. — Он довел бы дядю до белого каления. А я предпочту, чтобы твой брат был мне другом. Он был бы слишком грозным врагом.

Мешочек с амулетами вновь висел под набедренной повязкой Странника — Медвежонок вернул его.

— Они очень сильные, брат, — сказал он. — Они спасли мне жизнь. Но теперь я буду собирать собственные.

— Найденыш, — позвала Надуа, обернувшись. — Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. И горло не болит. — Он широко улыбнулся ей, и ровные белые зубы блеснули на смуглом лице.

— Он вчера ел за нас двоих, — проворчал Странник.

— Ну, если он ел за вас двоих с Испанцем, то, значит, он ел за четверых, — ответила Надуа.

Так, переговариваясь и смеясь, они двигались, чтобы соединиться с остальным отрядом.

Глава 48

Поздней осенью тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года Бизонья Моча снова приехал в лагерь нокони. В этот раз с ним было десять семей.

— Что привело тебя к нам, Бизонья Моча? — спросил Странник. — Ты кочуешь словно гуси или бизоны — то на север, то на юг. Теперь опять подался на север.

— Хватит с меня пенатека! — Бизонья Моча спешился и развязал подпругу. — Пахаюка больше не команч. Он — белый с красной кожей.

Тяжелым шагом он вошел в гостевое типи, швырнул на пол свое седло и пристроил сверху седельные сумки. Пока его кроткая жена Красная Нога разгружала вьючных лошадей и разбирала вещи, Бизонья Моча сидел с мужчинами под навесом у типи Странника. Он сердито накинул на голову накидку из бизоньей шкуры и скрестил руки на подтянутых к подбородку коленях, не столько чтобы сдержать распиравший его гнев, сколько чтобы унять дрожь от холодного ноябрьского ветра.

— Ты голоден, Бизонья Моча? — спросила Надуа.

— Да.

Остальные сидели молча и ждали, пока гость сам расскажет, что происходит. Он съел мясо, принесенное Надуа, вынул трубку, раскурил ее, сложив ладони чашечкой, чтобы ветер не задул огонь, и с хмурым видом сделал несколько затяжек. Трубка его немного успокоила, и он перешел сразу к делу:

— Они хотят засунуть нас в загон, словно скот. Помнишь того таббай-бо, солдата, по имени Марси? Того, что прокладывал тропу пять лет назад и принес нам ка-ле-ру. Теперь они с этим агентом Нейборзом хотят, чтобы мы переехали на крошечный клочок земли, оставались там и больше не воевали с техасцами. Санако ответил им, что это техасцев нужно отправить в загон, потому что все неприятности только от них.

— Мы видели у Бразоса людей, которые крадут землю, измеряя ее палками, — сказал Хромая Лошадь. — Пахаюка же не согласится, верно?

— Он подумывает об этом. Осталось мало влиятельных вождей, способных ему противиться. Пахаюке нравятся дары, которые он получает за сладкие речи. И он уже старый. Ему уже за шестьдесят зим. Он такой толстый, что может запыхаться даже тогда, когда идет справить нужду. Скоро придется возить его на волокуше. Можешь себе представить вождя, который ведет воинов в бой, сидя в волокуше? — Бизонья Моча выбил пепел из трубки и раскурил ее снова. — Он может и согласиться, Странник. Дела идут плохо. Дичи мало. Осенняя охота была неудачная. Зима будет долгой и тяжелой.

— Я знаю. Мрак поглядывает на тополевую кору. Похоже, понимает, что ему придется есть ее зимой.

— Тропы и караваны белых нарушили кочевья стад и распугали дичь, — продолжал Бизонья Моча. — Они убивают бизонов и оставляют их гнить. Убивают все, что движется. А грохот их ружей распугивает тех, в кого они не попали.

Команчи для охоты по-прежнему предпочитали лук и стрелы. Ружья и порох они берегли для двуногих мишеней.

— За мной последуют и другие пенатека. Они хотят продолжать набеги.

— Мы с радостью примем их, — ответил Странник.

В деревянном доме Пахаюке было неловко. Дощатый пол выглядел странно и шевелился под ногами, обутыми в мокасины. Из-за скрипа вождю казалось, что он постоянно наступает на каких-то мелких зверюшек. Стульев подходящего ему размера в доме не было, до он все равно не стал бы садиться. Он стоял перед столом, отделявшим его от коменданта форта. Никакой трубки, никакого костра, никакого кружка мужчин, обсуждающих дела так, как их положено обсуждать. Люди постоянно входили и выходили, прерывая Пахаюку, что было невежливо и даже на грани унижения. Полковник Нейл говорил и слушал, не прекращая подписывать бумаги. Рядом стоял и переводил Джим Шоу.

В пыли у дверей полковника лежало тело, ожидавшее погребения. После долгих холодов быстро потеплело, и похороны нужно было провести как можно скорее. Пахаюка бодрствовал над телом всю ночь, сидя возле своего типи, общаясь с духами и размышляя. Саван, которым было окутано тело, чуть отсвечивал в бледном свете луны, и края его хлопали на ветру, словно призрак пытался порвать путы.

Пахаюка с четырьмястами пятьюдесятью соплеменниками встал лагерем возле форта, куда они пришли за продовольствием, которое обещал им агент. В их резервацию на одном из рукавов Бразоса продовольствие всегда доставляли с запозданием, но еще никогда задержка не была такой долгой. Теперь же тело, лежавшее за дверью, давало Пахаюке еще один повод для беспокойства — этот человек умер от оспы. Солдаты форта сразу же выстроились в очередь к лазарету за прививкой.

— Еду привезут, вождь. Реки вздулись из-за весенних паводков. Обозам трудно до нас добраться.

— Полковник, дети моего племени голодают. Они просят есть. Животы наших женщин пусты. Моим воинам приходится смотреть, как их любимые худеют с каждым днем. Бизонов в резервации нет. Мы хотим выйти за ее пределы на охоту. Подумайте, каково было бы вам смотреть, как голодает ваша семья…

— Я не могу вас выпустить, — ответил Нейл, а сам подумал: «Этому-то немного поголодать только на пользу. Да и его гороподобной женушке тоже не вредно». — Это для вашей же безопасности, Пахаюка. Правительство Соединенных Штатов постановило, что любые индейцы, найденные за пределами резервации, будут считаться враждебными, и с ними поступят соответствующим образом. Не я придумал этот закон. Я просто выполняю приказ.

Шоу пришлось немало попотеть, чтобы объяснить команчу, что такое приказ. Нейл принялся перебирать бумаги в надежде, что это заставит вождя уйти. Он был занятым человеком, а труп на пороге уже начал разлагаться — его запах проникал в открытое окно.

«И где черти носят эту похоронную команду? Гниющий труп и толпа угрюмых грязных индейцев на пороге. Черт! А ведь утро так славно начиналось…» — подумал он.

Пахаюке в голову не приходило умолять полковника. Он рассказал о своем деле со всем возможным красноречием, и в просьбе ему было отказано. Как будто мало было унижения в том, что ему приходится просить разрешения на охоту! Он не собирался ронять свое достоинство, вступая в споры. Но у него была еще одна просьба.

— Полковник…

Нейл сердито поднял голову.

— Мои люди могли заразиться белой болезнью. Вы можете дать «приказ» своему доктору поцарапать нас, чтобы не допустить болезни? — Пахаюка быстро уяснил не только понятие субординации, но и что такое профилактическая медицина.

— Нет. Вакцины едва хватит на солдат и офицерские семьи. Нам нечем привить четыре сотни индейцев. Шоу, скажи вождю, чтобы он увел своих людей к агентству и ждал там, пока прибудет продовольствие. Я больше ничего не могу для него сделать.

— Бритт! — рявкнул он в отрытую дверь. — Где шляется этот черномазый?!

В дверях показалась черная лоснящаяся физиономия ординарца.

— Куда запропастились эти чертовы пэдди с лопатами? У меня там труп уже завонял — пусть зароют поскорее.

— Слушаюсь, сэр! — и физиономия исчезла.

Пахаюка развернулся и вышел навстречу теплому опьяняющему мартовскому солнцу. Он крикнул Заслоняющей Солнце, Серебряной Капели и Ищущей Добра, чтобы они собирались в дорогу. Потом жестом подозвал к себе Ласку, окруженную кучкой солдат. Рядовым жены не полагались, и вокруг форта как грибы после дождя росли бордели или, как их называли, «свинофермы». Некоторым удавалось «лакомиться» втихаря, спрятав свою возлюбленную где-нибудь вдали от любопытных глаз. Особенно ценились женщины-чероки, считавшиеся признанными красавицами. Но на сотни миль вокруг не было женщины прекраснее, чем девятнадцатилетняя Ласка. И она прекрасно это знала. Белые стаями увивались вокруг нее, куда бы она ни приехала, и это была еще одна проблема для Пахаюки.

Униженный и разъяренный Пахаюка ввалился в свое типи, где разыскал среди пожитков водонепроницаемую сумку, в которой хранились благодарственные письма всевозможных белых вождей. Скрестив ноги, он уселся перед костром и, пока жены, дочери и внучки выносили пожитки и разбирали типи, скармливал все эти бумаги огню, одну за другой.

Пахаюка с Осами направился от форта в сторону агентства, чтобы солдаты не последовали за ним, но едва скрылись из виду здания команды лесорубов, команды водовозов и команды охотников, Пахаюка повернул на северо-запад к Пиз-Ривер, в земли нокони. Осы успели дойти до самого южного из притоков Пиз-Ривер, когда разразилась оспа. Как только над типи начали раздаваться вопли скорби, Ласка оседлала свою лошадь и отправилась одна на поиски Надуа и Имени Звезды. Болезнь пришла и в их семьи.

Надуа опоздала. Когда они с Именем Звезды, Волчьей Тропой и Лаской подъехали к знакомому типи Разбирающей Дом с большим желтым солнцем на покрышке, они увидели у входа Пахаюку с воздетыми руками. Его правая коса была отрезана, а лицо выкрашено в черный цвет. Он возносил молитвы о душах своей сестры Знахарки, племянника Рассвета и жены племянника Разбирающей Дом.

С криками и плачем Имя Звезды и Волчья Тропа бросились разыскивать свою мать. Черную Птицу болезнь пощадила, но лицо ее было покрыто оспинами. Она причитала, сидя в своем типи. В скорби она срезала верхние фаланги на среднем и безымянном пальцах левой руки. Клочья ее волос валялись вокруг нее на земле.

Словно в тумане стояла Надуа у входа в типи своей матери. Они не могли умереть! Только не Знахарка, не Разбирающая Дом и не всегда спокойный Рассвет! Только не все вместе! Ищущая Добра потянула Надуа за рукав, чтобы оттащить в сторону. Хоть Надуа и была на четыре фута выше, Ищущая Добра обратилась к ней, как в детстве:

— Малышка, лучше выйди, а мы сожжем типи вместе с ними.

Ищущая Добра повидала немало горя, но все равно по щекам ее катились слезы. Надуа словно не слышала ее. Она замерла у входа, глядя на знакомые вещи. Вот квадратное зеркало, украшенное перьями и колокольчиками, все еще висит на колышке. Вот сделанный из шкуры выдры колчан Рассвета висит рядом с его луком. Вот у постели Знахарки валяется ее сумка из кроличьей шкурки, а содержимое сумки разбросано по земле. В остальном все в типи казалось совершенно мирным, как будто хозяева просто уснули.

Заливаясь слезами, Надуа пересекла типи и начала собирать раскиданные листья, пакетики с порошками, коренья и складывать все это обратно в сумку. Плотно завязав горловину, она повесила сумку на пояс.

Тела лежали на постелях под одеялами из бизоньих шкур. Она встала над трупом бабушки, с трудом заставив себя положить ладонь на край одеяла. Она должна была это увидеть, иначе так и не смогла бы поверить в произошедшее. Она откинула одеяло, и ее едва не вырвало при виде того, во что болезнь превратила доброе, милое и приветливое лицо старой женщины. То же самое она повторила с матерью и отцом. Потом она отправилась искать Волчью Тропу и Имя Звезды. Пахаюка все еще пел свою песнь у входа, и ей пришлось обойти его.

Она привела товарищей с собой. Ласка и Ищущая Добра помогли им вытащить закутанные тела на улицу и погрузить их на лошадей. После этого они сели верхом на своих коней, и небольшая похоронная процессия двинулась через остатки лагеря к оврагам у берегов реки. Они похоронили Знахарку, Разбирающую Дом и Рассвета, уложив их тела в глубокие расщелины и завалив камнями, чтобы до них не добрались падальщики. Когда они умерли, Ищущая Добра благоразумно, пока не наступило окоченение, уложила их тела как полагается: с подтянутыми к подбородку коленями. Они набрали большие охапки цветов, росших повсюду, и положили их на могилы вместе с подношениями пищи. Надуа оставила лук и колчан Рассвета на камнях его могилы.

Когда шок немного отступил, мысли Надуа вернулись в прошлое, и она стала вспоминать тех, кого потеряла: она вспомнила легкий смешок бабушки, тихие поучения Разбирающей Дом, вечерние разговоры с ними у костра, мягкий голос Рассвета, учившего ее стрелять и ездить верхом… Ее тело начало сотрясаться от рыданий. Крича и завывая, она схватилась за нож и принялась кромсать свои густые светлые волосы. Она резала запястья и груди, что есть сил дергала себя за остриженные волосы. Ее крики скорби были направлены прямо в нависшее над головой небо. Так, стоя на коленях и раскачиваясь взад-вперед, она прорыдала несколько часов. Наконец Надуа повалилась на землю и уснула прямо на улице. Ищущая Добра и Ласка укрыли одеялами ее и Имя Звезды, тоже уснувшую от истощения, потом сели на собственные одеяла и долго молча смотрели на женщин.

Надуа горевала еще день. Потом она сожгла типи родителей. Имя Звезды и Волчья Тропа помогли ей перебить коней Рассвета, держа их за поводья и перерезая глотки. Когда они втроем, забрав с собой Черную Птицу, ехали мимо уцелевших двух или трех десятков типи лагеря, Надуа заметила девочку, сидевшую в одиночестве перед своим типи. Она остановила лошадь:

— Где твои родители, дочка?

Девочка посмотрела на нее уныло, будто не расслышала вопроса.

— Где твоя семья? — снова спросила Надуа.

— Умерла.

— Вся?

— Вся.

— А как тебя зовут, девочка?

— Куюси, Куропатка.

— Поедем с нами, Куропатка.

Надуа протянула девочке руку, и она залезла на спину Ветра, устроившись позади. Когда они двинулись в путь, собаки семейства Куропатки поднялись и потрусили вслед за ними.

В ноябре тысяча восемьсот пятьдесят пятого года рота «А» вновь сформированного кавалерийского полка остановилась у брода через Ред-Ривер. На другом берегу начинался Техас. Кавалеристы назвали свой полк в честь Джеффа Дэвиса, военного министра Соединенных Штатов, учредившего кавалерию. Но по странной военной логике первый кавалерийский полк в армии официально именовался Вторым кавалерийским. Кавалерии исполнилось всего полгода, но она уже стала элитой армии Соединенных Штатов. При ее формировании Дэвис отбросил в сторону установившиеся порядки. Он орал на конгрессменов и генералов:

— Да, я знаю, что кавалерийский полк обходится втрое дороже пехотного, черт меня побери! Но зато он в десять раз эффективнее!

Чтобы сформировать новый полк, Джефферсон Дэвис отправился в самое сердце лошадиного царства — в город Луисвилл, что в штате Кентукки. Он лично отбирал каждого офицера и плевать при этом хотел на порядок старшинства. И каждый офицер, в свою очередь, имел право лично подбирать себе сержантов. Дэвис предлагал офицерские должности закаленным ветеранам войн с индейцами — техасским рейнджерам, а командиром поставил Альберта Сидни Джонсона — бывшего военного министра Техаса. По сути, кавалерия формировалась для войны с команчами.

Он набирал солдат в Кентукки, Огайо и Индиане — штатах, славившихся лошадьми и всадниками. Но и по составу, и по внешнему виду Второй кавалерийский был преимущественно южным. Он рассылал повсюду особые команды, отбиравшие лучших чистокровных лошадей. В каждой из десяти рот полка были лошади одной масти. В роте «А» эта масть была серой и удачно сочеталась с черными шляпами с высокой тульей, которые носили всадники. У каждого поля шляпы с одной стороны были подколоты латунным украшением, а офицерские шляпы дополняли нежно-серые страусовые перья, заткнутые за ленты.

— В колонну по четыре — стройся! — вьпсрикнул сержант Мак-Кенна, и его команду тут же подхватил горн.

Раздался стук тяжелых драгунских сабель, которые каждый сержант носил ради внешнего эффекта. Их называли «старыми руколомами». Вокруг скрипели кожаные седла — солдаты становились по четыре в ряд, чтобы переправиться через реку. Они устремились через мелкий брод, и солнце отражалось в серебристых каплях воды, взбитых копытами коней, и на отделанных латунью седлах. У каждого солдата в кобуре у левого колена был новенький казнозарядный карабин «Спрингфилд». И у каждого на поясе висела пара револьверов «Кольт Нэви» тридцать шестого калибра.

По случаю прибытия в Техас девяносто кавалеристов роты «А» были облачены в парадные мундиры — подогнанные по фигуре темно-синие куртки до пояса с высокими воротничками и двенадцатью блестящими пуговицами спереди. У офицеров и сержантов вдоль наружных швов на синих брюках красовались желтые полосы. Все латунные детали и высокие черные сапоги были начищены до блеска, отчего при движении рота «А» переливалась на солнце. Каждый кавалерист двигался с естественной грацией привыкшего к верховой езде человека. За ними последовал обоз с черными рабами и слугами, ехавшими на мулах или в фургонах. Топот копыт утих, когда солдаты остановились на техасском берегу реки. Они ожидали дальнейших распоряжений и прибытия двенадцатифунтовой горной гаубицы, которую тащили за ними.

— Смир-рно! Поэскадронно! Левое плечо вперед — в шеренгу — марш!

Колонна снова двинулась в путь, и сержант Мак-Кенна оказался рядом со вторым человеком в иерархии Второго кавалерийского. Полковник Роберт Э. Ли считался тихим и любезным человеком, который не прочь поговорить, поэтому Мак-Кенна решил обратиться к нему напрямую:

— Сэр...

— Да, сержант?

— Думаю, нам лучше поискать укрытие и оставаться на месте до конца дня.

— Я вижу черные тучи на севере, сержант. Но они на горизонте, за много миль от нас.

— Вы и кофе вскипятить не успеете, как похолодает.

— Сержант, мне не хотелось бы подвергать ваши слова сомнению, но цогода на удивление хорошая для этого времени года. — Ветерок гнал волны по траве, напоминающие легкую рябь на поверхности воды. — Ветер, кажется, свежеет, но, по правде говоря… — Полковник Ли чуть оттянул тугой высокий воротничок. — Это даже и к лучшему. Едва ли буря настигнет нас до того, как мы встанем на ночевку.

— Прошу прощения, сэр, но я жил в этом штате еще с тех пор, когда был не выше кузнечика. Надвигается буря с севера. А такие бури движутся быстрее, чем змея с пчелой в заднице. Они все вокруг выворачивают наизнанку и как следует промораживают.

Ли чуть заметно поморщился. Среди солдат техасец заметно выделялся.

— Проедем еще пару часов и посмотрим, какая будет погода, сержант.

— Слушаюсь, сэр.

Через час температура упала на двадцать пять градусов, и падение даже не думало замедляться, а от ветра положение становилось только хуже. Солдаты роты «А» отстегнули теплые куртки, притороченные позади седел, развернули их и надели. Огромные черные тучи клубились над головой, опускаясь все ниже и ниже, словно под собственным весом.

Дрожащий койот метался в поисках укрытия, ветер нещадно трепал шерсть на его спине.

Порывы ветра стали поднимать в воздух песок, и вскоре, когда они набрали силу, в людей полетели уже острые камешки величиной с горошину. Песок и камни вперемешку с косым холодным дождем били прямо в лицо, пока не стало казаться, что с неба льется самая настоящая грязь, которая, попадая за воротник, стекает ручьями по спине.

— Колонна, напра-во! Быстрым шагом к тому утесу! — крикнул Мак-Кенна.

Огромная скала с темно-зеленой юбкой можжевельников у подножья возвышалась посреди равнины. Ветер глушил крики сержанта Мак-Кенны, и ему пришлось проехать вдоль строя, повторяя команду. Дождь все усиливался, превращаясь по мере того, как становилось холоднее, в колючую снежную крупу. Тропа приобрела вид непролазной каши из густой красной глины, тяжелыми комьями налипавшей на копыта лошадей. Потом грязь покрылась ледяной коркой и лошади начали скользить. К трем часам пополудни вокруг стало темно, словно ночью, и вдоль горизонта со всех сторон бесновались молнии.

«Господи, дай нам укрытие, и я больше никогда не помяну имя Твое всуе». Мак-Кенна поднял воротник куртки и втянул голову в плечи. К тому времени, когда они добрались до утеса, служившего хоть и сомнительной, но все же защитой, сержант окончательно онемел от холода и сырости и его била дрожь. Он суетливо забегал, следя за тем, чтобы солдаты привязали лошадей и мулов в защищенном от ветра месте и чтобы как можно надежнее закрепили свои маленькие островерхие палатки и конические шатры для офицеров. Куски парусины вырывались из рук, и, чтобы справиться с ними, требовалось от шести до двенадцати человек. Потом Мак-Кенна забрался в один из конических шатров, где собрались другие сержанты, и прижался к товарищам, чтобы согреться.

— Господи!.. И сколько это будет продолжаться, Мак-Кенна?

— Не меньше дня. Но обычно дольше — до трех дней. Хотя точно сказать нельзя. Может и на неделю зарядить.

Вода начала просачиваться под палатку, но все уже и так слишком вымокли, чтобы обращать на это внимание. Да и все равно они ничего не могли поделать. Люди сидели на парусиновых краях палатки, прижимая их к земле собственным весом.

Чтобы скоротать время, они рассказывали разные истории, перекрикивая вой ветра и оглушительные раскаты грома. Около полуночи, когда гроза прошла, шум ветра вдруг заглушил громкий вой.

Мак-Кенна встал.

— Боже всемогущий! Это еще что? — спросил кто-то в темноте.

— Пойдешь наружу, Мак-Кенна?

— Конечно. Тесно у вас тут. Пойду пройдусь, покурю. Может, лошадей проверю. Заодно узнаю, с чего это они так разорались. Кто со мной?

— Я пойду, Мак.

— Ты спятил! Там минус десять, — ответил чей-то приглушенный голос.

— Кто тут пернул? — отозвался другой сержант.

Мак-Кенна вместе с Кейси вышел из палатки, и порыв ветра едва не сбил их с ног. За это время снега выпало на целый фут, и с неба продолжала сыпаться добавка. Они шли почти на ощупь — путь им освещали только слабые отсветы костров, горевших в палатках. Нога Мак-Кенны уткнулась в труп мула — крайнего из тех, что стояли на привязи. Он ощупал животное.

— Мертв. Окоченел. Твердый, что печенье моей сестры.

— Вон еще один, — сказал Кейси.

И тут они увидели глаза. Два огромных блестящих желтых глаза.

— Матерь Божья!.. Да они ж величиной с тарелку будут!..

— А теперь представь себе размеры зверька, которому они принадлежат…

С диким воем огромная кошка прыгнула на них. Они открыли огонь одновременно, разрядив в зверя револьверы. Пантера упала замертво прямо к их ногам. Морда ее была покрыта пеной, хоть в темноте люди и не могли этого сразу разглядеть.

— Забудь про лошадей, — сказал Мак-Кенна, пятясь обратно к палаткам.

Сердце Мак-Кенны продолжало бешено колотиться, пока рука не нащупала грубую парусину шатра. Приоткрыв клапан входа, он сунул голову внутрь.

— Джентльмены, у вас табачку не найдется? Меняю на кофе…

— Сержант, или заходи, или оставайся там.

— Господи Иисусе! Тут холодно, как в заднице у белого медведя.

Мак-Кенна и Кейси оказались среди офицеров, теперь они были с ними на равных из-за непогоды. Кто-то передал им сигарету — одну из множества тлеющих в палатке красных точек. Сержанты выкурили ее на двоих.

— От кофе нам тут никакого проку, — сказал кто-то. — Какой-то болван забыл плитку.

— Что там был за шум, сержант Мак-Кенна?

— Пантера. Здоровенная была.

Кейси подбросил на ладони разряженный револьвер.

— Возблагодарим Господа за многозарядки Кольта! — пошутил он.

— Знаете, сэр, как теперь говорят? — подал голос молодой лейтенант. — Господь создал одних людей большими, а других маленькими. Но полковник Кольт их уравнял.

К тому времени, когда рота «А» дошла до Кэмп-Купера, от ее былого блеска не осталось и следа. Все были так покрыты пылью и засохшей грязью, что едва можно было различить настоящий цвет их формы или масть коней. Над головами висело свинцово-серое небо, а на голые холмы начал опускаться туман. Первым, что они увидели в форте, оказалось кладбище. Сержант Мак-Кенна отделился от строя и прочитал вслух одну из эпитафий:

По голому плацу среди рядов недостроенных деревянных, парусиновых и глинобитных сооружений, служивших казармами, устало маршировали по кругу пятеро солдат, отбывавших наказание. У двоих из них к ногам были прикованы ядра. Шестой потерял сознание и лежал там же, где упал. Возле штабного здания толпились солдаты и собаки, и на прибывшие войска никто не обратил внимания. Потом от толпы отделился человек, он вскочил на коня и поехал им навстречу.

Ли сидел прямой, как шомпол, на большом сером жеребце. Несмотря на все злоключения, казалось, что его одежда была только что постирана и накрахмалена. Они с полковником Нейлом обменялись приветствиями и представились друг другу.

— Хвала тебе, Господи! — воскликнул Нейл. — Как же я рад вас видеть! Наконец-то солдаты, действительно говорящие по-английски! А то у меня тут одни ирландские картофелееды да тупая немчура.

— К вашим услугам, полковник Нейл. Что у вас тут происходит? — Ли кивнул в сторону толпы солдат.

— Поедемте. Вам стоит это увидеть. И вашим солдатам тоже. Почему бы им не проехать мимо? Пропусти! Шевелись! — расталкивал он локтями толпу. — Дайте новым солдатам, только что с востока, поглядеть, с кем мы тут воюем! — Затем он тихо; чтобы слышал только Ли, добавил: — Вряд ли вам в самом деле доведется встретить их лицом к липу. Вы их наверняка даже не увидите. Не думаю, что вас в Вест-Пойнте к такому готовили.

Солдаты расступились — у их ног лежало нагое тело. Ли еле сдержал рвотные позывы.

— Эти команчи — сущие звери, — спокойно сказал Нейл. — В них нет ни капли сострадания, человечности или благодарности. — Он кивнул в сторону трупа: — Рядовой. Отбился от команды лесорубов и попал в плен. Вероятно, к тем самым команчам, которых мы кормили всю зиму. Мы нашли его в тридцати пяти милях отсюда. Индейцы привязали его лицом вверх к кольям, вбитым в землю, и развели на груди и на животе костер, на котором готовили себе пищу. Полагаю, его крики служили им приправой.

Нейл вынул из кармана маленький однозарядный пистолет.

— Очень рекомендую, полковник Ли, каждому из вас обзавестись таким. Для себя, если такая необходимость возникнет. Ваши солдаты могут поставить палатки вон там. Казармы им придется строить самим, как и моим солдатам. И лучше им поспешить. Кажется, недавняя буря показала вам, какими бывают здешние зимы. А настоящая зима уже близко. С лесом у нас проблемы. Приходится возить за десять миль. Что было поближе, уже вырубили, пока строили все это.

С санитарией все очень и очень плохо. Воду часто просто невозможно пить — в ней столько щелочи, что тут же начинается понос. В моем прошлом полку каждый год от дизентерии умирало по сотне солдат. Каждому солдату приходится платить за противоцинготные в счет вычетов из и без того скудных пайков. Соглашаются на это немногие, поэтому цинга тут — обычное явление. Лазарет сам стал рассадником болезней. От скуки возникают проблемы с дисциплиной, поэтому каждый десятый обычно находится в штрафниках. Отбросы. И больше у нас никого здесь нет. С востока прислали самых негодных.

А уж пайки… Пока обозы до нас добираются, в беконе заводится столько личинок, что он того и гляди сам побежит, а мука кишит долгоносиками. Зимы тут отвратительные, но летом еще хуже. Я слышал, вы служили в Техасе, Ли, но если вы не провели лето в Техасе, вы и представить себе не можете, на что это похоже. Солнце выжигает глаза. Когда я сдохну и отправлюсь в ад, со стороны Господа будет большим упущением, если он не вычтет проведенные здесь годы из моего срока. Кстати, полковник…

— Да? — мягко ответил Ли.

— Добро пожаловать в Техас.

Глава 49

Ветер уже стала слишком стара для долгой езды. Но для усмирения только что пойманных диких мустангов она еще вполне годилась. Сейчас она была привязана к молодому жеребчику, черному с россыпью больших и маленьких белых пятен. Вот уже три дня пегий был вынужден неотступно следовать за Ветром после того, как Куана указал на него отцу:

— Я возьму вон того.

— Уверен?

— Да.

— Он не особенно красивый.

— Мне все равно. Он мне нравится.

— Мне он кажется не слишком дружелюбным. Ты уже придумал ему имя или подождешь, пока не будешь уверен, что справишься с ним?

— Я с ним справлюсь. Его зовут Хорек. Из него выйдет хороший конь. Он умный, резвый и верткий. Я к нему уже давно присматриваюсь.

Странник улыбнулся про себя. Его уроки не прошли даром — Куана выбрал себе действительно хорошего коня. А ведь ему пришлось изучать мустанга на расстоянии двадцатифутовой привязи — ближе Хорек не подпускал никого, за исключением разве что Надуа. Вот уж кто умел завоевать доверие даже самой дикой лошади. А этот конь был как раз из таких.

Странник поймал этого пегого, завалив его на землю. Многие пытались провернуть этот трюк, но не многим он удавался. Он прострелил коню мускулистую часть шеи чуть выше позвоночника. Выстрел парализовал скакуна на две или три минуты — этого хватило, чтобы опутать его веревками. Промахнись Странник хоть на толщину волоса, он перебил бы коню позвоночник. Немало мустангов из-за этого окончили свой путь в котле в качестве ужина.

Когда пришло время объезжать коня, Куана обратился к матери.

— Почему ты не попросишь отца, или Хромую Лошадь, или Волчью Тропу?

— Потому что они все сказали, что лучше тебя объезжать лошадей не умеет никто.

Пришлось Надуа отложить штопку и пойти с ним. Теперь Хорек недобро посматривал на них, выглядывая из-за хвоста Ветра. Из-за длинной пряди волос на лбу он напоминал упрямого мальчишку. Он был невелик. Странник мог бы опереться на его спину локтями. Он был жилистым и крепким на вид, с большим туловищем, тонкими ногами; грива и хвост были усеяны колючками. Кости узкого черепа заметно бугрились, а крупные острые уши были настороженно повернуты вперед. Пятна на шкуре были разбросаны беспорядочно, словно кто-то плеснул на него белилами из ведра. Густая, запыленная зимняя шерсть облезала клочьями от весеннего тепла, поэтому конь казался грязным и побитым молью.

— Куана, хочешь отвести его на реку и оседлать, пока он будет в воде?

— Нет, я сяду на него здесь. — С тех пор как Куана побывал на мексиканском ранчо дяди, он мечтал объездить своего первого настоящего коня так, как это делали вакеро.

— Тогда нам надо надеть на него подпругу и протянуть веревку вокруг холки и груди, чтобы ты мог цепляться. Посмотрим, так ли ловко ты управляешься с лассо, как хвастаешь. Я заставлю его брыкаться, а ты лови задние ноги.

На самом деле Куана не только хвастал: при любой возможности он устраивал засады и ловил арканом Надуа, Найденыша, Куропатку и Пекана. Он прятался в ветвях деревьев над тропами и набрасывал петлю на головы проходивших мимо. Он ловил собак, пока они не начали обходить его стороной. Даже глупые курицы старались держаться от него подальше.

Куана свернул веревку на мексиканский манер и подошел к Хорьку сзади. Конь прижался в Ветру и краем глаза наблюдал за мальчиком. Куана беззаботно напевал себе что-то под нос, пока Надуа не начала приближаться к коню. Хорек инстинктивно брыкнулся, и Куана мгновенно накинул петлю на задние копыта. Веревка двигалась так быстро, что уследить за ней было невозможно, и Куана туго затянул петлю прежде, чем Хорек понял, что произошло. Он разозлился, и поймать с помощью лассо передние ноги оказалось труднее. Наконец коня привязали между двумя деревьями, широко расставив его ноги, чтобы ему было труднее держать равновесие. Надуа отвязала недоуздок и увела Ветер. Потом она накинула на шею Хорька еще одну длинную веревку и обернула один ее конец вокруг дерева. Затянув широкую кожаную подпругу вокруг коня, она перевязала второй веревкой его грудь. Куана вскочил на коня, не прибегая к помощи стремян. Хорек вздрогнул и прижал уши. Мальчик просунул ноги под веревку и крепко сжал колени.

— Готов? — спросила Надуа.

— Готов, — ответил он.

Надуа отвязала заднюю веревку. Хорек не шелохнулся.

— Да он уже совсем ручной. Что ты с ним сделала, мама? Он даже не брыкается!

Надуа отвязала переднюю веревку и дернула за нее, чтобы стащить с копыт. Вот только копыт на месте уже не было. Хорек сперва дернулся назад, потом наклонился вперед, едва не достав носом до земли. Он кружился на месте, будто пьяный. Он складывался посередине и резко подпрыгивал, таща за собой Надуа, по-прежнему державшую веревку. Она бежала следом и смеялась, глядя на Куану, скакавшего на спине коня будто капля воды на раскаленной сковородке. Хорек грациозно выплясывал на задних ногах, потом вдруг резко закачался на передних, подбросив задние высоко к небу. Наконец Куана не удержался и взлетел по широкой дуге. Его тело подпрыгнуло, ударившись о землю. Некоторое время он лежал неподвижно, давая боли немного утихнуть. Хорек подошел к нему и озабоченно фыркнул в ухо, а потом принялся искать коренья, которые Куана иногда ему приносил.

Когда подбежала Надуа, Куана ворочался на земле и смеялся. Хорек щекотал его, дуя на живот и ребра и тыкаясь мордой в поясницу. Он пытался добраться до мешочка с едой, который висел у Куаны на поясе. Надуа погладила коня по шее и дала ему чертополоха, чтобы отвлечь. Пока конь осторожно жевал его, блаженно закрыв глаза, Куана откатился в сторону, встал и похромал за матерью, на ходу выдергивая из руки большие колючки кактусов.

— Я принесла сумку со снадобьями, — сказала Надуа. — Думала, тебе понадобится. Сейчас смажу эту ссадину.

Колени Куаны были ободраны и кровоточили.

— Потом. Я хочу снова на него сесть.

Пока Хорек наслаждался второй порцией чертополоха, Куана снова вскочил ему на спину. Конь несколько раз вяло подпрыгнул, а потом начал резвиться. Сначала он принялся гарцевать, натянув наброшенную на шею веревку, которую Надуа все еще держала в руках, и несколько раз обошел ее рысью.

— Сейчас я отвяжу веревку с шеи, — крикнул Куана. — Он учится так быстро, что уже к вечеру будет слушаться моих коленей!

Он нагнулся вперед, чтобы ослабить узел. Хорек с мягкой грацией перебросил мальчика через голову. Куана лежал на спине, удивленно глядя на коня. Надуа согнулась пополам и присела на корточки от смеха.

— Да, это займет больше времени, чем я думал, — сурово сказал Куана.

Хорек стоял, покорно склонив голову, будто падение было ужасной ошибкой, за которую он от всей души извиняется.

— Сероглазый, ты выбрал самого умного коня, которого я видела со времен Мрака. Он не выдает своих намерений даже ушами. Меня он тоже одурачил.

Мальчик встал, отряхнулся и снова направился к коню, стараясь не хромать.

— Подожди, сероглазый. Дай ему отдохнуть, — сказала Надуа, разглядывая Хорька.

— Я должен сесть снова. Я должен показать ему, кто здесь главный.

— Не думаю, что с ним это сработает. Он просто хочет, чтобы ты понял — ты его не победил. Он хочет дружить, но на собственных условиях. Почему бы тебе не отвести его на реку и не напоить, не вытереть? Выбери все колючки из хвоста и гривы, почисти его. Говори с ним, как с другом. Тогда завтра он наверняка позволит тебе ездить на нем.

— Ты так думаешь?

— Да.

— Хорошо, как скажешь. — Куана подобрал повод, но не стал его тянуть, а просто перебросил через плечо.

Хорек тонким ржанием позвал Ветер следовать за ними. Он успел привыкнуть к старой кобыле за те три дня, пока был привязан к ней в буквальном смысле. Надуа развернулась было, чтобы вернуться к своим занятиям в типи.

— Мама, пойдем с нами! Я приготовлю нам лапки кузнечиков.

— Не понимаю, как вы, мальчишки, можете играть целый день, перекусив всего лишь этими лапками? Мне кажется, на ящерицах мяса было бы больше.

— Его больше. Но кузнечики вкуснее.

— Ты что, собираешься и Малыша съесть?

Куана испуганно посмотрел на нее.

— Я ни за что не съем Малыша! Это же лучший борец в лагере!

Надуа это прекрасно знала. Весь угол типи, отведенный для Куаны, был завален вещами, которые тот выиграл, делая ставки на Малыша. Мальчишки нередко связывали двух кузнечиков коротким обрезком жилы и заставляли их драться или убегать. То насекомое, которое первым оказывалось на спине, считалось проигравшим. Куана часто выигрывал благодаря Малышу — огромному кузнечику размером почти с кулак его владельца. Куана прозвал его Малышом, чтобы другие мальчишки охотнее делали ставки на своих кузнечиков. Но слава о нем разошлась так широко, что в племени уже никто не отваживался ставить против него, и Куана берег бойца на случай, если рядом встанут лагерем посторонние.

Куана шагал рядом с Надуа, в красках описывая дальнейшую работу с Хорьком. Время от времени ему приходилось переходить на бег, чтобы не отстать от длинноногой матери. Кони шли следом. Всякий раз, когда Хорьку казалось, что ему уделяют недостаточно внимания, он толкал мальчика мордой между лопаток, едва не сбивая его с ног.

Сержант Мак-Кенна накрыл спину коня мешковиной и аккуратно уложил поверх нее вальтрап, тщательно разгладив складки. Стереть спину коня значит напроситься на наказание и, что еще хуже, — на всеобщее презрение. Но Мак-Кенна и без того был бы осторожен.

Кейси лечил язву на коже своего скакуна каломелью, но когда он попытался присыпать ранку белым порошком, порыв ветра швырнул его прямо в лицо, и Кейси громко чихнул.

— Мак, а ветер здесь всегда так дует?

— Не-а. Недельку-другую подует, потом передумает и на какое-то время усилится. Когда-нибудь тебе понравится постоянно жрать едкую пыль. Человек способен вытерпеть что угодно, кроме снятой кожи. Я как-то видел, как тонкава сдирали кожу с живого пленника. Бедолага недолго протянул после этого.

— Боже правый!

— Личинки на твоем коне есть?

— Ага. Никогда такого не видел. Эти чертовы мухи откладывают яйца в любую ранку, в любой порез.

— Это они умеют… Вот черт! — пробормотал Мак-Кенна. — А вот и горнист. Хоть бы они уже потеряли где-нибудь эту адову трубу. Сдается мне, эти офицерики из Вест-Пойнта жизни себе не представляют без горна. У капитана Оукса, наверное, горнист постоянно наготове и трубит всякий раз, когда капитан изволит пускать газы. Знаешь, что Сэм Хьюстон говорит о выпускниках Вест-Пойнта? Проще положить куриные яйца в орлиное гнездо и вырастить из них орлов, чем вырастить генералов из бездарей. Хотя, по правде сказать, они не хуже многих. Еще бы поменьше дудели в свои дудки, и цены бы им не было.

Шерстяные штаны Мак-Кенны были заношены до дыр. На внутренней поверхности бедер и на седалище виднелись кожаные заплаты. Расстегнутая до середины свободная рабочая куртка когда-то была темно-синей, но сейчас выцвела и отдавала лиловым. В подмышках темнели пятна пота, а воротничок истрепался. С утра он умылся, но на лице уже снова осел слой пыли.

Он положил легкое калифорнийское седло на спину своего серого коня и затянул подпругу. Затем отряхнул большое кожаное покрывало, служившее ему и матрасом, и подстилкой, и накрыл им седло, продев седельную луку в отверстие в коже. Покрывало защищало седло и спину лошади от дождя.

Кейси набил седельную сумку суточным пайком из пеммикана и сухарей, картошки, муки, чая, сахара и сала. Прежде чем пристроить плоскую деревянную флягу поверх седельной сумки со свернутым одеялом, Кейси сделал глоток и скривился:

— Уже нагрелась, а еще только семь утра! Надеюсь, сегодня мы найдем речку и в ней будет вода. Мне бы не помешало помыться.

— Нам всем бы не помешало, — сморщил нос Мак-Кенна. — Теперь я понимаю, откуда пошло выражение «вонючие солдафоны».

Он вскочил в седло.

— Седлай коней! Стройся!

Послышался звон шпор и лязг металла.

— На четверки рассчитайсь! Приготовиться! По коням! — Седла заскрипели под весом всадников. Всего их было двадцать четыре. — Четверками напра-во! Марш!

Солдаты роты «А» отправились на очередное патрулирование. Из-за горниста их было слышно издалека. К тому же их действия были ограничены районом к югу от Ред-Ривер и к северу от границы с Мексикой. Но им удалось лишить команчей той свободы, которой они пользовались раньше при набегах. Поначалу кавалерия часто срывала набеги, натыкаясь на следы индейских отрядов и преследуя их на сотни миль. Капитан Оукс со своими людьми показал, что более тяжелые и откормленные зерном лошади способны гнать более легких индейских лошадок по пересеченной местности на три сотни миль, если патрули сменяют друг друга. Они дрались с команчами и убивали их, не неся потерь со своей стороны, и снова загнали налетчиков в глушь Столбовой равнины и на высокогорные равнины вдоль Ред-Ривер и Канейдиен.

Теперь охотиться стало трудно. Редкие отряды индейцев отваживались ходить на юг. Патруль двигался по территории, нанесенной на карту полковником Робертом Ли и его саперами. Их вели разведчики-делавары, выслеживавшие команчей. С однообразием их будней могло бы поспорить разве что однообразие пейзажа. По дороге Кейси, уроженец Виргинии, ворчал в косынку, которую носил на лице в тщетной попытке защититься от пыли:

— Похоже, Бог создал Техас, чтобы сплавить сюда все излишки колючек и паразитов.

— Здесь было бы чудесно, если бы только была вода, — ответил Мак-Кенна.

— В аду — тоже.

— Не унывай, Кейс! Нас скоро отправят в Юту.

— Да, ходит такой слух. Думаешь, это правда?

— Было бы как раз в духе наших медяшек. Ни один из них старше капитана не отличит собственную задницу от ушей.

— Черт, Мак… Да мы и следа команчей не видели уже больше месяца.

— И как думаешь, почему?

— Мы их побили.

— Кейси, ты мне нравишься. Но если ты и впрямь так думаешь, то мозгов у тебя не больше, чем у наших медяшек.

— А где они тогда, по-твоему?

— Там. — Мак-Кенна махнул рукой куда-то в сторону севера и Столбовой равнины. — Они говорят, что мы не можем воевать на Столбовой равнине, потому что «там нет воды». Даже если и так, значит, команчи научились без нее обходиться!

— Единственный способ уделать паразитов — это задать им хорошую трепку. Тогда те, кто останется, будут тебя уважать и станут следить за поведением. Так нет же! Приходится стоять на границе со шляпой в руке и ждать, пока они выйдут поиграть. Хоть команчи и краснопузые дикари, но они не дураки. Совсем не дураки. Определить предел наших возможностей им не труднее, чем дальность боя наших карабинов. Они просто будут держаться вне досягаемости.

— Черт, да какая разница?! — обреченно воскликнул Мак-Кенна. — Мы можем драться с индейцами в Юте так же, как и здесь.

— Но мы дрались со многими из них и прогнали. Уж это ты должен признать!

— О! Я с готовностью это признаю. Потому что их и раньше прогоняли. Беда только в том, что они всегда возвращаются. Уж пора было это усвоить.

Перекрывая стук подков и лязг амуниции, зазвучал баритон сержанта Мак-Кенны:

Солдаты подхватили припев. Откуда-то из задних рядов ирландский тенор подхватил второй куплет, и чем дольше тянулось утро, тем похабнее становились куплеты.

Нокони пришлось отступить в глушь Столбовой равнины. Они разбили лагерь у ручья, впадавшего в Ред-Ривер недалеко от его истоков. Надуа и Имя Звезды поставили типи под самым большим тополем на плато. Рядом журчал прозрачный чистый ручей в двенадцать футов шириной и в два фута глубиной. Вдоль него тянулись тополя и заросли густой дикой ржи. По обе стороны долины громоздились двадцатифутовые утесы из песчанистого красного суглинка. На равнине за утесами возвышались округлые холмы, изрезанные постоянными ветрами.

Ниже по течению обширные земли были заняты шестифутовыми сливовыми деревьями. Они стояли так тесно, что их кроны переплетались, а ветви, полные плодов, сгибались почти до самой земли. Среди деревьев росли дикие розы, смородина и крыжовник. Все это дополнялось густой массой опунций, образовавших сплошное одеяло, на котором грелись толстые змеи и ящерицы.

На краю лагеря Куана соревновался с другими одиннадцати-и двенадцатилетками в стрельбе из лука. Судил соревнование Хромая Лошадь. Мальчишки состязались в том, у кого больше стрел окажется в воздухе к тому моменту, когда первая упадет на землю. Стрелы взмывали в небо стаями птиц.

Большинство мужчин, кто не охотился и не ремонтировал снаряжение, проводили время за игрой, собравшись вокруг бизоньих шкур, расчерченных мелом. Вместо костей использовали две гладкие четырехдюймовые палочки, плоские с одной стороны и изогнутые с другой. Игрок зажимал палочки большим и указательным пальцами и подбрасывал их или просто ронял на плоский камень посреди шкуры. Результат броска зависел от того, в какие сектора, размеченные мелом, падали палочки.

Некоторые пенатека, приехавшие с Бизоньей Мочой, играли в покер засаленной колодой кожаных карт. Среди игроков был и сам Бизонья Моча, укрывавшийся от солнца под потрепанным черным зонтом. Игре в брэг, или покер, пенатека научились у солдат в Кэмп-Купере, когда зимовали там, и эта игра им очень понравилась. Стоило пенатека выучить правила, и солдаты начали проигрывать. Ни один белый не умел блефовать так ловко, как они.

Кто-то из женщин работал в тени деревьев, другие играли в кости или учились пинать мяч. Семилетний Пекан устроился со своими приятелями среди корней огромного тополя. На его фоне дети казались совсем крошечными. Девочки ставили маленькие типи, а мальчики с игрушечными луками охотились на белок.

Надуа сидела перед своим типи, а Имя Звезды выдергивала тонкие бледные волосы на лице сестры.

— Ой!

— Извини. Я и так стараюсь быть осторожной.

— Мама, гляди! — Пекан подбежал к ним, неся в руке бутылку.

Она была измазана красной глиной и заткнута деревянной пробкой.

Вытащив пробку, Надуа потрясла бутылку, пальцем пытаясь пододвинуть сложенный лист бумаги поближе к горлышку.

— Где ты это нашел?

— В земле возле тополя. Что говорят волшебные знаки?

— Не знаю…

Надуа уставилась на бурые строчки, вившиеся червячками на пожелтевшей бумаге. Она ничего не помнила из скудных уроков грамоты двадцатилетней давности. И все же она изучала записку, понимая, что она что-то должна означать. Чернила выцвели, но буквы были выведены твердой рукой образованного человека:

16-го дня июня месяца 1852 года экспедиция в составе капитана Р. Б. Марси, капитана Дж. Б. Мак-Клеллана, лейтенанта Апдеграффа и доктора Дж. Г. Шумарда с пятьюдесятью пятью солдатами роты «Д» Пятого пехотного полка встали лагерем на этом месте, пройдя вдоль северного притока Ред-Ривер до самого истока.

— На дереве тоже есть отметки, мама. Идем! — Он потянул ее за рукав к тополю.

Часть коры была срезана, и на расчищенном месте была вырезана надпись: «Картографическая экспедиция, 16 июня 1852 года».

— Должно быть, это белые оставили, — сказала Имя Звезды.

— Должно быть, да. Но какой белый отважился зайти сюда?

Записка и отметки на дереве не на шутку встревожили Надуа. Нокони селились там, где белые прежде не появлялись, кроме редких команчеро, которых и белыми-то было сложно назвать. Армия Соединенных Штатов временами была крайне медлительна, но отчет капитана Марси о картографической экспедиции четырехлетней давности наконец-то попал на столы тех, кто принимал решения. Марси доказал, что патрули и целые военные колонны с обозами могут пересечь Столбовую равнину и найти по пути хорошую воду и продовольствие.

Марси был обстоятельным человеком с острым глазом, отличной памятью и безграничным хладнокровием. Он не просто исследовал территорию — он взял с собой художников и картографов. Он подробно описал флору и фауну, почвы и горные породы. Он описал лучшие маршруты, расписав продолжительность дневных переходов и расстояния между водопоями. Отчет Марси был готовым руководством для любого, кто решит пересечь эту глушь, и найти первого желающего им воспользоваться было лишь вопросом времени.

Когда вечером вернулся Странник, Надуа показала ему записку и отметины на дереве. Он разглядывал их, пока совсем не стемнело.

— Белые…

— Точно они, — ответила она.

— Белые были здесь и оставили сообщения. Они оставляют сообщения только для других белых.

В сгущавшихся сумерках Надуа почувствовала ярость Странника. Ее же охватило лишь отчаяние. Идти было больше некуда. Белые будут преследовать их повсюду. Даже здесь, на Столбовой равнине! Чудовищность открытия поразила ее. Ей показалось, что вот-вот из-за деревьев покажутся белые и начнут стрелять.

Она оглянулась через плечо на стройные ряды тополей и мелькающие тени летучих мышей. Сухой треск броненосца, продирающегося через кусты, заставил ее вздрогнуть. Сердце заколотилось. Надуа ненавидела белых. Она искренне желала найти способ покончить с ними навсегда.

— Конные таббай-бо уходят, — сказал Странник. — Разведчики Бизоньей Мочи с юга сообщают, что в фортах их не осталось. Там теперь только неповоротливые пешие солдаты. Скоро полная луна. Я собираюсь в новый набег на жилища и деревни Техаса. Что тебе привезти?

— Скальпы! — яростно выпалила Надуа. — Привези мне столько скальпов, сколько сможешь. И я хочу пойти с тобой.

— Слишком опасно. Даже без конных солдат на юге теперь полно белых. Я не хочу потерять тебя, золотая моя. Я беру с собой погонщиком Куану. И я привезу тебе скальпы. Я за ними и еду.

Глава 50

При свете догорающего костра в центре типи Надуа быстро собирала вещи. Снаружи бледно-розовые отсветы солнца, все еще скрытого за горизонтом, лишь начинали намекать на приближающийся рассвет. Отряд Странника уехал несколько часов назад, и Надуа собиралась отправиться следом. К тому времени, когда Странник ее обнаружит, будет уже слишком поздно отправлять ее домой. К нему она могла поехать и одна, но знала, что обратно он ее одну не отправит. Это было трудно логически обосновать, но он всегда так поступал. И все же она попробует настоять на своем. Раньше ей это часто удавалось.

Она взяла только запасные мокасины, набор для шитья, смену одежды, немного пеммикана и джерки, лук со стрелами и одеяло из бизоньей шкуры.

Все, чем она пользовалось ежедневно, и так было сложено в мешочки, висевшие на поясе. С собой у нее имелись кремень и трут, шило в небольшом кожаном футляре с плотной крышкой и кожаными завязками, удерживавшими крышку на месте. В отдельном мешочке лежали краски, зеркало, щипчики и расческа, которую когда-то подарила ей Разбирающая Дом.

Она стояла в центре типи, мысленно перебирая содержимое сумки со снадобьями. Все было собрано. Она решила взять с собой еще топор и старое одеяло, купленное Рассветом у торговцев и подаренное ей двадцать лет назад. Оно давно выцвело и стало тонким, но это была память о родителях. Она надела леггины, одну из набедренных повязок Странника и старую охотничью рубашку Найденыша, которую откладывала до того времени, когда Куана достаточно подрастет. Рубашка оказалась ей маловата — она туго обтянула пышную грудь. Надуа широко развела руки и несколько раз резко двинула ими назад, пытаясь немного растянуть мягкую кожу. Тяжелая бахрома по низу рубашки доходила ей почти до колена.

Она продела конец ремня в петли на широких ножнах, украшенных бисером, и туго затянула ремень на талии. Та часть ножен, которой касалось лезвие ножа, была подбита медными гвоздиками. Наконец она убрала за уши пряди волос, которые еще недостаточно отрасли после того, как были острижены в знак скорби по родителям.

— Ты едешь за Странником, мама? — Зевнув, Куропатка приподнялась на локте.

Она называла Надуа мамой, но никак не могла заставить себя назвать Странника отцом. Иногда Надуа вспоминала, как смущалась она сама в присутствии Странника, когда была в возрасте Куропатки.

— Да. Позаботься о Пекане. Вчера он остался у друга. Имя Звезды поможет тебе, когда будет нужно.

— Странник на тебя разозлится.

Надуа с любовью посмотрела на девочку:

— Это будет не в первый раз.

Она знала, что Странник на нее никогда не злился по-настоящему.

Надуа повесила лук и колчан за спину и взвалила седло на плечо. Зажав под мышкой свои вещи, она пошла через спящую деревню, осторожно ступая среди стоек для сушки мяса. Проходя мимо типи Имени Звезды, она остановилась и поскребла по шкуре там, где, как она знала, должно быть изголовье кровати ее подруги. Это был их старый сигнал, еще с детства. Имя Звезды с сонным видом вышла на улицу, кутаясь в бизонью шкуру.

— Едешь за ним?

— Да. Устала сидеть дома.

— Я тоже. Но я пока не могу участвовать в набегах. — Имя Звезды слегка похлопала себя по округлившемуся животу.

— Пожалуйста, присмотри за Пеканом и Куропаткой, пока меня не будет.

— Хорошо, — ответила Имя Звезды и зевнула. — Я делаю новую пару седельных сумок. Привези парочку скальпов на украшения. — Имя Звезды широко улыбнулась, и в глазах ее заплясали чертики.

Надуа рассмеялась.

Птицы уже проснулись, они весело щебетали и шуршали среди деревьев. Собаки, принюхиваясь, расхаживали по лагерю. Надуа услышала первые дрожащие ноты утренней песни Копья. Пора было ехать. Она обняла Имя Звезды и отправилась по дороге к пастбищу. Волочившаяся за ней бахрома седельных сумок оставляла в пыли волнистые следы.

Надуа спокойно въехала в базовый лагерь отряда, когда воины ужинали. Найти их было нетрудно, ориентируясь по столбам дыма от сигнальных костров на вершинах холмов и от тех костров, на которых они готовили пищу. Странник вернулся к прежнему методу набегов. Он был уверен, что поселения снова беззащитны: рейнджеров распустили, а конные солдаты покинули Техас. Поэтому разведчики Странника разъезжались из временного лагеря на поиски лошадей и скота техасцев, затем отряд разделялся и отправлялся грабить, после чего животных пригоняли на базу.

Временные укрытия располагались посреди рощи огромных темно-зеленых дубов, кроны которых образовывали над ними плотный свод. Местность вокруг была пересеченная и дикая. Повсюду — лабиринты холмов, высоких и узких гряд и глубоких извилистых оврагов, заросших кустами и деревьями. В этих местах белые появлялись редко, хотя они находились всего в одном дне неспешной езды от уединенных ферм и небольших групп хижин к северо-западу от Остина.

В этом сентябре техасцы снова с ужасом наблюдали за восходом полной луны — луны команчей. Когда ее сияние заливало верхушки деревьев и кустарников, растекалось по дверным косякам и просачивалось сквозь щели в ставнях, никто не мог спать спокойно. Поселенцы проклинали этот свет.

Стояли сумерки, и луна еще не взошла, когда Надуа ехала среди костров лагеря, временных стоек для сушки мяса и щитов, стоящих на треногах. Она кивала воинам и разговаривала с ними, проезжая мимо, пока не нашла Изнашивающую Мокасины, которая готовила еду под сенью огромного корявого старого дуба. Она, как обычно, поехала с отрядом, чтобы пополнить свои и без того немаленькие табуны.

— Изнашивающая Мокасины, а где Куана и Странник? — спросила Надуа.

Изнашивающая Мокасины подняла голову от кипевшего в бизоньей шкуре мясного варева и кивнула в направлении, откуда только что приехала Надуа, при этом ее многочисленные подбородки на шее сложились наподобие оборок:

— Выслеживают тебя.

— Меня?

— Да. Они уже два дня за тобой следят.

Надуа спешилась и привязала кобылу — ту самую, буланую, цветом напоминавшую койота, которую Странник подарил ей тринадцать лет назад. Кобыла с черной гривой и хвостом, в черных чулках и с черной полосой вдоль спины. Кончиком ножа Надуа выловила из шкуры, подвешенной над огнем на треноге наподобие котелка, кусок бизоньего мяса.

Не обращая внимания на золу от горячих камней, с помощью которых похлебку доводили до кипения, она вцепилась зубами в мясо. Сквозь облако пара она увидела, как Странник и Куана верхом на лошадях приближаются к ним. Надуа отошла от костра, чтобы поприветствовать их.

Она погладила Ворона по шее, а Хорек, обнюхав ее всю в надежде на угощение и ничего не обнаружив, слегка прикусил Надуа за плечо.

— Изнашивающая Мокасины говорит, что вы два дня следите за мной.

— Да, — ответил Странник. — Я учил сероглазого читать следы.

Он соскользнул с Ворона, который тут же начал щипать траву. Прикосновение его руки к руке Надуа и было приветствием.

— Мама, я видел странных зверей! Я таких раньше никогда не встречал! — Куане не терпелось рассказать ей. — Мне никто не верит, а когда я привел отца посмотреть на них, они исчезли. — Сероглазый, — сказал Странник, — осторожнее, или получишь новое имя — Исоп, то есть Лжец или Болтун.

— Но я их видел! Их было двое. Они больше лося и цветом похожи на койотов. У каждого на спина два больших горба, как у бизона, а ноги длинные, тонкие и с большими плоскими ступнями. И они ели мескиты. Не бобы, а сами колючки. И кактусы тоже.

— Врунишка, — отозвался Хромая Лошадь, сидевший с трубкой возле костра вместе с другими воинами. — Иди расскажи нам снова об этом двугорбом бизонолосе цвета койота.

Мужчины рассмеялись.

— Я же говорил, что они мне не верят. Но я их видел.

— Может быть, они тебе привиделись? Не знаю… — сказала Надуа.

Не думаю. Я в это время писал. Можно ли получить видение, когда писаешь, отец?

— Наверное, это возможно.

— Куана, — снова позвал Хромая Лошадь.

— Дядя хочет тебя видеть, сероглазый.

— Он просто хочет подразнить меня, — откликнулся Куана, но все же сжал пя тками бока Хорька и поехал к воинам.

— Он иногда рассказывает удивительные истории, но эта, пожалуй, лучшая, сказала Надуа, когда они шли к шалашу Странника. — Как давно вы узнали, что я еду за вами?

— Я ожидал, что ты поедешь. Слишком уж легко ты согласилась, когда я велел тебе остаться. Разведчики заметили тебя на следующий день после нашего отъезда.

— Ты злишься на меня?

— Да. Потом я тебя поколочу. Но пока я слишком голоден.

Он сложил седельные сумки и снаряжение на землю и вернулся к костру Изнашивающей Мокасины. Покончив с едой, он присоединился к Хромой Лошади, Испанцу, Глубокой Воде, Жесточайшему и другим воинам, которых выбрал для этого похода. Куана торжественно раскуривал трубку и следил за костром. Его руки дрожали от желания все сделать как надо. Надуа расстелила одеяла под деревьями, откуда могла со стороны наблюдать за членами совета, завернувшимися в шкуры и рассевшимися вокруг костра. Пока они передавали из рук в руки священную трубку, их голоса в неподвижном ночном воздухе звучали то громче, то тише. Все они были сильны, умны и хорошо ей знакомы. Рядом с ними ей было спокойно и уютно.

Вокруг перемигивались светлячки, пели сверчки. Отсветы костра плясали на лицах воинов. Она слышала голос Странника, обсуждавшего доклады разведчиков. Он изучал местность в поисках самых удобных маршрутов и безопасных путей к отступлению. Потом они запели боевую песню. За ними подхватывали и другие, пока не запел почти весь лагерь. Когда песня затихла, Странник затянул одну из своих волшебных песен. Едва смолкла последняя нота, как Надуа услышала рядом ржание Ворона, а где-то вдалеке завыл одинокий волк. Ее глаза закрылись, а губы расплылись в улыбке. Она была там, где и хотела быть.

Надуа услышала мягкие шаги приближающегося Странника, услышала легкий шелест снимаемых леггинов и падающей на землю набедренной повязки. Она развернула толстое одеяло так, чтобы на нем было место и для Странника. Для этого ей пришлось раскутаться, и она задрожала от холода. Он лег рядом и укрыл ее и себя собственным одеялом. Она наслаждалась его теплом и прикосновениями. Он обнял ее и уткнулся носом в шею.

— Женщина…

— Да?

— Ты готова принять побои?

Прежде чем она успела ответить, его губы плотно прижались к ее губам.

Когда Надуа проснулась, косые золотые лучи солнца пробивались между стволов, дробясь среди листвы на множество лучиков поменьше. Столбы света смешивались с клубами дыма над костром Изнашивающей Мокасины. Вокруг стояли коровы, с любопытством разглядывая Надуа большими карими глазами. Длинные струйки зеленой слюны тянулись из их ртов. Она села и помахала коровам рукой. Они вдруг развернулись и в испуге понеслись к остальному стаду, пригнанному воинами. Обитатели лагеря уже проснулись и начали готовиться к новым налетам. Они разделились на маленькие отряды, каждый из которых должен был пойти своей тропой. Надуа начала гадать, что же привезет Странник по возвращении.

Руф Перри закончил жарить кофейные зерна и высыпал их из чугунной сковородки на квадратный обрезок оленьей кожи, стараясь не потерять ни единого зернышка — ведь каждое было на вес золота. Положив мешочек с зернами на плоский камень, он начал дробить их другим камнем.

— Руф, может ли что-то пахнуть лучше, чем хороший кофе? Ну, кроме бродящей браги или хлеба, который печет моя жена. А то я уже второй месяц завариваю жареный ячмень…

Палестайн Хокинс сунул руку за пазуху и вытащил оттуда клочок льняной пакли, такой же светлой, как его собственные выгоревшие на солнце волосы. Оторвав немного, он убрал остатки, образовав непримечательный бугорок под грязной домотканой охотничьей рубашкой, и начал чистить винтовку.

— Да ты — просто ходячий склад, Пал. Что еще ты там припрятал у себя на пузе?

Палестайн отложил винтовку в сторону и развязал веревку, служившую поясом. Выправив рубашку из мешковатых штанов, он стал выкладывать на землю один мешочек за другим.

— Так… Посмотрим… Вот — лоскуты для починки окаянных мокасин. Табачок и кремень. Немного мяса, немного хлеба. — Он развернул вощеную тряпицу с лепешками и отломил кусок для Руфа. — Сделан из той самой кукурузы Сэма Хьюстона.

— Ты ведь был при Сан-Хасинто, Пал?

— Ага. Мне всего пятнадцать было. Я видел, как Сэм вытащил из кармана пожеванный початок и помахал им перед носом у трусливого слизняка Санта-Анны. Сэм сказал ему тогда, что два дня сражался, имея из еды только несколько зерен кукурузы. Потом разделил оставшиеся зерна между теми, кто был рядом, и велел нам посеять их и заботливо вырастить на память об этом дне. Умеет старина Сэм играть на публику!

Перри взял кусок лепешки и съел его.

— Там, где ты его хранишь, хлеб хотя бы просаливается как следует, особенно в жаркий день.

— Человек всегда должен держать самое необходимое под рукой, Руф, — сказал Хокинс. — Или под животом — это у кого как получается.

— Ты напоминаешь мне одного приятеля.

— Ты ведь не о Ное Смитвике?

— Ты его знаешь?

— Я о нем слышал. Всякий раз, когда речь заходит о жратве, кто-нибудь да вспомнит о Ное.

— Ты слышал когда-нибудь о том, как Ной с Большеногим Уоллесом ночью отправились на разведку в деревню уэйко?

— Кажется, нет. А если и слышал, все равно рассказывай. Хорошая байка перед обедом улучшает аппетит…

Хокинс срезал кончик сигары кривым охотничьим ножом, восемнадцатидюймовое лезвие которого украшала витиеватая тонкая надпись: «Арканзасская зубочистка». Вернув свои запасы на законное место под рубашкой, Хокинс снова занялся винтовкой. Со стороны речки доносились крики Карлина и Данна, купавшихся и стиравших одежду, и плеск воды.

Перри тряхнул головой, убирая с глаз густую прядь черных волос, и насыпал молотые зерна в котелок, чтобы сварить кофе. Потом откинулся на седло и вытянул перед собой длинные ноги. Руфус Перри больше не был прежним румяным юнцом. Ему уже исполнилось тридцать четыре, и на его правой щеке багровел длинный шрам, оставленный стрелой. В угольно-черных волосах уже пробивались первые жесткие седые волосы.

— Значит, дело было так… Большеногий и Ной вместе с ребятами спрятались прямо в индейской деревне и планировали ударить на рассвете. Поскольку ждать им оставалось еще пару часов, старина Ной свернулся калачиком и захрапел, что твое стадо кабанов в поисках последнего желудя. Ну Большеногий его разбудил и давай распекать! Ной отвечает: «Кэп, никогда не упускай возможности пожрать и поспать, потому что не знаешь наверняка, когда получится в следующий раз».

— Да, на него это похоже.

— Вот… А индейские собаки услыхали их вечеринку и подняли вой. И начались скачки… Ной с Большеногим были в фаворитах — уж им-то было что терять. И тут Ной кричит: «Кэп! Гляди-ка! Там бизоний бок на костре жарится. Может, перекусим?» А там уже следом за собаками и краснокожие в погоню пустились, и Большеногий ему в ответ: «Ной, я занят!» И дал стрекача — только пятки замелькали, что поршни у паровой машины, которая вот-вот рванет. А Ной — тот отрезает здоровый кусок мяса прямо на бегу и швыряет остальное за спину. А индейцы уже так близко, что Большеногий потом клялся, что даже запах их дыхания уловил. Воняло, будто протухшей приманкой на медведя. А он прямо земли под ногами не чует — так быстро бежит. Через пару миль они добегают до деревьев у реки и падают без сил, пока индейцы с собаками бегут в другую сторону. И тут до Большеногого дошло, что со всей этой беготней у него разыгрался аппетит. Поворачивается он к Смитвику и говорит: «Ной, думаю, теперь-то я до тех ребрышек дозрел». А тот смотрит на него так испуганно и говорит: «Поздно, приятель. Я их уже съел». И показывает пару косточек, гладких, как ствол твоей винтовки. Он на бегу умудрился умять целый бизоний бок!

Они оба рассмеялись.

Перри обернулся к реке, где оставались двое их товарищей.

— Что-то они расшумелись.

— Здесь все спокойно. Нападений в этих местах не было. Вот ребята и веселятся.

— Говорят, в округе видели следы индейцев.

Перри наливал кофе в большую оловянную кружку, когда стрела с гудением разрезала воздух и вонзилась ему в плечо. Перри схватил винтовку и тут же выронил — рука онемела. Выхватив кольт из поясной кобуры, он стал стрелять левой рукой и одновременно пятиться к лошади. Стрелы жужжали вокруг, словно потревоженные насекомые. Руф услышал ржание своего коня — одна из стрел воткнулась тому в глаз. Конь Хокинса вырвал из земли колышек и в панике ускакал прочь. Перри и Хокинс побежали зигзагами к огромному поваленному дереву. Пока Перри неловко пытался перезарядить револьвер непослушными пальцами, Хокинс вытащил стрелу из плеча товарища. Теперь налетчики уже кричали во весь голос, будто свора собак, загнавшая на дерево енота. Данн и Карлин выбрались из реки и, позабыв об одежде, побежали к лошадям.

— К реке, Пал! — крикнул Перри и бросился в сторону берега.

Стрела угодила ему в бедро и наполовину вышла с другой стороны. Еще одна оцарапала ему макушку. Ослепший от крови, он споткнулся и упал на четвереньки возле лошади Карлина. Хокинсу стрела попала в спину, и его парализовало ниже пояса. Кольт выпал из его руки, и он не мог дотянуться до оружия. Перри попытался подползти, чтобы помочь.

— Беги, Руф! Ты мне уже не поможешь! Карлин, Данн, ради бога, заберите его! — кричал Хокинс.

Но его не слышали. Лошади понеслись к реке, и Перри кинулся Следом за ними. Он успел уцепиться за хвост лошади Карлина, когда они влетели в глубокий и быстрый поток. Намотав хвост на одну руку, Перри другой держал револьвер над водой. Лошадь перетащила его через реку на низкий противоположный берег.

Первый команч, который был выше остальных и бегал быстрее, первым оказался возле Хокинса, прикинувшегося мертвым. Перри видел нелепые черные круги вокруг глаз воина, который подобрал выпавший револьвер, заткнул его за пояс и наклонился, чтобы снять с Хокинса скальп. Палестайн широко взмахнул ножом, и налетчик, согнувшись, повалился на землю. Но к нему тут же устремились восемь воинов.

Перри утер кровь с глаз и приподнялся на локтях. Поддерживая револьвер рукой, он тщательно прицелился. Попасть с такого расстояния было бы чудом, но он обязан был попытаться. Он навел ствол на голову Палестайна и, церед тем как выстрелить, успел заметить его благодарный взгляд. Потом он потерял сознание.

Перри не видел, как пуля убила его друга. Он не почувствовал, как Данн забрал его револьвер и нож, прежде чем они с Карлином уехали. Не видел он и того, как команчи утащили в кусты своего вождя. Не прошло и минуты, как поляна, на которой располагался лагерь, опустела.

Очнувшись, Перри с трудом добрался до зарослей и, тяжело дыша, повалился на землю. Он прижал рубашку к голове, чтобы остановить кровь, а остальные раны залепил грязью и листьями. Так он пролежал до захода солнца, когда смог подползти к реке, чтобы напиться. Потом он свернулся калачиком среди дубовых корней и уснул.

На следующее утро он пустился в путь к Остину, лежавшему в семидесяти пяти милях. Спустя семь дней, изголодавшийся и покрытый коркой грязи, он рухнул на пороге первой же хижины на окраине Остина.

Странник лежал без сознания на волокуше, которую Хромая Лошадь и Глубокая Вода соорудили для возвращения в базовый лагерь. Надуа еле сдержала крик, когда подняла одеяло и сняла с раны окровавленные листья и траву, которые Глубокая Вода наложил в качестве временной повязки. Внутренности выпирали из чистого пурпурного разреза на гладком золотистокоричневом животе Странника. Она принялась лихорадочно копаться в сумке со снадобьями. Дрожащими пальцами она вытащила мешочек с лечебными кореньями. Пережевывая корень, она одновременно обжигала колючки на листе опунции. «Что бы сделала бабушка?» — попыталась она успокоить себя мыслями о Знахарке. Приходилось ли ее бабушке видеть любимого, самого дорогого в мире человека вскрытым, словно олень? Возможно, приходилось. Знахарка никогда не рассказывала о своем муже. Он умер давным-давно. Но Разбирающая Дом как-то сказала Надуа, что Знахарка очень его любила. «Что ты делала, когда он умер, бабушка? И что делать мне?» — спрашивала себя Надуа. «Помоги мне, Знахарка», — безмолвно просила она.

Очистив рану, она промыла ее теплой водой. Глубоко вдохнув, она наклонилась над неподвижным телом Странника. Нежными, но твердыми движениями ладоней она вернула внутренности на место. Потом она выплюнула сок корня в рану. Странник негромко застонал. Она посмотрела в его темные ясные глаза. Он улыбнулся ей, прежде чем снова закрыть их. Его лицо оставалось спокойным. Надуа сделала разрез вдоль листа опунции, но не до конца. Расправив разрезанный лист, она поднесла его к ране.

— Изнашивающая Мокасины…

— Да, дочка? — тут же отозвалась за ее спиной женщина.

— Плотно соедини края раны.

С громким кряхтением, треща суставами, Изнашивающая Мокасины опустилась на колени рядом со Странником и ладонями плотно прижала друг к другу края разреза. Надуа приложила сверху лист кактуса, разрезанной стороной к ране.

— Подержи…

Изнашивающая Мокасины слегка прижала кактус, пока Надуа рвала на полоски свое старое одеяло. Этими полосками она закрепила лист кактуса. Покончив с этим, она чуть отклонилась назад, усталая и обессиленная.

— Мама, он выживет? — Из-за ее плеча выглянул перепуганный Куана.

— Думаю, да. Если только в рану не попала зараза.

Изнашивающая Мокасины провела для Странника обряд бизона. Почти всю ночь она пела над ним и потрясала погремушкой, сделанной из бизоньей мошонки. Она обмахивала его голову бизоньим хвостом, кружа свое массивное тело в танце. Потом она сунула хвост себе в рот и подула на Странника. Когда все было закончено, Изнашивающая Мокасины завернулась в одеяла и уснула.

Надуа и Куана просидели у волокуши всю ночь, укрывшись накидкой и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.

Хромая Лошадь разбудил их на рассвете:

— Надуа, надо уходить. Разведчики видели белых. Возможно, они ищут нас.

— Он потерял много крови. Мы можем задержаться еще на день?

— Хромая Лошадь прав, золотая моя, — тихо сказал Странник. — Нужно уходить немедленно. Сероглазый…

— Да, отец… — Несмотря на прохладное утро, Куана был в одной набедренной повязке, и его кожа покрылась пупырышками.

— Веди лошадей и скот. Побыстрее!

Мальчик бросился выполнять распоряжение, даже не надев мокасины.

— Отличный сын растет, Странник, — сказал Хромая Лошадь. — Он угонит много лошадей и будет тебе утешением в старости. А еще он умеет рассказывать удивительный истории. Горбатые лоси… — Хромая Лошадь хихикнул и отправился собирать вещи.

Стоя на месте, нагретом спавшей коровой, Куана обрезал ветки с длинного ивового прута, которым собирался погонять скот. Тепло было так приятно его замерзшим босым ногам! Куана оглядывал лошадей и коров, угнанных воинами его отца, и его распирало от гордости. С прутом в руке мальчик разбежался и запрыгнул сзади на Хорька, упершись руками в круп коня, чтобы половчее сесть в седло. Хорек уже мог бы и сам гнать стадо, но Куана превращал эту работу в настоящее представление. С гиканьем размахивая прутом, свистевшим в воздухе, он погнал животных к лагерю.

Отряд выступил через час после рассвета. Часть воинов предпочла задержаться и устроить еще несколько набегов, поэтому отряд, следовавший за волокушей Странника, был не таким многочисленным. Перевалив через высокий хребет, они застыли в изумлении. Под ними длинной извилистой вереницей по сухому дну долины шествовали полсотни горбатых лосей, о которых говорил Куана.

— Глядите! — прошипел Куана. — Дядя, ты должен мне коня!

Со стороны Хромой Лошади было достаточно рискованным биться об заклад, что таких зверей не существует.

— Можешь взять любого, кроме того, на котором езжу я сам.

Надуа развернула вьючную лошадь так, чтобы Страннику с волокуши была видна долина. Она стояла, рассеянно убирая обрезанные волосы за уши. Надуа всегда так делала, когда была встревожена.

— Что это за звери? — спросила она.

— Не знаю, золотая моя. Никогда таких не видел.

Обоз, двигавшийся перед ними, состоял из двугорбых верблюдов — бактрианов, привезенных вместе с верховыми дромадерами[23] из-за моря за тридцать тысяч долларов. Животные входили в состав еще одного детища Джефферсона Дэвиса — Верблюжьего корпуса. С их помощью он надеялся решить транспортные проблемы в войне в Большой американской пустыне. Затея должна была увенчаться успехом: верблюды идеально подходили для этой местности и для этого климата. Они ели колючки и мескиты, к которым мулы даже не притрагивались. Их ноги были привычны к раскаленной каменистой почве. Они плодились и размножались. Некоторые даже начали убегать, вроде той парочки, которую видел Куана. Но они не привлекали солдат с такой силой, как сотня гарцующих чистокровных лошадей, подобранных по масти.

С высоты гребня Надуа не могла слышать ругань, раздававшуюся вдоль колонны неуклюжих верблюдов, двигавшихся своей раскачивающейся походкой. Большинство таббай-бо просто не могло усидеть на горбах, а тех, кто смог, постоянно укачивало. И все они чувствовали себя полными идиотами. Большинство из них в конце концов пойдет пешком в базовый лагерь — Маленький Египет, как прозвали Кэмп-Верде.

Команчи наблюдали за странной процессией, пока она не скрылась за плоской скалой, а потом продолжили путь домой.

— Как думаешь, Хо-сей найдет, кому можно их продать? — спросила Надуа.

— Я спрошу, — рассмеялся Странник и тут же поморщился от боли. — Разведчики видели следы отрядов. Теперь конных солдат нет, и другие тоже наверстывают упущенное за год, пока нам мешали их патрули.

Странника очень беспокоило то, что он получил ранение как раз тогда, когда снова появилась возможность для набегов.

— Так всех лошадей и быков угонят, пока я поправляюсь…

— Не тревожься, непоседа, — сказала Надуа. — Белые всегда приводят новых. Осенью Хо-сей купит у тебя много скота.

От слабости Странник провалился в глубокий сон. Он спал часами, не обращая внимания на тряску и покачивание волокуши. Радом с ним был зарыт в одеяла, словно новая игрушка, револьвер Хокинса. На это ушло целых двенадцать лет, но он наконец-то заполучил многозарядник Кольта.

Глава 51

В январе тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года губернатор Техаса назначил Джона Рипа Форда старшим капитаном и верховным командующим восстановленного отряда рейнджеров. Рип распорядился отследить все без исключения пути передвижения враждебных или предположительно враждебных индейцев, чтобы нанести по ним сокрушительный удар, и не терпел никаких помех своим планам, от кого бы эти помехи ни исходили.

К концу апреля Форд собрал свои силы — сотню закаленных в боях и походах техасцев и сто одиннадцать индейцев-разведчиков: анадарко и тонкава. Разведчиками командовал сын их индейского агента, девятнадцатилетний Салливан Росс, приехавший из колледжа домой на каникулы. В этой экспедиции обходились без горнов, без звенящих сабель, без учений, без тяжелых фургонов, без костров и без роскошных лагерей. Рип Форд следовал примеру Джека Хейза — разбивал лагеря, не разводя костров, и передвигался быстро, тихо и налегке.

Выслушав доклад вождя Пласидо, Форд обернулся к высокому серьезному молодому человеку, ехавшему рядом.

— Что сказал вождь, Сал?

— Он говорит, следы ведут через Ред-Ривер в сторону Территории Оклахома. Говорит, рейнджерам никогда не разрешали туда заходить. Хочет знать, повернем ли мы назад.

— Мне приказано драться с индейцами, а не учить географию, — ответил Форд. — Когда Пласидо вернется, скажи ему, что его люди отлично потрудились.

— Больше всего на свете они любят охотиться на команчей. Особенно если их поддержит сотня белых с револьверами и «Спрингфилдами», когда они загонят добычу.

— Они — отличные разведчики.

— Да, это так. Перестали бы они еще есть друг друга…

— Да не могут они есть друг друга! — Форд многое повидал, но иногда и его можно было привести в ужас.

— Мой отец подозревает, что едят. В резервации. Беременных женщин там больше, чем зарегистрированных рождений. Намного больше.

— Они едят собственных младенцев?

— Варят их. Об этом ходят слухи, но поймать их за этим не удается. Так что это может быть и враньем. Люди поверят любым россказням о них, потому что они едят своих врагов.

Форд вспомнил вечер после боя на Плам-Крик и отрубленные руки и ноги в огромном котле вперемешку с картошкой, морковкой и зеленью. Больше ему на эту тему говорить не хотелось.

— Похоже, собирается дождь, — сказал Форд.

— Надеюсь, нет, — ответил Росс. — Когда эти чертовы кожаные штаны намокают, они становятся похожи на кожу трупа, пролежавшего в воде дня три.

Выйдя к Ред-Ривер, колонна тут же рассыпалась. Рейнджеры бросились к реке, чтобы напиться и наполнить фляги, пока лошади не подняли муть со дна. Разведчики докладывали, что команчей в округе нет, поэтому солдаты разделись и залезли в воду. Они натирались песком и ревели непристойные песни. Их кожа была бронзовой или пунцовой выше плеч и ниже локтей и молочно-белой на всем остальном теле.

Сидя на берегу и терпеливо ожидая, когда солдаты помоются, Форд курил сигарету, свернутую из кукурузного листа. Рядом присел на корточки Пласидо. Через спину его коня был перекинут недавно убитый олень — их будущий обед. Охотой занимались в основном разведчики, потому что луки и стрелы производили меньше шума.

— Есть закурить, капитан? — спросил Пласидо.

Форд вытащил из кармана рубашки еще одну сигарету и протянул ее тонкава. Потом прикурил ее от своей собственной и искоса посмотрел на Пласидо. Он пытался представить себе этого преисполненного достоинства старика поедающим человеческого младенца. И вспоминал услышанный им как-то рассказ о том, что больше всего тонкава любили готовить пищу, забивая горящие щепки в тело еще живого пленника и объедая полупрожаренное мясо вокруг них… Лучше об этом не думать! Ни одному белому не под силу понять, как воспринимают мир индейцы и почему они делают то, что делают. «Самые ненадежные создания Господа», — как отозвался о них один из его солдат.

Но какими бы ни были их кулинарные пристрастия, тонкава были храбрыми союзниками. Временами усердие Пласидо в выслеживании команчей напоминало фанатизм. И повсюду он таскал с собой одну стрелу, не похожую на его собственные. Это была стрела с тремя красными полосками вокруг древка.

— Вождь, — заговорил Форд, чтобы прервать молчание, хотя Пласидо, казалось, им не тяготился. — Почему вы никогда не охотитесь на индеек? Они же тут повсюду.

Тонкава ненадолго задумался, пытаясь составить ответ на английском:

— Бить индейка — нехорошо. Олень — он видеть индеец, он говорить: «То ли это индеец, то ли это пень». Индейка кричать: «Индеец, ей-богу!» и улетать. — Пласидо несколько раз взмахнул локтями вверх-вниз и издал тревожное кулдыканье, от которого чуть в отдалении тут же поднялась на крыло стайка индеек. — Мы есть здесь, капитан?

— Нет, сначала переправимся, как обычно. В это время года река может подняться на шесть футов, пока мы едим.

Спустя сутки они были уже в глубине территории команчей и двигались на север к Канейдиен. Разведчики находили множество вражеских следов и еле сдерживали возбуждение. Рейнджеры держали оружие наготове.

Надуа и Странник сидели перед входом в свое типи, нежась на тёплом майском солнце, словно две ящерицы. Весенние цветы, трава и листья скрывали не только шрамы земли. Они скрывали и шрамы на сердце. Красота весны придавала новый смысл жизни, какими бы горестями та ни была наполнена в прошлом.

Словно в ответ на тесноту, царившую при долгой зимовке тысяча восемьсот пятьдесят восьмого года, типи нокони широко рассыпались по склонам Антилопьих холмов. За окраиной деревни узкие тропинки, протоптанные некованными копытами и обутыми в мокасины ногами, петляли по ковру из цветов, запахом которых был густо напитан воздух. Время от времени пес или ребенок сходил с тропы, и только колышущиеся травы и цветы отмечали его путь. Мерно гудели пчелы. Надуа насчитала восемь колибри. Другие птицы сновали туда-сюда вокруг невысоких дубков и мескитовых кустов, окаймлявших лагерь.

На шестах типи трепетали ленты и перья. Большое желтое солнце, нарисованное на типи Надуа, казалось, пульсировало, радостно излучая собственное тепло. Весело перестукивала связка оленьих копыт. Неподалеку тринадцатилетняя Куропатка и Черепаха, двенадцатилетняя дочь Имени Звезды, с несколькими подругами скребли огромную бизонью шкуру. Куропатка оказалась девочкой работящей. Она была коренастая и угрюмая, и блеск в ее глазах появлялся лишь тогда, когда рядом был Найденыш.

Ни Куану, ни Пекана, ни их друзей никто не видел с самого рассвета, когда они уехали.

Дети помладше смеялись, играя и бегая наперегонки, а за ними носились собаки. К стенам типи были прислонены длинные, узкие, похожие на ножницы волокуши. Снаряжение было свалено в груды на помостах, чтобы не намокло во время дождя. Издалека доносился треск погремушки Копья и стук его барабана. Должно быть, он кого-то лечил.

Найденыш сидел у входа в свое типи, усердно вырезая и пригоняя друг к другу детали нового испанского седла с высокими луками.

Перед соседним типи Изнашивающая Мокасины вела светские беседы с женщинами постарше. Она сидела под любимым укрытием от жары — большим желтым зонтом, сиявшим, словно маленькое солнце. Изнашивающая Мокасины выменяла его у Жесточайшего на двух лошадей. Тот очень не хотел расставаться с трофеем и упорно торговался. Их крики разносились по всему лагерю. Надуа даже испугалась, что в азарте торга Изнашивающая Мокасины просто зашибет маленького воина. Но в конце концов она получила заветный приз и соорудила треногу, которая удерживала зонт над ее головой.

Вокруг женщин суетились и царапали землю несколько кур во главе с запыленным петухом. Если поблизости не было кустов или деревьев, куры несли яйца прямо в типи Изнашивающей Мокасины. Когда лагерь переезжал на новое место, Изнашивающая Мокасины складывала яйца в зияющий провал между грудей, чтобы они не остыли.

Ее петух, которого она величала не иначе как Старый Хрыч, отличался особой неприязнью к мужчинам и собакам. Собак петух дрессировал с юности: он бросался на щенков, яростно крича и хлопая крыльями, и целился в глаза и нежную морду. В результате все собаки обходили его на почтительном расстоянии.

Куану же он просто пленил. Мальчик нередко наблюдал с безопасного расстояния за тем, как петух методично обходит и топчет каждую курицу. Однажды Куана попытался подкрасться к нему сзади с куском толстой шкуры. Петух атаковал и глубоко вонзил когти в кожу. Куана решил, что сможет заполучить целое состояние, если сумеет забрать Старого Хрыча у Изнашивающей Мокасины и выставить его на петушиные бои. Но спешить было некуда — пока что Старый Хрыч оставался единственным петухом в деревне.

Неподалеку от Надуа и Странника крошечная птичка, не обращая внимания на царившее в лагере оживление, купалась в пыли. Она хлопала крыльями и пушила перья, чтобы пыль забилась между ними и избавила ее от клещей. Странник чистил старый карабин Холла, который взял на складе на берегу залива восемнадцать лет назад. Теперь он редко им пользовался, предпочитая более новый «Спрингфилд», купленный у Тафойи и его команчеро. Это было оружие, официально состоявшее на вооружении армии Соединенных Штатов. Хо-сей, имевший острый нюх на нечистых на руку людей, разыскал в Новой Мексике офицеров, готовых обменять оружие на техасский скот.

Старый «Холл» ни на что уже не годился. Соединение между патронником и стволом разболталось. При выстреле порох с грохотом взрывался возле самого уха. Но Странник не мог заставить себя выкинуть оружие. Старый пятизарядный «Кольт Патерсон», который он забрал у белого полгода назад, лежал перед ним, завернутый в тряпицу. Это была самая ценная вещь в его доме, и он планировал почистить револьвер следующим.

Рана, полученная во время набега прошлой осенью, полностью зажила, оставив лишь блестящий рубец поперек живота. Хромая Лошадь сделал татуировку — расходящиеся от шрама линии. Рана еще не перестала чесаться, а Странник уже отправился в новый набег. Повсюду по ту сторону границы он со своими воинами и другими отрядами Народа оставлял горящие фермы и вздувающиеся на жарком солнце трупы.

Теперь, сидя на солнце, он медленно и неторопливо работал, полируя до блеска латунную спусковую скобу и протирая каждую деталь механизма куском мягкого промасленного ситца. Надуа стояла рядом на коленях и расчесывала ему волосы. Страннику нравилось, когда она это делала. Время от времени он закрывал глаза и становился похож на пса, которому чешут спину чуть повыше хвоста. Страннику было тридцать девять, но выглядел он на десять лет моложе.

— Сиди спокойно. — Надуа дернула его за прядь волос.

Он недавно помыл голову, и волосы все еще были немного влажными. Густые, цвета воронова крыла, в распущенном виде они свисали ниже пояса и слегка вились от того, что почти всегда были заплетены в косы. Расчесывая их, Надуа видела медный отблеск на солнце и несколько серебристых нитей. Надуа была уже почти три месяца беременна, и сегодня утром она рассказала об этом Страннику. Она знала, что он ею гордится. В общем, день был прекрасен. Когда Надуа решила, что Странник совсем расслабился, она завела речь о том, что занимало ее мысли.

— Ходит слух, что твой отец хочет приехать. Говорят, он собирается разбить лагерь вместе с нами и повидать внуков.

— Я слышал об этом.

— Ты с ним встретишься?

Ответом послужило гробовое молчание.

— Мой непоседа, ты не видел Железную Рубашку уже пятнадцать лет.

— Да хоть пятьдесят — все равно не хочу его видеть. Он опозорил меня так, как никто другой.

— А вдруг он хочет извиниться?

— Железная Рубашка? Он этого не умеет.

— Его приезд — тоже своего рода извинение. Он уже старик. Ты — его единственный сын. Неважно, что он когда-то сделал. Он заслуживает того, чтобы перед смертью увидеть внуков.

— Надуа, ты всегда умела уговаривать меня сделать то, что ты хочешь. Но не в этот раз. Я никогда больше не заговорю с Железной Рубашкой. Ему закрыт путь в мое типи. Злейший мой враг получит приют, если попросит. Но только не мой отец. Сувате, вот и все.

Надуа больше не проронила ни слова, продолжая заплетать ему косы в полной тишине. Не отрываясь от работы, она изучала его профиль — неподвижный и словно вырубленный из камня. Острые углы скул и носа выдавали его силу, а полные чувственные губы и подбородок — нежность. Но теперь его лицо превратилось в прекрасную маску, скрывавшую мысли, таившиеся под ней. День вдруг утратил свое очарование.

Они не разговаривали друг с другом до самого вечера. Чем дальше, тем более плотным казалось молчание, словно сплетенная в кокон шелковая нить. Надуа боялась заговорить. Боялась, что звук ее голоса может повредить любви, которую, как она знала, скрывало молчание Странника. Она с облегчением восприняла возвращение Пекана, полного вестей о том, как прошел его день. Быть может, его болтовня усмирит гнев Странника… Но Странник отвечал так односложно, что Пекан быстро отказался от попытки его разговорить.

— Пекан, — спросила Надуа, — а где Куана?

— Не знаю. Вон Найденыш едет. Может, он знает?

Найденыш привязал коня возле своего типи и подошел к ним.

— Найденыш, ты не видел Куану?

— Нет. Может быть, он остался сегодня у друзей. Он говорил об охоте на тех горбатых лосей, которых мы видели. Никто из мальчишек не верит, что они существуют, а Хромая Лошадь притворяется, что их не видел, и это Куану очень злит. Он очень хочет подстрелить или поймать такого зверя.

Надуа не смогла сдержать улыбки, представив себе, как Куана пытается заарканить верблюда.

— Куропатка, идем есть! — позвала Надуа, и они вошли в типи.

Тем вечером Куана не вернулся домой. Но он не охотился на верблюдов. Верхом на Хорьке он поехал в одиночестве на запад на поиски Железной Рубашки. Он слышал немало рассказов о своем деде и очень хотел его увидеть. Когда опустилась ночь, он наткнулся на небольшой охотничий лагерь из пяти типи. Они принадлежали квахади из племени Железной Рубашки, и те настояли, чтобы мальчик поужинал с ними. Они предложили ему переночевать, чтобы утром отправиться к основному лагерю, расположенному в трех милях.

Он уже позавтракал и начал подтягивать подпругу Хорька, когда с юга на них налетели тонкава. Обитатели лагеря бросились во все стороны, стараясь добраться до лошадей. Куана вскочил на Хорька и погнал его на восток, к лагерю отца. Влетев в него на взмыленном коне, он спрыгнул на землю и тут же выпалил срывающимся голосом:

— Отец! Они напали на дедушку!

— На Железную Рубашку? — Странник отложил в сторону недоделанную стрелу.

— Да! Кажется, это тонкава. С ними белые. Их там сотни!

— Скажи Копью, пусть разнесет весть. Потом сразу возвращайся сюда — поведешь нас к ним.

Куана побежал искать глашатая, а Странник нырнул в типи.

— Ты поможешь ему. — Это не был вопрос.

— Конечно! Они не просто напали на моего отца! Они напали на Народ! Это тонкава и техасцы.

Надуа молча вручила ему боевую одежду и собрала оружие и боеприпасы, пока он спешно одевался и раскрашивал лицо черным. Уже через несколько минут он вместе с Куаной ехал во главе полутора сотен воинов. Надуа вместе с другими женщинами принялась разбирать деревню, готовясь к бегству.

Воины нокони остановились на вершине высокого холма, с которого был хорошо виден лагерь Железной Рубашки. Странник отправил протестующего Куану обратно — помогать матери и Куропатке. Потом он оценил положение. Долина внизу казалась ожившей из-за множества людей. Триста наспех раскрашенных воинов племени Железной Рубашки носились на лошадях взад-вперед по краю лагеря. Каждый из них хвастался умением ездить верхом и выкрикивал оскорбления нападавшим. Они тянули время, прикрывая отступление женщин и детей.

Окрестные холмы потемнели от семей, собравших все, что успели, и рассеявшихся во все стороны, гоня перед собой животных. Вдали затихали крики женщин, звавших отбившихся детей. Напав утром на охотничий лагерь, тонкава лишили рейнджеров преимущества неожиданности. Форд последними словами ругал своих разведчиков, наблюдая, как два команча галопом понеслись предупредить основной отряд. Теперь его тонкава вели себя так же дико, как и их враги. Они яростно вопили, размахивали руками и выкрикивали оскорбления, а воины-команчи кружили вокруг них, вызывая на бой.

Техасцы, бородатые, ободранные и покрытые пылью, оказавшись в окружении индейцев, напоминали глаз бури. Они настороженно наблюдали за круговоротом тел, проверяя оружие или жуя табак. Они были в полной готовности и ждали только сигнала Форда. Тот не спешил. Спектакль тянулся уже почти час, когда Странник появился на вершине холма. И тут Железная Рубашка дал им ту самую возможность, которой ждал Форд. С вершины холма Странник наблюдал, как его отец выехал перед своими воинами. Ветер доносил лишь обрывки его слов до того места, где оставались незамеченными нокони. Железная Рубашка призывал воинов следовать за ним и покончить с белоглазыми и их трусливыми стервятниками-тонкава раз и навсегда.

— Я — само волшебство! — кричал он. — Я неуязвим! Мое дыхание сдувает пули!

Он размахивал копьем и щитом над головой, дразня безмолвных техасцев. На нем был металлический доспех — пластинки, нашитые внахлест, будто черепица, поверх охотничьей рубашки. Его огромный головной убор, напоминавший бизонью голову, был украшен перьями и красными фланелевыми лентами, трепетавшими на кончиках рогов. Он разъезжал перед строем, не обращая внимания на выстрелы.

— Оспа, — окликнул Пласидо своего лучшего стрелка. — Его железная куртка не защищает голову. Стреляй по ней.

Джим Оспа — единственная неподвижная фигура посреди хаоса — тщательно прицелился и выстрелил. С приглушенным лязгом Железная Рубашка повалился с коня и остался лежать неподвижно. Квахади умолкли, ошеломленные. Это было невозможно! Этого-то момента и ждал Форд. Магия побеждена! Квахади деморализованы. Форд сплюнул между зубов табак и дал приказ атаковать.

Дальше все происходило почти одновременно.

Форд бросил техасцев и тонкава с гиканьем и стрельбой в атаку на почти вдвое превосходящего противника. И тут же с высоким переливистым кличем, едва не обгоняя собственный голос, с холма устремился Странник. Его воины, готовые к бою, следовали за ним. Но Странник задумал совсем другое. Не замедляя бега коня и топча все на своем пути, он бросился туда, где пал его отец. В гуще боя Странник разглядел коня Железной Рубашки и не упускал его из вида. Конь никогда не отходил далеко от своего хозяина и друга.

Чтобы добраться до тела, понадобилась целая вечность. Странник почти инстинктивно уворачивался от ударов, не переставая сдавливать коленями бока Ворона и вести его почти по прямой. В суматохе схватки было трудно сохранить направление, но он упорно двигался к тому дубу, возле которого пал Железная Рубашка. Он защищался, когда возникала необходимость, но делал это, даже не задумываясь. Шум и запахи — острый запах пота и сладковатый запах крови — были ему хорошо знакомы.

Он так стремился добраться до тела отца, что даже не замечал скакавших рядом воинов — Глубокую Воду и Хромую Лошадь. Они отбивали предназначенные ему удары и защищали его спину щитами и собственными телами. Когда он добрался до нужного места, над телом старика уже стоял Пласидо. Он собирался снять доспех и вырезать сердце Железной Рубашки, чтобы потом, когда будет время, съесть его и получить вместе с ним силу врага. Он поднял голову, едва Странник соскочил с коня. Они смотрели друг на друга, стоя над телом. Прошло двадцать лет с тех пор, как Пласидо со своими воинами убил его друга, разрезав его на куски, но Странник еще хорошо помнил его лицо. Да и Пласидо не забыл Странника. Он знал, что именно этот человек убил его семью и сжег его деревню.

Участники боя рассыпались по полю, и Форд использовал тактику Хейза, снова и снова атакуя команчей и не давая им создать знаменитое магическое кольцо окружения, потому что хоть в этом приеме и не было никакой магии, он был достаточно эффективным. Вскоре битва превратилась в отдельные стычки с бегущими команчами. Глубокая Вода и Хромая Лошадь бросились в драку и теперь отбивались от догонявших их рейнджеров, оставив обоих вождей наедине друг с другом. Они стояли лицом к лицу.

— Твой отец? — жестом спросил Пласидо у Странника, по внешнему сходству уловив их родство.

— Да.

— Твоя стрела? — Он поднял древко с тремя красными полосками.

— Да.

— Ты убил мою семью.

— Да. Я отомстил.

— А я — еще нет.

— Я буду драться с тобой. У тебя будет возможность отомстить.

— Нет. Мне не нужна твоя жизнь. Мне нужно больше. Я слышал о тебе, Странник, и о твоей златовласой жене, и о твоих детях. Желтый скальп твоей женщины украсит мое копье. Всякий раз, когда ты будешь отправляться в набег или на охоту, ты будешь тревожиться о том, что можешь застать по возвращении. Однажды ты вернешься к груде углей на месте своего типи. Твоя женщина будет изнасилована и изувечена, а дети — сожжены заживо… — По лицу старого вождя катились слезы. — Как это было с моими…

Он повернулся спиной к Страннику и, не обращая внимания на пятизарядный кольт у того в руке, сел на коня и медленно уехал. Странник молча наблюдал за ним, потом наклонился и, быстро подняв тело отца, уложил его на спину Ворона. Здесь ему больше нечего было делать.

Многозарядные ружья и револьверы вновь обратили в бегство его воинов, немногие из которых были способны похвастаться подобным оружием. Они не могли противостоять белоглазым. Пусть рейнджеров и было вдвое меньше, но оружие делало каждого из них впятеро сильнее.

Он быстро поскакал в том направлении, куда бежала его семья с остальным племенем. Все его мысли были только о том, как их защитить. Угроза Пласидо наполнила его сознание ужасом. Ред-Ривер больше не служила барьером, сдерживающим белых солдат и их союзников. Впервые в жизни Странник начал понимать, как чувствует себя загнанный зверь.

Глава 52

Странник и Надуа, их семья и восемь или девять десятков их друзей выехали на вершину самого высокого холма над Ред-Ривер. Нокони уходили от преследования рейнджеров в течение двух дней, пока разведчики Странника не доложили, что погоня прекратилась. Наконец-то у них появилась возможность похоронить Железную Рубашку.

На холмах, расстилавшихся перед ними во всех направлениях, листва деревьев трепетала на ветру, словно множество маленьких семафоров. Ветер хлопал краями одеял, в которые завернулись скорбящие, и длинными лентами, вплетенными в гривы и хвосты коней. Странник вел свой народ на погребальный обряд. Он тянул свою дикую и печальную песнь уже около часа. Время от времени раздавался отчаянный женский крик. Теперь было уже поздно мириться с Железной Рубашкой в этой жизни, и Странник жалел о своем упрямстве.

Надуа, одетая в траурные одежды, сидела на своей буланой кобыле с черной гривой. Она придерживала тело свекра, усаженное на боевого коня. В то утра Надуа и Имя Звезды согнули колени вождя, для чего пришлось сломать его ноги, и подвязали их в нужном положении. Несмотря на запах, который уже начал исходить от тела, они омыли его и нанесли на лицо красную краску, а глаза залепили красной глиной из реки. Они нарядили его в лучшую одежду, которую только смогли отыскать в суматохе двухдневного бегства. После того как все желающие смогли взглянуть на него в последний раз, они завернули тело вождя в одеяла и связали их. Потом привезли его сюда, откуда он мог посмотреть на землю, которую так любил. Он ехал, сидя на коне, и Надуа с Именем Звезды поддерживали его с обеих сторон.

Тринадцатилетний Куана нес копье, щит и лук деда. Когда Странник закончил свою песнь, он вместе с Найденышем, Хромой Лошадью и Глубокой Водой снял завернутое в одеяла тело с коня. Они опустили вождя в глубокую расщелину у самого края обрыва. Странник спустился в провал, чтобы аккуратно усадить тело Железной Рубашки лицом на запад.

Надуа подвела коня вождя к краю расщелины и, прежде чем тот понял, что происходит, перерезала ему горло. От воздуха, вырывавшегося из легких, кровь запузырилась. Конь умер, издав страшный хрип, и его кровь потекла ручейками, которые жадно впитывала сухая земля. Воины помогли затолкать лошадь в расщелину и уложить рядом с телом Железной Рубашки. Потом все по очереди подходили к краю расщелины и забрасывали ее подобранными поблизости камнями, пока она не сравнялась с поверхностью. Куана воздел руки и поднял лицо к небу. Закрыв свои темно-серые глаза, он пропел молитву о душе деда. Но пока он пел сквозь наворачивающиеся слезы, он думал о том, как повезло Железной Рубашке — он умер в бою, и теперь ему обеспечено место на небе. Куана вознес еще одну молитву, безмолвную, Великому Отцу над Солнцем. Он помолился о том, чтобы и самому умереть в бою. Надуа принесла дикие цветы и положила их рядом с оружием, которое Куана оставил на могиле. Другие женщины принесли в качестве подношения пищу. Потом все сели на лошадей и поехали обратно в лагерь.

Стоял июль, и равнины изнывали от солнца, которое день за днем высоко поднималось в раскаленном добела безоблачном небе. Пыльные вихри кружились над холмами, разбрасывая на своем пути листья, ветки и мелкие камни. Хромая Лошадь называл их духами мертвых. Собаки тяжело дышали, лежа в скудной тени от мескитовых кустов. В воздухе пахло пылью и конским навозом. Река совсем пересохла, не считая оставшихся нескольких лужиц, присыпанных грязью. Надуа приходилось бросать на поверхность траву и всасывать воду через этот своеобразный фильтр, чтобы в рот не попали мухи и прочие насекомые, которых было слишком много. На следующий день они собирались двинуться в путь, чтобы поискать место получше, с источником.

Стены типи были подвернуты примерно на фут, и на месте их удерживали раздвоенные палки. Приближался вечер, и москиты завели свой обычный сумеречный концерт. Надуа решила опустить края типи, чтобы вместе с друзьями посидеть внутри, где дым от костра давал им немного отдохнуть от назойливых насекомых. Едва она убрала последнюю палку, как тяжелый сверток кожи расправился и упал на землю. Из складок выскочил огромный скорпион и запрыгнул ей на руку. Она стряхнула его, и сотни малышей, ехавших на спине матери, разбежались во все стороны.

Она раздавила всех, кого смогла найти, и вернулась внутрь, чтобы продолжить разговор с Именем Звезды и Изнашивающей Мокасины. Дочь Имени Звезды, Черепаха, шила при свете костра первую пару мокасин. Куропатка вела себя беспокойно. Она то и дело вставала и выходила из типи. Надуа знала, что она стоит там, с тоской глядя на типи Найденыша.

Ласка тоже была с ними. Ее муж наконец-то покинул племя Пахаюки и взял ее с собой. Ей было двадцать два, и она по-прежнему была прекрасна. Но лицо ее осунулось и было печально. Многие из тех, кого она любила, умерли, другие впали в отчаяние. Мать Ласки, Ищущая Добра, погрузилась в себя и редко разговаривала с другими.

Пахаюка вернулся в резервацию на притоке Бразоса. По словам Ласки, сделать это его убедил друг, агент Нейборз. Но мир так и не наступил. Техасцы обвиняли пенатека в каждом налете. Они утверждали, что Нейборз нянчится со своими индейцами и покрывает их бесчинства. А иногда и сами белые налетали и угоняли коней у команчей. Или крали их у других белых, оставляя индейские стрелы и следы мокасин.

Резервация была слишком мала, но Осы опасались выезжать на охоту за ее пределы, а когда отваживались, то понимали, что сами рискуют стать добычей: любой техасец, заметивший их, мог тут же открыть огонь. Индейцам не разрешалось владеть огнестрельным оружием для охоты или самообороны. Но даже если бы оно и было, то любая попытка обороны немедленно повлекла бы за собой возмездие.

— А наши женщины… — сокрушалась Ласка. — Они продают себя белым мужчинам за виски и куски ткани. Что с нами стало, сестры? Как можно рожать детей, обрекая их на такую жизнь?

— Ты должна родить много детей, дочка, — ответила Изнашивающая Мокасины. — Дети — наша единственная надежда. Погляди на Надуа — она снова на сносях. Месяца через три родит мужу третьего ребенка.

— На твоем месте, Надуа, — сказала Имя Звезды, — я бы попросила Странника взять еще жену или двух, чтобы тебе можно было поменьше работать. Он может себе позволить трех или четырех жен, если захочет.

Глубокая Вода собирался взять вторую жену, и Имя Звезды была этим довольна: еще одна пара рук в хозяйстве позволит ей снова ходить в набеги вместе с Глубокой Водой.

— Может быть, Странник тебя не любит, Надуа? Иначе он бы женился еще на ком-нибудь, чтобы облегчить тебе жизнь, — поддразнила Ласка.

Надуа даже не удостоила ее ответом. Она могла бы усомниться в том, что взойдет солнце, или что за зимой придет весна, или что бизоны будут по-прежнему кочевать миллионными стадами, но она никогда не усомнилась бы в том, что Странник любит ее. Единственной жене вождя приходилось нелегко: дел у нее всегда было невпроворот. Но ни ей, ни Страннику никогда не приходило в голову менять привычный ход своей жизни.

Слушая разговоры женщин, она задумалась о том, что предстоит в ближайшие месяцы Куане. В типи Найденыша, всего в тридцати футах от них, мальчик готовился отправиться на поиски видения, и старшие давали ему советы. Сейчас говорил Странник. Он рассказывал об обязанностях мужчины, о его долге перед семьей, племенем, духами и самим собой:

— Команч не пресмыкается перед своими духами, как другие народы, — сказал Странник. — Он не умоляет и не говорит, что недостоин. И не нуждается в глупой воде, пасленовых ягодах или вокови, кактусовых бутонах, чтобы получить видение. Его видение приходит без посторонней помощи, силой его собственной воли. Он очищает тело, чтобы стать достойным. Он открывает разум, чтобы общаться с духами. Он избавляется от отвлекающих его чувств, боли и голода. Он учится быть совершенно свободным от этого мира и парить над ним подобно орлу. Он восходит на новую вершину бытия и понимает, что такое быть частью мироздания.

— Когда вернешься, племянник, ты станешь мужчиной, — сказал Хромая Лошадь. — И ты никогда больше не будешь смотреть на жизнь прежними глазами.

— Ты больше не сможешь поступать как ребенок, — добавил Глубокая Вода. — Ты должен быть храбрым, мудрым, рассудительным, верным дружбе. Ты должен быть щедр с другими.

— Но самое важное, — продолжил Странник, — ты должен полагаться на себя. В конце концов, только в себе ты можешь быть уверен всегда. Выслушивай всех, кто дает советы, но поступай по-своему.

Никто даже не обсуждал вероятность того, что Куана не получит видения. Если такая мысль его и беспокоила, то он не подавал виду. Он сидел с торжественным видом, положив на колени мешочек для амулетов, который сшила для него Надуа из целой шкурки скунса, оставив свисающий хвост. Скунсы были сильными зверями. Они не боялись ничего. Этот бесстрашно забрался в их типи однажды ночью два года назад и укусил семилетнего Пекана за палец. Ребенок зарылся в одеяла, которые скунс пытался разорвать, чтобы добраться до него. Куана убил зверька, отрубив ему голову ножом.

— Расскажи, Куана, как животные могут нам помочь, — потребовал отец.

Куана рассказал:

— Медведь может исцелять раны, он может вернуть меня к жизни. Орел и ястреб обладают сильной магией в бою. Магия волков поможет мне ходить босиком по снегу, как они. Койот подскажет мне будущее.

Разговор затянулся до поздней ночи, когда остальная деревня уже погасила костры и улеглась под одеялами. Странник был уверен, что его сын получил лучшую подготовку, какую только мог получить.

Поздним вечером, спустя три недели, Куана медленно въехал в лагерь. Он изменился: казалось, что он повзрослел, и его осанка была преисполнена большего достоинства и уверенности, чем до отъезда на поиски видения. Он спешился и привязал Хорька. Мать с отцом ждали его у входа в типи, и им не было нужды спрашивать, видел ли он видение, — все было написано на его лице. И никому в голову не пришло расспрашивать о нем. Этот жизненный опыт предназначался только для него одного.

— Как нам теперь звать тебя, сын мой? — спросил Странник.

— Куана. Я должен сохранить имя, данное мне матерью.

Надуа заметила, как отстраненно он смотрел теперь на отца, как будто Куана видел теперь не просто человека, а нечто большее, то, что за его пределами.

— Имя Звезды, Куропатка, Изнашивающая Мокасины, Ласка и я сделали тебе типи, Куана.

— Мое сердце радуется, мама. Я привезу вам всем подарки, когда отправлюсь в первый набег в качестве воина.

— Заходи, поешь и отдохни.

Надуа показалось, что он похудел за время отсутствия. Наверное, он постился дольше обычных четырех дней. Его не было очень долго.

— Отец, — сказал он, запуская руку в котелок с мясом, — желтоногие, конные солдаты, вернулись. Я видел их патруль. Я следил за их лагерем. Хотел угнать у них лошадь, но охраны было слишком много.

Он сказал это будничным тоном, но сердце Надуа дрогнуло. Она представила себе, как Куана подкрадывается к патрулю желтоногих. А если бы его заметил часовой?..

Трудно было его отпустить, признать, что он больше не ребенок. И раньше-то нелегко было смотреть, как он уезжает из лагеря играть с друзьями, зная, как опасны бывают мальчишечьи игры. Но теперь игра станет смертельной и опасность возрастет многократно. Надуа на мгновение захотелось остановить время, отсрочить неизбежное изменение. Ей захотелось снова увидеть неугомонного любящего ребенка с наивными глазами, которым он был когда-то. Сын, о котором она заботилась во время болезни, которого кормила, которому помогала и которого могла слушать часами, вдруг стал чужим.

Она отбросила эту мысль. Это было недостойно. Конечно же он должен стать воином! Иное было бы немыслимо! Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ знакомой задорной улыбкой бесенка. Словно понимая, что она чувствует, он повалил ее на одеяла и начал щекотать. Они возились и смеялись, как в ту пору, когда он еще был маленьким.

— Осторожно, сероглазый! — окликнул его Странник. — Твоя мать сейчас не в самом подходящем состоянии.

— А я и не заметил, — сказал Куана, слегка похлопав Надуа по большому животу. — И когда мне ждать сестру?

— Осенью. Через два месяца, — ответила она. — Ты ведь хочешь сестру, да?

— Ну… да. Брат у меня уже есть. Мне нужна сестра, чтобы заботилась обо мне и помогала тебе. — И он тут же снова заговорил серьезно: — Отец, а когда мы отправимся в набег? Мне нужно добыть ку.

— Сначала поохотимся. Бизон может быть более опасным противником, чем человек. А теперь расскажи о желтоногих. Сколько их было? Какое у них оружие? Были ли при них фургоны? Где они разбили лагерь?

Задавая все эти вопросы, Странник помогал Куане отрепетировать его первый доклад совету племени. Он хотел быть уверенным, что мальчик помнит все, что нужно, и расскажет об этом, как положено. Услышав, как Куана в мельчайших подробностях рассказывает об увиденном, Странник понял, что беспокоиться не о чем.

От звука кавалерийского горна у Надуа свело живот. Еще не рассвело, но она принялась напряженно вглядываться, будто могла что-то рассмотреть в кромешном мраке сквозь стены типи. На стороне Странника одеяла были еще теплые, и она слышала, как он возится в типи, подбирая в темноте оружие. Рог с порохом звякнул о металл винтовочного ствола. Надуа сдержала крик, когда почувствовала первые схватки. Страннику не надо было этого знать — у него и так забот хватает.

— Куана, за мной! — крикнул он. — Пекан, веди лошадей! Куропатка, помоги Надуа! Спасайте все, что сможете! Встретимся у брода в десяти милях выше по течению.

Он опрометью бросился к выходу, за ним последовал Куана. Снаружи слышались крики — воины бежали защищать свои семьи, а женщины собирали все, что могли, и готовились спасаться бегством. Издалека до Надуа доносились ружейные выстрелы.

Когда боль утихла, она тяжело поднялась на ноги и, пошатываясь, направилась к выходу. На фоне светлеющего неба она видела мечущиеся фигуры. Воины, кто бегом, кто верхом, спешили к краю лагеря. Они задержат солдат, насколько это возможно, но времени оставалось очень мало. Она надела платье через голову, с усилием натянув его на живот, схватила сумку со снадобьями и мешочек пеммикана, собрала несколько одеял и сверху положила лук и стрелы. Выпрямившись, она постаралась не обращать внимания на тянущие боли в животе и жжение в пояснице.

Три волокуши были прислонены к стене типи. Нокони переезжали с места на место так часто, что временами даже не разбирали их. Куропатка и Надуа лихорадочно трудились, сталкиваясь между собой и в спешке перепутывая веревки. Когда появился Пекан с лошадьми, они привязали волокуши к вьючным животным.

— Пекан, где Мрак? — крикнула Надуа.

Она слышала, как приближаются выстрелы и крики. К тому же становилось все светлее. Прошло всего несколько минут, но казалось, будто она попала в ловушку, словно насекомое, угодившее в тягучую смолу, стекающую по сосновому стволу.

— Я привел самых сильных лошадей, — ответил Пекан. — Тех, которые нам пригодятся.

— Приведи Мрака!

— Он старый…

— Приведи Мрака! — крикнула она на грани истерики.

Ей приходилось кричать, чтобы быть услышанной сквозь вой собак и плач детей, зовущих своих матерей. Мальчик развернулся и понесся обратно к пастбищу. Надуа вбежала в жилище и схватила круглое серебряное зеркальце, висевшее на колышке. Испанскую уздечку она перебросила через руку. Пятнадцать лет эта уздечка была самым ценным ее сокровищем, и Надуа скорее была готова потерять жизнь, чем этот подарок Странника. Она сунула вещи под одеяла, которыми были укрыты вьюки, и снова почувствовала приступ боли. Надуа согнулась пополам, опершись на шесты волокуши и сжав в руке лук и стрелы.

— Куропатка, я рожаю! Мне придется ехать на третьей волокуше! Ты погонишь лошадей!

«Нет, пожалуйста, — прошептала она. — Только не сейчас!»

В полусотне футов от нее, завернувшись в одеяло, Имя Звезды привязывала сумки к подпруге своей лошади. Из тени за ее типи выскочил человек в потрепанной шляпе с широкими полями.

— Имя Звезды, беги!

Имя Звезды обернулась, и Мак-Кенна выстрелил. Одно из типи уже полыхало, и сквозь дым и пыль Надуа видела, как упала Имя Звезды. Она наложила стрелу, натянула лук и выстрелила прежде, чем Мак-Кенна успел перезарядить оружие и снова спустить курок. С удивленным выражением на лице он повалился лицом на землю, собственным весом вогнав стрелу в грудь еще глубже, так что она вышла сзади.

Подъехал Найденыш. Свесившись с коня, он поднял Имя Звезды и положил ее на буланую кобылу Надуа. Куропатка, сидевшая на лошади, придерживала тело перед собой. Найденыш схватил винтовку и поднял ее, салютуя Надуа.

— Теперь ты — воин! — крикнул он. — Странник послал меня помочь вам уйти.

Надуа опустилась на переплетенную раму волокуши, накрытую грудой одеял, и заткнула лук с колчаном под один из ремней, связывавших всю конструкцию. Найденыш начал нещадно хлестать лошадей кнутом. Они галопом понеслись по лагерю, и волокуша затряслась на камнях и разбросанной утвари. Шипастые ветви мескитовых кустов хлестали Надуа по лицу и рукам, оставляя длинные красные следы. Она цеплялась за раскачивающиеся шесты с такой силой, что побелели костяшки расцарапанных в кровь пальцев. К тому же она сильно ушибла левую руку о ствол дерева, мимо которого они проезжали.

Борясь с головокружением, тошнотой и болью, она изо всех сил старалась не потерять сознания, иначе ей грозило выпасть из волокуши прямо под копыта лошадей. В лагере смешались беснующиеся лошади и бегущие люди. Мулы с истошными криками лягались, разбрасывая плохо привязанную поклажу.

Лошадь вильнула в сторону, уклоняясь от оказавшегося на пути растерянного ребенка, и Надуа едва не скатилась на землю. Небо уже стало свинцово-серым. Среди кустов в лагере показались похожие на призраков фигуры солдат. Их силуэты за ветвями и листьями напоминали маскировочный узор на крыльях мотылька. Когда Куропатка, Найденыш и Надуа нырнули в крутой овраг за деревней, звуки стрельбы стихли. Их заменили раскаты грома.

Спустя час, когда они добрались до брода на реке, полил дождь. Вода прибывала, и течение становилось все более бурным, но к мелкому месту переправы уже стеклась сотня беглецов. В беспорядке они бросились в реку. Лаяли собаки, сносимые вниз течением. Маленькие дети цеплялись за волокуши и трясли головами, когда их обдавало брызгами. На одной из волокуш ехали трое детей, и каждый из них одной рукой крепко держался за жердь, а в другой сжимал крошечного скулящего щенка. Женщины несли копья своих мужей, используя их в качестве ориентиров, которые помогали собраться их рассеявшейся семье.

Стиснув зубы от боли — роды вот-вот должны были начаться, — Надуа искала глазами Пекана, Странника и Куану.

— Куропатка! — позвала она.

— Да, мама?

— Имя Звезды?

— Убита, — склонив голову всхлипнула Куропатка.

Ее слезы, смешиваясь с дождем, капали на безжизненное тело Имени Звезды, лежавшее поперек холки лошади. Надуа была слишком ошарашена, чтобы полностью осознать известие. Скорбеть она будет потом.

— Найденыш, привяжи тело моей сестры на спину другой вьючной лошади, — распорядилась она. — Куропатка, разыщи Изнашивающую Мокасины. Я сейчас начну рожать.

Переложив тело на другую лошадь, Найденыш выехал вперед, чтобы расчистить путь среди людей и животных, сгрудившихся у самой воды.

«Странник! Где ты, Странник?!»

Надуа вздрогнула, когда ее окатило ледяной водой, которая оказалась даже холоднее, чем ливший крупный дождь. Раздавались оглушительные раскаты грома, от которого, казалось, готово было разверзнуться само небо. Выбравшись на другой берег, они остановились, чтобы поискать Изнашивающую Мокасины и остальных членов семьи Надуа.

Толпа беглецов проносилась мимо. Люди расталкивали друг друга в попытке поскорее забраться на осыпающийся высокий берег. Кто-то подобрал ребенка, выпавшего из волокуши и оставшегося незамеченным. Матери носились среди лошадей в поисках пропавших малышей. Вокруг люди покрепче привязывали поклажу и перераспределяли груз лошадей, чтобы те не выбивались из сил. Иногда на одной лошади ехало по три или четыре ребенка. Они сидели друг за дружкой, и каждый обхватывал сидящего впереди за талию. Их огромные глаза были полны ужаса. На противоположном берегу реки появились всадники. Среди них был и Странник.

— Надуа! — Крик вырвался откуда-то из глубин его души, когда он пустил Ворона вскачь через реку.

Только когда он оказался рядом, она заплакала навзрыд. Он нежно обнял ее.

— Все хорошо. Я здесь.

— Пожалуйста, не уходи. — Она сжала его ладонь, чувствуя себя беспомощной и неповоротливой, не в силах ни шевелиться, ни бежать, ни защищаться.

— Я останусь с тобой.

Она начала успокаиваться:

— Прости, Странник. Я испугалась.

— Я тоже испугался, золотая моя. Я боялся, что ты ране на. — Он заметил гримасу боли на ее лице. — Ребенок?

— Да.

— Куропатка, найди Изнашивающую Мокасины! Она переправлялась рядом со мной.

Он убрал мокрые волосы от лица Надуа и наклонился над ней, укрывая от дождя. Она в жизни не видела ничего прекраснее его больших темных глаз.

— Изнашивающая Мокасины никак не хотела уходить из деревни, пока не получит ку за таббай-бо, — улыбнулся он, и эта улыбка согрела ее, несмотря на холодный дождь.

— Странник! — крикнул Найденыш. — Вон Куана. И Пекан показался на той стороне. С ним Мрак.

Странник вскочил на коня и поскакал вдоль берега, ожидая сыновей.

— Он забрался слишком далеко вниз по течению! — тихо сказал он Найденышу. — Пекан!

Странник кричал и размахивал руками, но гром заглушал его голос. Конь мальчика вошел в воду. За ним следовал Мрак.

— Зыбучий песок? — спросил Найденыш.

— Да. — Странник галопом устремился к младшему сыну.

Пекан перебрался без затруднений, а вот Мрак оступился на песке и увяз. Когда повод натянулся, Пекан обернулся и увидел, что произошло. В панике он начал тянуть за веревку в тщетной надежде вытащить Мрака. Но чем больше конь сопротивлялся, тем глубже он увязал. Выпучив глаза, он изо всех сил пытался высвободить ноги. Он заржал, увидев приближающегося Странника, проверяющего дно перед собой тупым концом копья. Странник принял повод у Пекана.

— Прости, отец, — всхлипнул мальчик, но Странник не обратил внимания на его слова. Он смотрел лишь на любимого коня.

Зыбучие пески в этом месте были особенно коварны. Странник понимал, что чем больше сил Мрак тратит, чтобы выбраться, тем глубже он увязает. А Мрак сопротивлялся изо всех сил.

Толпа, собравшаяся в ожидании переправы, пришла в движение. Кто-то пустил слух о приближении солдат. Толкаясь и пихаясь, люди бросились к броду. Странник перевел взгляд с Мрака на волокушу, на которой лежала завернутая в одеяла Надуа. Изнашивающая Мокасины нашла ее и махала ему рукой, чтобы он поспешил. Он вынул револьвер из промасленного кожаного футляра. Надуа увидела, как он навел оружие на голову Мрака. Она закрыла глаза и вздрогнула, услышав выстрел.

Они снова пустились в путь, и Странник, Найденыш, Куана и Пекан изо всех сил гнали лошадей. Дождь перешел в ливень, в густую завесу острых, как иглы, капель, разносимых ветром.

— Нужно найти укрытие! Ребенок выходит! Скоро покажется голова! — Изнашивающей Мокасины приходилось кричать, чтобы ее было слышно сквозь гром, ветер и дождь.

— Укрытия нет!

Странник завел их в овраг, где не было хотя бы ветра. Вместе с Куаной и Найденышем он держал натянутые шкуры над Надуа, пока Куропатка и Изнашивающая Мокасины помогали младенцу появиться на свет. Никому не пришлось говорить Страннику, что его третий ребенок — девочка.

Изнашивающая Мокасины обтерла крошечное тельце как могла, запеленала ребенка и уложила среди одеял Надуа. Вместе с Куропаткой они спешно привязали поверх волокуши раму из тонких веток и накрыли ее шкурами, чтобы хоть немного защитить мать и дитя от дождя.

Ливень продолжался весь день и всю ночь. На следующее утро люди едва заметили наступление рассвета. Небо по-прежнему было затянуто тучами, и лил дождь, под которым они снова проехали целый день. К ночи дождь немного утих, но никто не спешивался для ночевки. Вода выгнала из нор тарантулов, и земля была покрыта ими, словно живым ковром. В ту ночь всем пришлось спать верхом или не спать вовсе.

Похоронив Имя Звезды, они провели неделю, прячась в пещерах или ночуя на открытом воздухе, постепенно собирая рассеявшихся нокони. Потом они вернулись на место своей деревни, чтобы спасти все, что можно было спасти. Тот самый дождь, который досаждал им во время бегства, спас большую часть типи. Промокшая кожа никак не хотела разгораться, когда солдаты вернулись в погоне за уцелевшими. Если бы кавалеристы были техасцами, а не армией Соединенных Штатов, они разгромили бы все, что не удалось сжечь. Для кавалерии охота на индейцев была работой, для техасцев — вендеттой. Кавалерии еще только предстояло осознать — чтобы уничтожить Народ, придется уничтожить весь их образ жизни.

Тем не менее дождевая вода ручьями текла через типи и подмочила многие вещи. Зверье растащило большую часть продовольствия. Рамы для сушки мяса валялись на земле и были пусты. Табуны разбежались, а типи были разгромлены солдатами, которые искали оружие и трофеи.

Когда в сумерках команчи въехали в покинутую деревню, дул холодный ветер. Стая ворон, казалось, запуталась в хитросплетении веток, черневших на фоне белесого неба. Птицы встревоженно каркали. Пока мужчины и мальчики разыскивали разбежавшихся лошадей, женщины рылись в промокших вещах.

Надуа была рада, что удалось собрать все, что можно было спасти, и они уехали на следующее утро. В этом месте ей было неспокойно, словно тут обитали призраки. Впрочем, так оно и было. Тела убитых лежали там, где упали или куда их оттащили волки. Надуа не могла без слез глядеть на типи Имени Звезды. Когда длинная колонна нокони двинулась в путь, Изнашивающая Мокасины поехала рядом с Надуа.

— Ты нашла колыбель, дочка.

— Да. Она так и лежала в типи. Даже не поврежденная.

— Вид твоей дочери, лежащей в колыбели, словно бальзам на старую рану или жаркий костер в холодный день. У нее такой спокойный вид, когда она спит. Маленькая предвестница надежды на будущее. Глядя на нее, я верю, что все будет хорошо. Ты уже дала ей имя?

— Нет. Куана называет ее Гусеницей, потому что она двигается очень похоже, но настоящего имени у нее пока нет.

— У меня есть для нее имя.

— Для меня будет честью, если ты назовешь ее.

— Пусть ее зовут Гоюсана Коно, Лежащая в Колыбели.

— Значит, так ее и будут звать — Тотсана Коно. Но я, наверное, буду звать ее Топсана, мой прекрасный маленький Цветочек.

Всю дорогу Надуа размышляла о том, какое будущее ожидает ее дочь. Оно казалось неопределенным. Приближалась зима, а мяса было мало. Придется долго и упорно охотиться, чтобы возместить утраченное. Потеря запасов еды случалась с ними и раньше, но они выживали. Они всегда выживали. Надуа лелеяла эту мысль, словно крошечный тлеющий уголек в безрадостном мире.

Давно уже она не видела сна, в котором время останавливалось. Того кошмара, в котором все стояли неподвижно, повернувшись к отверстию в бревенчатой стене. За ней было что-то ужасное, зловещее. Лязгал металл, и все вокруг словно взрывалось. Надуа бежала, падала, кричала, тщетно пытаясь вырваться из схвативших ее сильных рук…

Когда она проснулась, страх все еще сдавливал горло, и стук сердца эхом отдавался в голове. Она лежала, боясь пошевелиться, и вслушивалась в тишину. Она слышала легкое дыхание детей и Куропатки. Снаружи легкий ветер звенел металлическими колокольчиками на чехле щита, стоявшего у входа. Клочок ледяного неба, видимый через дымовое отверстие, поблескивал звездами. Она смотрела вверх, и голова ее кружилась от страха и усталости после долгого перехода и голода. Типи раскачивалось вокруг нее. Ей казалось, что она парит в небе, словно ястреб, и смотрит на звезды сверху вниз, как будто в глубокий омут. Звезды казались ей маленькими камешками, блестевшими на дне.

Рядом заворочался Странник, и его присутствие разогнало морок. Она как можно плотнее прижалась к нему всем телом, вдохнула аромат его кожи, пахнущей костром, поплотнее укутываясь вместе с ним в теплое, мягкое одеяло. Рука Странника нежно двинулась вверх вдоль ее живота и ребер, остановилась и легла на грудь над самым сердцем. Он почувствовал, как оно бьется, словно маленький зверек в клетке.

— Наступила зима, — прошептал он, уткнувшись ей в шею. — Они не придут. Мы в безопасности.

Его сильные пальцы нежно скользнули вдоль ее тела, и густые черные волосы легли на ее плечи.