Верхум

Чем отличаются мышление верхума и мышление человека?

До сих пор я выискивал всё новые и новые параллели между разумом и верхумом. Это и понятно. Я ведь с самого начала заявил, что они похожи, и изо всех сил стараюсь вас в этом убедить. Но, как мудро заметил Козьма Прутков, “если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану”. Наверное, мне пора на время заткнуть фонтан и поговорить не о сходстве, а о различии разума и верхума.

Различия начинаются с “информационных технологий”, применяемых в мозге и в социуме. Нейроны используют для передачи информации химические сигналы — нейромедиаторы. Эрик Кандель поэтично сравнил такой способ общения с шёпотом на ухо[80]. Синаптическая щель — это зазор между “губами” передающего нейрона и “ухом” нейрона, принимающего информацию. А нейромедиаторы — это слова, которые нейроны нашёптывают друг другу.

И тут обнаруживается существенное отличие людей от нейронов. Словарь людей несопоставимо богаче. В развитых человеческих языках сотни тысяч слов, а известных науке нейромедиаторов всего несколько десятков[81]. Кроме того, словарный запас каждого отдельного нейрона ещё более скуден. Он выдаёт всего один нейромедиатор или очень ограниченное их число. Нейроны способны “произнести” более-менее длинную фразу из разных слов, только собравшись большой компанией. Собственно, так и рождается мысль. Можно сказать, что мысль — это идея, заключённая во фразе, коллективно произнесённой нейронами.

Это напоминает мне игру, в которую мы играли с нашими маленькими детьми. Правила такие. Все вместе должны рассказать какой-нибудь стишок, например, “Идёт бычок, качается, вздыхает на ходу…”. Только говорить надо по очереди, и каждый игрок имеет право сказать за раз не больше одного слова. Это непросто, но весело. Детям нравится. Обратите внимание, что историю бычка никто по отдельности не рассказывает. Если вы с ней не знакомы, то сможете узнать, чем всё кончилось, только выслушав всех детей до последнего. История рассказывается коллективно. Так же коллективно “рассказывают историю” нейроны. Каждый говорит по одному слову, и эти слова, собранные в правильном порядке, порождают мысль.

Человек гораздо умнее нейрона. Его словарь не только намного обширнее, но и не исчерпывается словами. Мимика, жесты, мелодии, рисунки, фотографии, подарки, поступки — любые символические объекты и действия могут служить носителями мемов[82]. С их помощью люди передают друг другу даже те идеи, которые невозможно выразить словами. Более того, люди умеют комбинировать символы друг с другом. Если нейрон с помощью нейромедиатора способен выдать только примитивный сигнал типа “ой”, то человек с помощью слов и других символов может строить сложные фразы и рассказывать длинные истории. Комбинирование символов позволяет человеку выражать бессчётное количество разных идей.

Вот почему требуются миллионы нейронов, чтобы в мозге завелись более-менее длинные мысли, а чтобы заработал генератор мемов, достаточно и двух человек. Особенно если они давно не виделись. Две подруги, к примеру, могут часами обмениваться мемами. А порой складываются творческие тандемы, которые способны не только “перетирать” мемы внутри себя, но и потоком выдавать их наружу. Вспомните хотя бы Ильфа и Петрова, братьев Гримм, Марию и Пьера Кюри, Джона Леннона и Пола Маккартни. Вот они — на картинке (илл. 3-01). Наверное, нет смысла подписывать, кто есть кто.

Илл. 3-01. Известные творческие тандемы — генераторы мемов.

Скажу больше. Для того чтобы заработал генератор мемов, достаточно даже одного человека. Да-да, всего одного. Не пытайтесь поймать меня на противоречии. Я действительно утверждал, что мемы — это идеи вне мозга и что они существуют благодаря общению людей. Тем не менее источником новых мемов очень часто бывают мысли отдельных людей. Как такое возможно?

Вспомните, как в предыдущей главе мы обсуждали влияние мемов на мысли. Люди добровольно подлаживают свои мысли под мемы. К примеру, они стараются употреблять слова в том же смысле, что и другие люди. Без этого невозможно нормальное общение. Благодаря желанию людей понимать друг друга понятия в головах разных людей унифицируются. Вот почему идеи, которые рождает один-единственный человек, — это практически готовые мемы. Чтобы они стали полноценными мемами, их остаётся только выразить и донести до других людей.

Своей способностью генерировать мемы человек принципиально отличается от нейрона, который в одиночку мысль не сотворит. Только ансамбль нейронов может произвести мысль. Поэтому моё первоначальное сравнение человека и нейрона явно хромает. Правильнее было бы проводить аналогию между человеком в социуме и нейронным модулем в мозге. Человек способен генерировать мемы, а нейронный модуль — мысли.

Ещё раз подчеркну, что родить даже очень полезную мысль недостаточно, чтобы появился мем. Человек на необитаемом острове не станет генератором мемов, даже если будет все свои хорошие мысли высказывать вслух, перекрикивая шум прибоя. Но если на свете есть хотя бы один человек, который воспринимает ваши мысли, то знайте, что и вы работаете как генератор мемов.

“Хотели как лучше, а получилось как всегда”, “никогда такого не было, и вот опять”, “лучше водки хуже нет” — эти и другие парадоксальные фразы, которые ненароком выдавал глава российского правительства Виктор Черномырдин, моментально превращались в мемы. Прошло уже больше четверти века, а они продолжают ходить среди нас. Но кроме таких нечаянных фраз люди — генераторы мемов сотворили огромное число научных теорий, политических идей, произведений искусства, новых технологий и многого другого. Взгляните на картинку (илл. 3-02). Я собрал известные фото нескольких людей, которых можно безо всякой натяжки назвать генераторами мемов.

Илл. 3-02. Люди — генераторы мемов: Владимир Маяковский, Никола Тесла, Алла Пугачёва, Альберт Эйнштейн, Мартин Лютер Кинг.

До сих пор, говоря о человеческом мышлении, мы с вами неявно связывали его с работой только головного мозга. Но на самом деле головной мозг — не единственное место, где можно встретить нейроны. Их много и в спинном мозге, и во всём теле человека. Как ни странно, эти нейроны тоже участвуют в мышлении. Мы думаем всей нервной системой, а не только головной её частью.

Нередко мы слышим выражения типа: “весомый аргумент”, “лёгкий характер” или “твёрдые намерения”. Психологические эксперименты показывают, что это не просто метафоры. К примеру, в одном из них людям предлагали оценить претендента на рабочее место по его резюме. Резюме было одно и то же, но одни люди получали его в папке весом 340 граммов, а другие — в папке весом больше 2 килограммов. И — вы не поверите — получившие более увесистую папку чаще оценивали соискателя как человека серьёзного и ответственного. Те же, кому доставалась лёгкая папка, характеризовали его скорее как легковесную личность. Ещё обнаружилось, что человек, сидящий на жёстком стуле, становится менее уступчивым в торговле. А если человека усадить в мягкое кресло, он проявляет бóльшую склонность к компромиссу[83].

Вы можете возразить, что нейроны за пределами мозга не участвуют в мышлении. Они, мол, ничего не решают, а просто доставляют в мозг информацию и передают по назначению его команды. Если такая интерпретация работы нервной системы вам нравится больше, не буду спорить. Но, думаю, и вы не будете спорить с очевидным фактом — нервная система вживлена в организм и действует с ним как единое целое.

В робототехнике устройства, которые получают информацию из внешнего мира, называют сенсорами, а устройства, которые исполняют команды, — актуаторами. Пользуясь этими терминами, можно сказать, что нервная система получает информацию от общих для всего организма сенсоров — глаз, ушей, носа, кожи, вестибулярного аппарата и других чувствительных органов. А свои управляющие сигналы нервная система адресует общим для всего организма актуаторам — рукам, ногам, лёгким, сердцу, челюстям, языку и другим исполнительным органам[84]. Без общих для организма сенсоров все наши нейроны слепы и глухи. Без общих для организма актуаторов все они немощны.

Мозг мыслит благодаря взаимодействию нейронов, а социум — благодаря взаимодействию людей. Но человек — это нейрон особого рода. Я бы сказал, это — нейрон с глазами, ушами, руками и ногами. У каждого из нас есть собственный набор сенсоров и актуаторов. Люди в отличие от нейронов способны самостоятельно добывать и использовать информацию. Имея собственный набор сенсоров, человек слышит речь, читает тексты, видит жесты и мимику других людей. Это позволяет ему воспринимать мемы. Благодаря своим актуаторам человек умеет писать или вводить текст, говорить, жестикулировать и выражать эмоции лицом. То есть у него есть возможность воспроизводить мемы. К примеру, вы услышали смешной анекдот и хотите его пересказать. Даже если вам не удалось запомнить анекдот дословно, вы сможете донести его смысл и вызвать улыбку собеседника с помощью других слов, интонации и мимики. И возможно, этот мем пойдёт дальше.

Мысль, рождённая ансамблем нейронов, так и остаётся привязанной к этому нейронному модулю. Она может стимулировать возникновение мыслей в других частях мозга, но это будут другие мысли. А мем, рождённый группой людей или даже одним человеком, может быть воспринят другими людьми и повторён ими. Так расходятся лайфхак, афоризм, песня или картинка в соцсетях. В отличие от мыслей мемы умеют распространяться от человека к человеку и расширять число своих копий.

Более того, сами люди мобильны. Человек может вместе со всеми своими мемами сменить работу, познакомиться с новыми друзьями или переехать вместе с семьёй в другой город. Представить себе такое поведение нейронов в мозге невозможно. Это как если бы группа нейронов, отвечающих за понимание речи, вдруг снялась со своего обычного места в области Вернике и отправилась заниматься этим куда-нибудь в мозжечок или вообще в мозг другого человека.

Корректности ради я должен признать, что и нейроны умеют двигаться. Конечно, они не переползают из мозга в мозг, но в процессе развития мозга группы нейронов могут мигрировать. Это происходит главным образом до рождения ребёнка и в первые месяцы после рождения. В этот период жизни нейроны ещё не сцепились друг с другом и не потеряли подвижность, что позволяет им путешествовать. В основном миграция происходит из глубины мозга, где нейроны рождаются, в сторону коры головного мозга[85], где им предстоит жить и работать до конца своих дней. По мере созревания мозга нейроны обрастают аксонами и дендритами, устанавливают связи друг с другом и перестают двигаться.

С людьми же всё наоборот. В младенчестве человек малоподвижен, но по мере взросления получает всё большую свободу. Семья, детский сад, школа, друзья — человек уже в детстве знакомится с разными социумами и их мем-комплексами. Наконец, наступает момент, когда он становится совершеннолетним и может идти по жизни самостоятельно. И чем активнее он движется, тем шире его кругозор и больше выбор. С одной стороны, путешествуя и встраиваясь в разные социумы, человек пополняет свой запас мемов. С другой стороны, он выступает в роли их переносчика и распространителя. Мобильность людей очень помогает мобильности мемов.

Так чем же мышление верхума отличается от мышления человека? Давайте подытожим.

Во-первых, генераторы мыслей и мемов устроены по-разному. Мысли — это всегда продукт работы большого числа нейронов — отдельных нейронных модулей или мозга в целом. А источником мемов может служить не только коллективный разум парламента или сообщества википедистов, но и совсем маленькие коллективы типа двух супругов или друзей. Даже один человек может работать как генератор мемов. Лишь бы ему было с кем ими поделиться.

Во-вторых, в отличие от нейрона у каждого человека есть развитый набор сенсоров и актуаторов, а также мощный процессор в голове. Это позволяет людям воспринимать чужие идеи, применять их в своих целях и передавать дальше. Иными словами, мемы в отличие от мыслей могут тиражироваться и распространяться от человека к человеку и от верхума к верхуму.

В-третьих, нейроны привязаны к своему месту в мозге, а люди мобильны. Человек может перебраться в другой город или другую страну, сменить работу или поступить в вуз, найти новую компанию друзей или встроиться в любой другой социум. При этом он воспринимает и усваивает новые мемы, а также переносит и распространяет мемы, почерпнутые в других местах.

Благодаря этим особенностям мышление верхума довольно сильно отличается от того процесса, который мы наблюдаем в мозге. Нейронный модуль не может ни скопировать чужую мысль, ни переместиться со своей мыслью в другое место. То есть разуму доступен только один способ мышления: нейронные модули порождают мысли, и тем самым побуждают другие нейронные модули порождать другие мысли. Верхуму подобный способ мышления тоже доступен: одни люди генерируют мемы, чем побуждают других людей генерировать другие мемы. Однако верхуму доступен ещё и второй способ мышления — распространение мемов от человека к человеку и от социума к социуму.

С этим принципиальным отличием мышления верхума от мышления человека мы столкнёмся не раз. Мне важно, чтобы вы его хорошо осознали, поэтому я приведу ещё один поясняющий пример.

Музыкальный спектакль — сложный комплексный мем, который генерируется в реальном времени большим коллективом актёров, музыкантов, осветителей, гримёров и других специалистов. Театральное представление привязано к конкретным людям, месту и времени. Только зрители в зале способны воспринять этот мем во всей его полноте. И скопировать его зрителям не под силу. Никто из них не может воспроизвести спектакль, выйдя из театра. Максимум, на что способен человек, — это рассказать друзьям о своих впечатлениях или напеть запомнившуюся мелодию. То есть в социуме происходит мыслительный процесс, вполне традиционный для мозга, — одни идеи порождают другие идеи, но не копируются.

А теперь представьте, что спектакль понравился зрителям и они начинают рекомендовать его своим друзьям и родственникам. Те в свою очередь могут передать эту рекомендацию своим знакомым. Рекомендация — это мем, который передаётся от человека к человеку, от семьи к семье. Так в обществе распространяется идея, что спектакль хороший и его стоит посмотреть.

Копирование и распространение мемов — специфический мыслительный процесс, доступный верхуму. Ему нет аналогов в человеческом мозге. Этот мыслительный процесс связан как с мобильностью мемов, так и с мобильностью людей. Давайте поговорим о них подробнее.

Как мобильность мемов влияет на работу верхума?

Какой верхум умнее — где больше умных или где больше общительных людей? Я задал этот вопрос своей жене и получил однозначный ответ: “Конечно, где больше умных”. Тогда я предложил ей просто посчитать.

Предположим, что по соседству живут два племени первобытных людей — племя умных и племя общительных. Умные в два раза быстрее изобретают новые технологии, а общительные в два раза быстрее перенимают чужое знание. Пусть для примера в племени умных какой-то изобретатель доходит своим умом, как сделать лук и использовать его для охоты. И такое событие происходит в среднем раз в год. Люди другого племени не так умны, поэтому аналогичное изобретение возникает там раз в два года, то есть в два раза реже. Зато в племени общительных каждый, кто умеет делать и применять луки, может за год научить этому двух других людей. А в племени умных каждый учитель может за год передать новую технологию только одному ученику, то есть в два раза реже. Почему так? По любой причине. Ну, скажем, потому что в племени общительных люди живут теснее, могут наблюдать друг за другом и охотнее учатся. Или люди из племени умных более жадные и скрытные[86].

Короче, мы с женой договорились об условиях и начали считать. Получилось так. В первый год в племени умных появился первый лук, а в племени общительных — ничего. На второй год лук появился и у общительных, но среди умных этой технологией владели уже 3 человека — двое дошли своим умом, и ещё одного научил прошлогодний изобретатель. На третий год преимущество умных увеличилось: 3 человека, умевших делать луки, научили ещё троих, плюс появился новый изобретатель. Итого новой технологией овладели 7 человек. В племени общительных на третий год никто лука не изобрёл, поэтому здесь технологически продвинутых людей стало трое — один уже был, и двоих он успел обучить. Не буду вас дальше мучить расчётами. Можете просто заглянуть в табличку (илл. 3-03). Там вы заметите нечто неожиданное. На четвёртом году преимущество умных ещё сохраняется, но в следующем почти сходит на нет. А на восьмой год общительные уже в несколько раз превосходят умных. У них в племени 820 человек овладели луком и стрелами, а среди умных — всего 255. Дальше отрыв общительных от умных продолжал бы нарастать, но на этом наши вычисления остановились. Дойдя до восьмого года, моя жена сказала: “Всё равно не верю”.

Илл. 3-03. Распространение новой технологии в племени умных и в племени общительных (умные в 2 раза чаще изобретают, а общительные в 2 раза чаще заимствуют новую технологию).

В это действительно трудно поверить. Интуитивно кажется, что чем умнее люди, тем умнее верхум. В принципе, так бывает, но далеко не всегда. Коммуникабельность вполне компенсирует недостаток ума и изобретательности отдельных людей. Она повышает мобильность мемов. А чем быстрее распространяются мемы, тем быстрее думает верхум.

Но можно ли говорить о том, что верхум умнее, если он просто быстрее думает? Наш пример отвечает и на этот вопрос. Представьте, что численность каждого племени примерно 1000 человек. Это значит, что к моменту, когда племя общительных уже почти поголовно овладело новой технологией, в племени умных она была доступна только четверти соплеменников. Теперь представьте, что эти племена конкурируют между собой. Споры обостряются, и дело доходит до войны. У кого будет больше шансов победить? У того, кто сможет выставить больше лучников. Победа племени общительных будет обеспечена технологическим превосходством. А что есть технологическое превосходство, если не превосходство коллективного разума? Верхум тем умнее и сильнее, чем шире в социуме распространены полезные мемы. Мы видим, что мобильность мемов способствует и быстроте, и качеству мышления верхума.

В истории полно случаев, когда мобильность мемов играла решающую роль. Почему британцы колонизировали Индию, а не наоборот? Вряд ли благодаря более высоким интеллектуальным способностям среднего британца по сравнению со средним индусом. Если бы их посадили играть в шахматы, то неизвестно, кто бы выиграл. Но в XIX веке судьбы народов решались не за шахматной доской. Британия выиграла благодаря скорости и широте распространения полезных мемов — продвинутых военных технологий, эффективных государственных и рыночных институтов. Её верхум на тот момент оказался более развитым.

Почему одни страны богатые, а другие бедные? Обсуждая этот вопрос в одноимённой книге, Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон вспоминают о феномене протестантских стран[87], которые первыми пережили промышленную революцию и разбогатели раньше других. Это Нидерланды, Англия, а несколько позднее — США, северогерманские и скандинавские государства. Авторы доказывают, что этот скачок в развитии нельзя объяснить ни генетическими особенностями населения, ни географическими факторами, ни культурными различиями, связанными с религией[88]. По мнению Аджемоглу и Робинсона, всё дело в “инклюзивных институтах”, то есть институтах, которые защищают не элиту, а широкие слои общества. Они позволяют всем людям на равных участвовать в политической, экономической и культурной жизни. Инклюзивными институтами считаются, к примеру, защита прав собственности, свобода слова, всеобщее избирательное право, честная конкуренция, независимый суд и равенство всех перед законом.

Наверное, авторы правы, но, к сожалению, они не объясняют, почему именно в протестантских странах сформировались подобные институты. Довольно простой и ясный ответ я нашёл в другой умной книге[89]. Джозеф Хенрик обратил внимание на идею Мартина Лютера, которая служила ему главным оружием в борьбе против католических монахов и священников. Лютер утверждал, что между Богом и человеком не должно быть посредников. Надо просто внимательно читать Священное Писание — там всё написано.

Чтобы лично изучать Библию, необходимо, во-первых, иметь саму книгу и, во-вторых, уметь читать. Как справляться с первой проблемой, придумал ещё Иоганн Гутенберг, который жил в XV веке, то есть за 100 лет до Лютера. Он изобрёл печатный пресс с подвижными литерами. Теперь текст можно было просто набирать из многоразовых букв. Это удешевило и ускорило печать. Первой книгой, которую таким способом напечатал Гутенберг, как раз и стала Библия. Казалось бы, такой технологический прорыв должен был наводнить рынок дешёвыми печатными изданиями. Но на пути прогресса встала вторая проблема: люди того времени в подавляющем большинстве были неграмотными.

И вот в XVI веке с этой проблемой начал бороться харизматичный Лютер. Он лично перевёл Библию с латыни на немецкий язык, чтобы сделать её понятной для соотечественников, и стал страстно пропагандировать грамотность. Лютер обращался с призывами к правителям немецких земель и просто ко всем родителям, чтобы они создавали школы и учили детей грамоте. Постепенно процесс пошёл. И не только в его родной Саксонии, но и во всех протестантских землях.

Например, в Пруссии в XVIII веке были введены законы о всеобщем обучении. А в Шотландии ещё в XVII веке была создана сеть школ, покрывающая всю страну. Это сделало небогатую Шотландию одной из самых просвещённых стран Европы и породило всплеск интеллектуальной активности, названный Шотландским просвещением. Маленькая Шотландия дала миру мыслителей первой величины, таких как Дэвид Юм и Адам Смит, множество известных изобретателей, учёных и писателей. К середине XIX века отрыв протестантских стран по уровню грамотности стал разительным. Так, Швеция, Нидерланды и Великобритания уже приближались к поголовной грамотности, а в Испании и Италии не более 30 % людей умели читать и писать. В России — и того хуже. 90 % жителей страны оставались неграмотными[90].

Возможно, особая теологическая трактовка христианства и сыграла свою роль в успехе протестантских стран, но был и более очевидный фактор — грамотность населения. Человек, научившийся читать, волен читать не только Священное Писание, но и всё что угодно — романы и стихи, энциклопедии и справочники, учебники и учёные труды, газеты и журналы, памфлеты и прокламации. Благодаря сочетанию технологии массовой печати и всеобщей грамотности у огромного числа людей появляется доступ к научным знаниям, техническим новинкам, новым политическим и экономическим идеям. Распространение мемов в социуме резко ускоряется и расширяется.

Страны с более грамотным населением получили такое же преимущество, какое в нашем условном примере было у племени общительных. Их верхумы оказались быстрее и умнее. Поэтому они показывали лучшие результаты и в экономике, и в науке, и в культуре, и в военном деле. Когда мы мысленно столкнули в военном конфликте племена умных и общительных, общительные победили. История подсказывает похожие примеры из невымышленного прошлого. Вспомните Русско-японскую войну начала XX века. Россия уже тогда прославилась своими великими умами, такими как Менделеев, Толстой или Чайковский. Япония такими громкими именами похвастаться не могла, зато уже во второй половине XIX века она успела создать систему обязательного начального образования. К началу войны японская молодёжь в основном была грамотной, а в России около половины новобранцев не умели читать и писать[91]. Чем война закончилась, вы знаете. “Более общительные” побеждают чаще и в реальной жизни.

Понятное всем печатное слово стало прорывной информационной технологией. Оно позволило резко ускорить движение мемов, добиться минимума искажений при их передаче и запустить тиражирование мемов в индустриальных масштабах. А периодические издания, которые в XIX веке появились во многих городах, научились быстро транслировать мемы миллионам людей. Так было положено начало эпохе массовых коммуникаций. В XX веке всеобщая грамотность постепенно распространилась на все страны Европы, многие страны Америки и Азии. А к массовой печати прибавились новые информационные технологии — телефон, радио, телевидение. Каждая из них производила революцию в культурном укладе тысяч и тысяч социумов. И как следствие, их верхумы становились быстрее, умнее, мощнее.

В конце XX века мир вступил в полосу новых революционных потрясений в информационной сфере. Появились интернет и мобильная связь. И так случилось, что в этой новой революции я успел поучаствовать лично.

В начале девяностых судьба свела меня с Дмитрием Зиминым, который в то время руководил никому не известной компанией “Вымпелком” и занимался никому не понятным делом — сотовой связью. Сначала я был председателем совета директоров этой компании, а потом так увлёкся, что перешёл в неё работать в качестве заместителя Зимина. За Зиминым было общее и техническое руководство, а за мной — маркетинг, продажи, абонентская служба и развитие бизнеса. Мы были партнёрами и добрыми друзьями, но я много лет продолжал называть своего друга по имени-отчеству, потому что Дмитрий Борисович по возрасту годился мне в отцы. Это был удивительный человек. Когда развалился Советский Союз, Зимин всё ещё работал в оборонном институте и занимался радиотехникой. И вдруг, уже достигнув пенсионного возраста, он пошёл в бизнес, да так успешно, что через несколько лет стал долларовым миллиардером.

Разумеется, тогда, в девяностые, миллиардами ещё и не пахло. Но первые звоночки уже прозвенели. Я провёл маркетинговое исследование и с удивлением обнаружил, что в США и Европе мобильной связью охвачена уже значительная часть населения. А в Финляндии на тот момент аж 25 % граждан пользовались сотовыми телефонами! Это просто не укладывалось в голове. Нас не оставляло сомнение, что такое возможно в России, но мы работали как одержимые. Мы добывали радиочастоты, искали финансирование, заключали контракты на поставку зарубежного оборудования, заряжали рекламную кампанию. И вот к лету 1994 года всё было готово к запуску самой большой в стране сети “Билайн” на 10 тысяч абонентов. Тогда-то, после бесконечного рабочего дня, когда все, кроме нас двоих, уже разошлись по домам, Дмитрий Борисович задал мне неожиданный вопрос: “Георгий, а знаете ли вы, в чём смысл сотовой связи?” Уж кто-кто, а я-то должен был без запинки ответить на этот вопрос. Но я только что-то невнятно промямлил насчёт мобильности.

Оказалось, что смысл сотовой связи не в мобильности. Радиотелефоны были и раньше. К примеру, в Москве на Останкинской телебашне, на высоте 250 метров, ещё с семидесятых годов висели антенны системы связи “Алтай-3”. У нескольких сотен чиновников в машинах были установлены радиотелефоны. И они могли пользоваться ими в радиусе 50 километров от башни. Беда была только в том, что кроме этих чиновников радиотелефоны никому не были доступны. Не из-за дороговизны или секретности, а из-за физических ограничений. Электромагнитный спектр — это дефицитный ресурс. Он нужен и для телевидения, и для радио, и для транспорта, и для военных. Той полосы частот, которая выделялась под радиотелефоны, едва хватало на несколько сотен московских чиновников.

Смысл сотовой связи — в повторном использовании частот. Если повесить антенны пониже и сделать их менее мощными, то каждая из них будет работать только на небольшую территорию — соту. А значит, в других сотах тот же электромагнитный ресурс можно использовать снова и снова. Нужно только, чтобы связь не прерывалась при перемещении из одной соты в другую. Теоретически сотовая связь снимает предел на количество абонентов. Хоть каждый житель Земли может иметь мобильный телефон.

Значение этой идеи не сразу дошло до моего сознания. Но чем дольше я занимался сотовой связью, тем сильнее проникался мыслью, что мы совершаем новую революцию. Особенно когда к мобильной телефонии удалось добавить мобильный интернет. Да, это была революция, которая изменила образ жизни миллиардов людей. Смартфон стал нашим самым преданным другом, главным источником информации и главным средством общения с другими людьми. Эти изменения каждый из нас испытал на себе.

Но давайте взглянем на происходящие изменения сверху, с позиций верхума. Несколько миллиардов человек оказались в одной сети, где технически каждый с каждым может установить прямой контакт за считаные секунды. При этом каждый получил быстрый доступ к миллионам источников информации. Новые коммуникационные возможности спровоцировали взрыв интереса людей к соцсетям и мессенджерам, к IP-телефонии и IP-телевидению, к интернет-обучению и интернет-коммерции, ко многим другим видам сетевой активности. Мобильность мемов резко возросла. А когда такое происходит, верхум умнеет.

И это ещё не всё. Смартфон не просто помогает человеку звонить друзьям и заходить в интернет. Он сам стал новой информационной технологией. Смартфон снабдил человека набором дополнительных процессоров, сенсоров и актуаторов для работы с мемами. Эти искусственные органы помогают автоматизировать производство мемов. В досмартфонную эпоху была целая проблема поделиться с далёким собеседником своими впечатлениями от горного пейзажа или праздничного стола. Не каждому хватало на это слов. А сейчас любой человек с помощью смартфона легко делает снимок и выкладывает в сеть. Пара кликов — и мем для всех друзей готов. Чего проще? Ещё проще стало копировать и транслировать мемы. Нам теперь не нужно передавать услышанную новость или лайфхак своими словами. Мы просто шерим любой понравившийся интернет-мем — текст, картинку или видео.

Автоматизация производства и распространения мемов не сделала каждого из нас умнее, но наш коллективный разум заработал во много раз интенсивнее. Благодаря смартфонам, мобильной связи, интернету и другим современным информационным технологиям человечество умнеет прямо на глазах, потому что превращается из племени общительных в племя сверхобщительных людей.

Как на работу верхума влияет мобильность людей?

Да, социум — это мозг с большими странностями. В нём не только группа “нейронов”, но даже один “нейрон” способен породить идею и поделиться ею с другим нейроном-человеком. А тот может передать воспринятый мем дальше. Мобильность самих нейронов-людей добавляет мышлению верхума ещё больше странности. Человек может оторваться от привычных связей и отправиться в другое место или другой социум вместе со всеми накопленными мемами. Такой способ переноса мемов — важная особенность мышления верхума.

В истории полно примеров того, как мемы распространяются вместе с людьми. Так вслед за греческими полисами распространялась античная греческая культура по побережью Средиземного и Чёрного морей. Так переселенцы, которые осваивали Дикий Запад, везли туда порядки Соединённых Штатов. Так миссионеры несли слово божие и другие мемы европейской цивилизации народам Южной Америки, Африки и Азии. Подобный процесс шёл и в России. Он получил название “монастырская колонизация”. Принято считать, что этот процесс начался в XIV веке с Сергия Радонежского, который поначалу жил отшельником в глухом лесу, а затем основал там Троицкий монастырь. Выходцы из этого монастыря построили в пустынных местах несколько новых монастырей, а тамошние монахи пошли ещё дальше на север и северо-восток. Так появились Белозёрский, Соловецкий и многие другие монастыри Русского Севера. Всего за следующие три века в России было построено больше 250 монастырей, из них 150 — в пустынных местах[92].

Илл. 3-04. Соловецкий монастырь на острове в Белом море.

Строго говоря, места эти были не очень пустынными. В окрестностях новых монастырей жили люди, которые поклонялись другим богам и говорили на других языках, в основном финно-угорских. Но монахов это не останавливало, а, наоборот, вдохновляло на миссионерство. Чтобы выжить в этих суровых местах, надо было работать не покладая рук. Монахи выращивали овощи, разводили скот, ковали железо, строили суда, добывали соль, возводили каменные постройки. Они несли в дикие места новые технологии и торговлю, а с ними — свой язык и веру. Вокруг монастырей селились крестьяне, возникали посады и города. Так шаг за шагом мем-комплекс русской православной культуры распространился по всей территории северо-восточной Европы.

Говоря о мобильности людей, я имею в виду не только освоение новых земель и путешествия в дальние страны. Это могут быть перемещения между разными социальными группами внутри страны. Люди старшего поколения, возможно, вспомнят странное слово “двадцатипятитысячники”. Так называли сознательных рабочих, которые по призыву Коммунистической партии в начале 30-х годов массово отправились из города в деревню, чтобы нести туда идеи коллективизации. Большинство из них не разбирались в сельском хозяйстве, но были хорошо подкованы идеологически. Они обобществляли землю и скот, руководили колхозами и совхозами, раскулачивали зажиточных крестьян. Да, своим походом в деревню двадцатипятитысячники сильно помогли продвижению туда мемов коллективного ведения хозяйства. Но они также содействовали чудовищному голоду, который разразился в южных областях Советского Союза вследствие сплошной коллективизации. В 1932–1933 годах на Украине, на Кубани, в Казахстане и в Поволжье от голода погибли миллионы людей[93].

Боюсь, мои исторические примеры создают у вас впечатление, что мобильность людей обязательно связана с какими-то массовыми перемещениями населения. На самом деле гораздо чаще решение о том, чтобы сменить работу или дом, переехать в другой город или получить новое образование, человек принимает индивидуально или вместе с семьёй. Люди постоянно движутся — примеряют на себя новые профессии, присоединяются к общественным объединениям, обзаводятся новыми друзьями, продвигаются по карьерной лестнице. Скажем, человек был рабочим, потом выучился на инженера, а потом дослужился до руководителя и совладельца предприятия. Или человек был экологическим активистом, а потом занялся политикой и стал депутатом. Или человек много работал и хорошо зарабатывал, а потом сдал в аренду свою квартиру в столице и на эти деньги дауншифтит у тёплого моря. Перемещение человека между социальными слоями или между социальными группами внутри одного слоя в науке принято называть социальной мобильностью[94].

У разных людей мобильность разная. Она зависит от врождённых особенностей человека, от его характера. Но есть также и общие факторы, которые влияют на мобильность большого числа людей. Например, мужчины в среднем более мобильны, чем женщины. Часто такое поведение предписывается гендерными ролями в традиционном обществе, где женщинам полагается заниматься домом и детьми, а мужчинам — зарабатывать деньги и делать карьеру. Хорошо образованные люди, как правило, более мобильны, чем менее образованные. Образование — это преимущество в карьерном росте и лучшая информированность о новых возможностях. Молодые люди более мобильны, чем люди преклонного возраста. И это тоже можно понять. В молодости человек обычно испытывает живой интерес ко всему новому, ищет социальных контактов и лёгок на подъём. Во многих странах социальная мобильность человека всё ещё зависит от его расовой, кастовой, этнической или религиозной принадлежности.

Социологи и экономисты измеряют социальную мобильность разными способами. Мне вот нравится показатель межпоколенческой эластичности заработка[95]. Название немного пугает, но смысл его довольно прост. Он показывает, как сильно уровень доходов родителей влияет на уровень доходов детей, которые выросли и начали зарабатывать самостоятельно. Чем выше это влияние, тем ниже социальная мобильность. В обществе с низкой социальной мобильностью жизненный путь человека предопределён, перемещение между социальными слоями почти исключено. Выходцы из бедных семей не могут получить хорошее образование и разбогатеть. А в обществах с высокой социальной мобильностью, кем бы ни были родители человека, это не влияет на его доходы и социальный статус. Он сам кузнец своего счастья.

В 2016 году межпоколенческая эластичность заработка была рассчитана для разных стран, и всплыли удивительные вещи[96]. Даже среди стран с примерно равным уровнем жизни проявились большие различия. Например, социальная мобильность в Дании, Норвегии и Финляндии оказалась очень высокой, а в США, Италии и Великобритании успехи детей примерно наполовину зависели от успехов родителей. Для сравнения — в Бразилии и Китае социальная мобильность была ещё ниже. В этих обществах дети богатых и статусных родителей имеют большое преимущество. А ещё выяснилось, что социальная мобильность тесно связана с уровнем неравенства в обществе[97]. В США и Великобритании разрыв в доходах между богатыми и бедными очень велик, в Китае и Бразилии — ещё выше. А в Скандинавских странах он чуть ли не самый низкий в мире. Вот только нельзя однозначно сказать: то ли недостаток мобильности укрепляет неравенство, то ли неравенство препятствует социальной мобильности[98].

Как бы мне хотелось сделать заявление типа: чем мобильнее люди, тем умнее верхум! Ведь кажется таким очевидным, что мобильность людей помогает мобильности мемов. А чем быстрее и свободнее движутся мемы, тем интенсивнее мыслит верхум. Однако не всё так просто. Обмен мемами действительно ускоряется, когда люди перемешиваются и устанавливают новые контакты. Но мобильность людей порой даёт и прямо противоположный эффект — обмен мемами замедляется или вовсе прекращается. Это происходит, когда мобильность не перемешивает людей, а разделяет.

Вы слышали такой термин — “гомофилия”? Это странное слово из лексикона социологов — вовсе не противоположность гомофобии. Если уж подбирать к нему антоним, то скорее подойдёт “гетерофилия” — тяга к тем, кто на тебя не похож. А гомофилия — это тяга к себе подобным. Во многих социологических исследованиях установлено, что люди склонны образовывать постоянные связи с другими людьми, если они в чём-то сходны[99]. Гомофилия может возникать по расовым, этническим, классовым, гендерным, профессиональным, возрастным и другим признакам.

Ещё в 70-х годах прошлого века Томас Шеллинг показал, что даже неярко выраженные расовые или этнические предпочтения людей ведут к сегрегации, то есть к раздельному проживанию людей разных рас и национальностей. В русском языке слово “сегрегация” обычно связывают с принудительным разделением людей по расовому или этническому признаку. Но в научной литературе это слово понимается шире. Сегрегация бывает добровольной, что и продемонстрировал Шеллинг на простой модели, напоминающей Game of Life. Модель Шеллинга тоже использует клетчатое поле. Каждая клетка — жилая ячейка, скажем дом. Почти все клетки заняты “жителями” двух разных цветов. При этом некоторые клетки остаются свободными. У каждого жителя может быть максимально 8 соседей. Модель работает пошагово. На каждом шаге житель оглядывается. Если в его окружении слишком мало соседей одного с ним цвета, то он испытывает дискомфорт и переезжает в любую свободную клетку.

Перед началом моделирования жителей разных цветов тщательно перемешивают, а затем запускают пошаговый счёт. После достаточно большого числа шагов клетки одного цвета начинают собираться в компактные пятна — происходит естественная сегрегация. И вот что удивительно. Сегрегация происходит, даже если запросы жителей очень скромны, например, когда житель хочет, чтобы в его окружении хотя бы 30 % соседей походили на него. Согласитесь, таких людей никак нельзя обвинить в расизме или национализме. На картинке (илл. 3-05) показаны результаты моделирования при разных уровнях гомофилии. При 25 % сегрегация довольно слаба, при 75 % — она максимальна.

Илл. 3-05. Сегрегация в модели Шеллинга при разных уровнях гомофилии.

Илл. 3-06. Если хотите увидеть сегрегацию в динамике, то вот один из роликов, который я нашёл в интернете.

Модель Шеллинга абстрактна и поэтому универсальна. Она показывает, что сегрегация — естественный процесс. Сегрегация может происходить не только при расселении людей в городах. В любом обществе есть люди, которые чем-то схожи. Их стремление общаться с себе подобными постепенно приводит к усилению связей между ними и ослаблению связей с непохожими людьми. К примеру, менее 0,5 % белых американцев вступают в брак с чернокожими[100], хотя афроамериканцы в США составляют 12 % населения[101]. Сегрегация происходит не только при расовых и этнических различиях. Большое социологическое исследование, проведённое в Америке и Европе ещё до изобретения интернета, показало, что люди склонны дружить с похожими людьми. Похожесть при этом может проявляться в чём угодно: возраст, религия, профессия, место учёбы, семейное положение, пол. Например, 68 % женщин сообщили, что их лучший друг — женщина, а 90 % мужчин — что мужчина[102].

Казалось бы, появление интернета должно было ослабить этот тренд, ведь интернет нужен, чтобы устанавливать контакты, а не рвать их. Но не тут-то было. Местами интернет даже усиливает добровольную сегрегацию. Алгоритмы поисковиков и соцсетей поддерживают гомофилию. Они в первую очередь подсовывают нам контент, похожий на тот, что нам понравился, и от тех людей, с кем мы уже общались. В результате довольно быстро образуются группы людей со сходными интересами, ценностями, политическими взглядами. Внутренние связи в этих группах всё более укрепляются, а внешние слабеют[103]. Возникают так называемые информационные пузыри, которые по сути являются отдельными социумами со своими культурными укладами.

Это особенно заметно в периоды шоковых событий. В 2022 году, когда в Украину были введены российские войска, мнения людей в русском сегменте интернета резко поляризовались. К тому же на территории России попали под запрет фейсбук и инстаграм. Доступ к ним стал возможен только через VPN. Кто-то этот барьер преодолел, а кто-то нет. Всё это привело к обострению сегрегации в социальных сетях. Люди начали решительно вычёркивать из друзей тех, кто защищал противоположные политические взгляды. Сообщества, поддерживающие действия российских властей, и протестные сообщества почти перестали пересекаться. Внутренние связи “забетонировались”, внешние связи разорвались. Люди “за” и люди “против” начали существовать в разных информационных пузырях без возможности повлиять на убеждения друг друга. Фактически на обломках старого верхума образовались два новых, которые мыслят совершенно по-разному.

Да, мобильность людей в интернете может вести к добровольной сегрегации и разрывам в человеческих сетях. И всё же главная тенденция скорее противоположна. Интернет облегчает контакты людей и стимулирует создание новых связей. Теперь для того, чтобы присоединиться к новому сообществу, нам не нужно физически перемещаться из одного места в другое. И наоборот, мы можем свободно перемещаться в пространстве, не рискуя растерять связи со своими друзьями и партнёрами. А ещё интернет даёт возможность человеку подключаться к работе сразу нескольких верхумов. Это как если бы нейрон участвовал в работе сразу нескольких мозгов. В общем, интернет резко повысил социальную мобильность со всеми вытекающими из этого последствиями.

Так как же влияет мобильность людей на работу верхума? Если совсем кратко — двумя основными способами. Во-первых, люди — переносчики мемов. И как правило, чем выше мобильность людей, тем быстрее думает верхум. А кроме того, всякий раз, когда человек подключается к новому социуму, он приносит с собой накопленные мемы. Так благодаря мобильности людей мемы распространяются от одного верхума к другому. Во-вторых, мобильность людей меняет состав социумов. Некоторые раскалываются на части. Другие, наоборот, растут и крепнут. А главное — возникают всё новые и новые верхумы с собственным образом мыслей, вернее “образом мемов”.

Верхум и культура подчинения

В конце прошлой главы мы вкратце обсудили, как культура влияет на работу верхума. Напомню, что в этой книге культура понимается как совокупность мемов, свойственная тому или иному социуму. Среди этих мемов особое место занимают мемы-институты, которые определяют социальные роли, правила взаимодействия, цели и ценности людей. Этот комплекс институтов вместе с комплексом информационных технологий образуют культурный уклад социума — активную часть его культуры. В сущности, культурный уклад — это именно то, что превращает группу людей в социум, способный мыслить. Уклады разных социумов могут сильно различаться, поэтому их верхумы мыслят по-разному.

В этом верхумы похожи на людей. Мозг каждого человека уникален благодаря особенностям генетики и воспитания. Отсюда и психические различия людей. Принято считать, что все люди разные — у каждого свой характер, темперамент, образ мыслей. Однако учёные не оставляют попыток их типизировать. Наверное, самая известная и самая древняя типология — это деление людей на сангвиников, флегматиков, меланхоликов и холериков. Её приписывают ещё Гиппократу и Галену, хотя современная наука в этой типологии сомневается и предлагает множество других[104].

Верхумы тоже можно типизировать по характеру мышления. Я расскажу о четырёх типах мышления верхума. Но хочу сразу предупредить, что они, как и психотипы людей, в чистом виде практически не встречаются. Мышление любого реального верхума, как правило, сочетает в себе черты, свойственные разным типам.

Как вы уже догадались, каждый тип мышления верхума связан со специфическим культурным укладом. В шестой главе мы поговорим о том, откуда взялись эти типы мышления и культурные уклады, а в этой главе я их просто опишу. И начнём мы с самого жёсткого типа, который можно обозначить словом “подчинение”.

Представьте, что ваша страна ведёт войну и вы попали под мобилизацию. Вас посылают на передовую — убивать других людей и рисковать собственной жизнью. Всё ваше нутро против. Но с командиром шутки плохи. Он грозит трибуналом, тюрьмой, а то и расстрелом на месте. Ваши действия?

Ладно, не отвечайте. Вопрос бестактный. Возьмём менее драматичную ситуацию. Ваш начальник поручил вам бессмысленную работу. И спорить с ним бесполезно: его это только рассердит. Хочешь не хочешь, а приходится подчиняться мему, спущенному сверху. Каждый из нас сталкивается с бесчисленным множеством подобных ситуаций. Мы повинуемся указаниям начальников и полицейских, исполняем законы, платим налоги и штрафы. Эти ситуации настолько обыденны, что мы даже не расцениваем их как подчинение. Хотя по сути это и есть подчинение наших действий чужим мемам, навязанным извне.

Подчинение чужим мемам часто происходит даже без нашего ведома. Помните вопрос, который я задавал в первой главе? “Кто управляет кораблём?” Ответ был “верхум”, то есть коллективный разум капитана, судовладельца, штурмана, рулевого и других людей, которые определяют цели плавания, прокладывают курс и ведут судно в соответствии с ним. Таких людей, ну предположим, десяток, а в команде ещё минимум 20 матросов и механиков, а также судовой врач, радист и кок. Их мнения по поводу прокладки курса никто не спрашивает. Решения, которые принимаются на мостике, до них часто не доходят, потому что могут быть реализованы и без них. По приказу капитана корабль просто поворачивает на несколько градусов. И вся команда вместе с кораблём следует новым курсом, о том даже не догадываясь. У большинства людей нет никакой возможности противостоять руководящим мемам верхума.

Согласитесь, это очень похоже на то, как действует человеческий организм под руководством разума. Какая-то группа клеток в мозгу принимает решение, скажем, пойти в кино с подругой на вечерний сеанс. Это решение подавляет несмелые протесты других нейронных модулей вроде: дома дела не сделаны, надо бы перекусить, завтра рано вставать… И весь организм снимается с места и шагает в кино, увлекая с собой и те нейроны, которые протестовали, и те нейроны, которые вообще не в курсе происходящего. А что им ещё делать? Они встроены в организм, у которого всего две ноги. И если эти два актуатора шагают в кино, то приходится всем ста миллиардам нейронов идти в кино на вечерний сеанс.

У корабля, как и у человеческого организма, есть собственные актуаторы — двигатели, винты, рули. Если эти актуаторы нормально работают, то о большинстве членов экипажа можно не вспоминать. Однако в трудных ситуациях — во время шторма, поломки двигателя или сложной швартовки — возникает нужда в актуаторах всех людей, входящих в команду. Каждая пара рук и ног на счету. Обмен мемами резко ускоряется. С мостика на палубу и в машинное отделение идёт поток приказов, а в обратную сторону — информация о выполнении команд, состоянии систем и нештатных ситуациях. Причём от каждого человека в первую очередь требуется быстрое и точное подчинение руководящим мемам.

На подчинении чужим мемам строится работа очень многих верхумов. Самый простой пример — семья с маленькими детьми. Само собой разумеется, несмышлёные дети должны выполнять указания родителей. А если они отказываются, то их уговаривают, отчитывают или даже заставляют подчиниться. Адвокаты, прокуроры, свидетели, подсудимые — все участники судебного процесса должны подчиняться требованиям судьи. А вступивший в силу приговор суда — это мем, обязательный для исполнения всеми сторонами судебного процесса. Армия целиком построена на подчинении. В её уставе записано, что обсуждение приказа недопустимо, а неисполнение приказа командира является преступлением против военной службы[105]. В крупных корпорациях неисполнение приказов начальства, может, и не считается преступлением, но их тоже лучше не обсуждать. Вся пирамида государственной власти — это верхум, работа которого строится на подчинении. От чиновников ждут, что они будут проводить в жизнь идеи вышестоящих органов. А законы страны, принимаемые на самом верху, обязательны для всех граждан.

Не нужно представлять работу подобных верхумов как сплошной поток мемов сверху вниз. Для их нормальной работы необходимо, чтобы родители заботились о благе детей, командиры — о благе солдат, а законодатели — о благе граждан. Механизм подчинения функционирует из рук вон плохо, если руководители не учитывают мнения и нужды исполнителей их воли. Поэтому снизу вверх тоже идёт поток мемов. Правда, эти мемы не обязательны для начальников. Смысл культуры подчинения в том, что внутри социума выделяется подсистема, которая решает за всех, а остальные члены социума принимают участие в работе верхума пассивно. Их роль сводится к информированию руководителей и исполнению руководящих мемов.

Мне это напоминает работу сети нейронов в теле человека. В ней выделяют центральную и периферическую нервные системы. Центральная нервная система состоит из головного и спинного мозга. Это, если так можно выразиться, думательная часть. Она анализирует и запоминает информацию. Она принимает решения. Периферическая нервная система, также состоящая из миллиардов нейронов, собирает информацию от сенсоров тела и отправляет её в мозг. Она же передаёт управляющую информацию от головного и спинного мозга к актуаторам, то есть исполняет решения центральной нервной системы. Центральная и периферическая нервные системы не могут работать друг без друга, но их роли неравноценны. Центральная нервная система — как бы начальник, а периферическая нервная система — подчинённый.

Руководящая подсистема верхума в предельном варианте может состоять всего из одного человека, эдакого суперначальника, который решает всё за всех. Тут в памяти всплывает знаменитая фраза Людовика XIV “государство — это я”. Но даже всемогущий “король-солнце” был не в состоянии управлять Францией единолично. Ни одному человеку не под силу переваривать такой объём информации. Под Людовиком, естественно, функционировала мощная пирамида из офицеров и чиновников, с которой он вынужден был делиться властью. Причём на каждом уровне такой пирамиды отношения начальника и подчинённого воспроизводятся. Подчинённый должен выполнять указания начальника, но при этом сам является начальником для тех, кто стоит на служебной лестнице ниже его. Так устроена руководящая подсистема любого сложного верхума, основанного на подчинении. Возьмите руководство крупным предприятием, церковной епархией или воинской частью — везде вы обнаружите иерархию управленцев, которые делят между собой бремя принятия решений.

Работа бюрократической пирамиды мне знакома не понаслышке. В начале девяностых я успел послужить в мэрии Москвы на довольно высокой должности[106]. Что я там делал? Одно из моих дел вы видите на рисунке (илл. 3-07)[107]. По моему проекту было изменено административно-территориальное деление Москвы.

Илл. 3-07. Двухуровневое административно-территориальное деление Москвы по состоянию на 2010 год (проект 1991 года с последующими уточнениями).

В 1991 году после подавления августовского путча развалился Советский Союз, и в России начались лихорадочные реформы. В сентябре буквально за несколько дней была реализована схема нового территориального деления Москвы, которую я предложил мэру Москвы Гавриилу Попову ещё весной. Мой проект никак не был связан ни с путчем, ни с развалом Советского Союза. Предвидеть их я не мог. Но я видел, что старая схема управления Москвой неэффективна. 10-миллионная Москва была разделена на 33 района. С одной стороны, районные органы управления были страшно перегружены работой, потому что по факту руководили городами размером с Тверь. С другой стороны, районов было слишком много, чтобы мэрия Москвы успевала вникать в проблемы каждого. Я предложил районы разукрупнить и сгруппировать в 10 округов. Собственно, так и было сделано. В 1991 году в Москве появились 10 административных округов, а под ними — больше 120 муниципальных районов.

Я надеялся, что разукрупнение районов приблизит местное самоуправление к земле и сделает систему управления Москвой менее бюрократической. Но вышло наоборот. Реформируя административно-территориальное деление, власти Москвы полностью упразднили местное самоуправление на уровне районов. Мэрия назначила во главе округов префектов, а префекты поставили во главе районов супрефектов. Полное подчинение всех чиновников по вертикали, и никакого участия жителей в управлении. Когда я понял, что моя первоначальная идея полностью извращена, я просто ушёл из мэрии.

Но до своего ухода я вдоволь насмотрелся на работу верхума мэрии изнутри. О да! Это впечатляет. В мэрии Москвы работают около 20 тысяч чиновников, распределённых по десяткам департаментов, инспекций, комитетов, префектур и управ. Они подчинены соответствующим начальникам, а те — министрам правительства Москвы и заместителям мэра. Во главе всей пирамиды стоит мэр. Армия московских чиновников генерирует тысячи и тысячи руководящих мемов, которые оформлены указами, законами, постановлениями, распоряжениями, приказами и протоколами[108]. Все эти мемы командуют, предписывают и принуждают. Они обязательны для нижестоящих чиновников и жителей города.

Справедливости ради надо отдать должное этой системе. Руководящие мемы, которые генерирует мэрия Москвы, — не просто прихоть начальников. При подготовке распоряжения или постановления оно, как правило, согласовывается с чиновниками и органами управления, которым придётся его реализовывать. Это неплохая страховка от того, что указание начальника окажется неисполнимым. А ещё нередко бывает, что исполнитель сам готовит приказ, который ему же потом и спустят. Так заведено, что в этой огромной бюрократической машине всё построено на механизме подчинения. Даже когда инициатива идёт снизу, она должна маскироваться под указание, полученное сверху. Я не раз наблюдал, как чиновник, который хотел чего-то добиться для дела или для себя лично, организовывал нужное ему решение вышестоящего начальника.

И всё же, когда находишься внутри этой огромной машины по производству мемов, не оставляет ощущение, что она неподвластна воле каждого конкретного человека. Да, отдельный чиновник может повлиять на решение, которое эта машина принимает. Но это решение необходимо согласовать с другими чиновниками и обосновать другими руководящими мемами. Если вы откроете любой из руководящих документов, выпускаемых городскими властями, то почти наверняка обнаружите, что он начинается со слов “в соответствии”. Каждое новое решение должно опираться на законы, кодексы, распоряжения и другие решения, принятые ранее и желательно вышестоящей инстанцией.

Многие бюрократические машины включают в себя коллегиальные органы управления. Например, в составе московских властей это Московская городская дума и правительство Москвы. Подобные коллегиальные органы, как и единоличные руководители, “решают за всех”. Но только свои руководящие мемы они вырабатывают коллективно. На первый взгляд кажется, что культура подчинения на коллегиальные органы не распространяется. Но это только на первый взгляд. Во-первых, на их решения накладываются те же ограничения, что и на решения единоличных руководителей. Они должны “опираться и соответствовать”. Во-вторых, перед коллегиальными органами встаёт проблема, неразрешимая без механизма подчинения.

У людей, принимающих коллективное решение, могут быть разные мнения, а решение должно быть для всех обязательным. Эта проблема всплывает каждый раз, когда часть социума пытается думать за всех. Стандартный способ её решения — голосование. Чтобы принять обязательное для всех решение, голосуют и парламент, и кабинет министров, и коллегия судей, и учёный совет, и олимпийский комитет, и совет директоров акционерного общества. Правила голосования могут различаться. Где-то один человек — один голос, а где-то у разных людей разное число голосов. В одних случаях кворум важен, в других — нет. Одни решения принимаются простым большинством, другие — квалифицированным. Но во всех случаях те, кто проиграл голосование, должны подчиниться воле победивших. Принятое решение становится обязательным не только для тех, кто за него голосовал, но и для тех, кто был против, а также для всех, на кого оно распространяется. Голосование — это своего рода силовой приём. Классический вариант механизма подчинения.

Естественно, возникает вопрос: что превращает массу людей в согласованно работающую машину, которая генерирует и навязывает руководящие мемы? Ответ на этот вопрос мы уже знаем из предыдущей главы. Механизм подчинения поддерживается культурным укладом социума.

К примеру, в Москве действует “Устав города Москвы”, в котором прописаны основные органы управления, порядок их создания и взаимоотношений. В городском законе “О Правительстве Москвы” определены полномочия московского правительства, а “Регламент Правительства Москвы” разъясняет, как надо готовить решения правительства и в каком порядке голосовать. Сотни аналогичных документов определяют цели и порядок работы других органов управления — департаментов, комитетов, инспекций, префектур и управ. А ещё есть штатные расписания, в которых закреплены социальные роли тысяч чиновников, а также должностные инструкции, определяющие их функции.

Но даже весь этот грандиозный ворох документов не исчерпывает многообразия институтов, образующих культурный уклад. Ведь существуют ещё и неписаные правила. И поверьте опытному бюрократу — их не меньше, чем писаных. Культура подчинения — это мощная идеология, основанная на чинопочитании и карьерных ценностях. Она управляет людьми исподволь, как бы изнутри.

Верхумы, основанные на культуре подчинения, есть повсюду. Их можно встретить не только в государственном управлении, но и в бизнесе, и в спорте, и в искусстве, и в образовании. Я уже не говорю об армии, полиции и ФСБ. И то, что они так широко распространены, не вызывает удивления, ведь у них есть очевидное преимущество. Культура подчинения поддерживает не только выработку решений верхума, но и их реализацию. У человека, погружённого в эту культуру, вырабатывается привычка подчиняться мемам, спущенным сверху. Вот почему мы можем пыхтеть и возмущаться, но всё равно следуем указаниям начальников и соблюдаем государственные законы. По крайней мере, в большинстве случаев.

Да, верхумы, основанные на культуре подчинения, обладают железной волей. Они умеют навязывать свои мемы, подавляя сопротивление людей. Работа таких верхумов могла бы быть очень эффективной, если бы не очевидные изъяны.

Во-первых, такие верхумы ленивы. Они думают медленно. Мы все это чувствуем и часто ругаем их за проволочки. Но ускорить их работу мешает сложная иерархия, многочисленные правила и жёсткие ограничения, без которых механизм подчинения вообще не работает. А ещё в таких верхумах люди слабо мотивированы. Они заинтересованы не столько в успехе общего дела, сколько в выпячивании своих заслуг и утаивании своих промахов. Бюрократы “тянут резину” и искажают информацию, за что мы их и называем бюрократами.

Во-вторых, культура подчинения располагает к злоупотреблениям. Подчинённые имеют возможность манипулировать начальниками, а начальники — пользоваться своей властью в личных интересах. Коррупция — почти неизбежный спутник культуры подчинения. Она искажает мышление верхума и снижает его эффективность.

В-третьих, только маленькие дети готовы безропотно подчиняться приказам родителей. И то не всегда. Подростку почти невозможно смириться с тем, что родители им всё время командуют. Взрослея, дети мечтают о равенстве, и механизм подчинения в семье перестаёт работать. Этот риск есть в любом социуме, где господствует мем-институт “я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак”. У взрослых людей рано или поздно возникает вопрос: почему именно этот человек стал начальником? И почему он за нас всё решает? Когда внутри социума выделяется подсистема, которая думает за всех, масса людей отрезается от принятия решений. Даже внутри руководящей подсистемы у людей часто возникает чувство, что они не могут повлиять на работу бюрократической машины. Ощущение несправедливости механизма подчинения расшатывает его и делает работу верхума неустойчивой.

По всем этим соображениям культура подчинения мне лично претит. Я стараюсь как можно меньше пересекаться с верхумами, основанными на подчинении. И, уйдя из Московской мэрии, я больше никогда не работал в структурах государственной власти.

Верхум и культура доверия

Много лет назад Соломон Аш провёл эксперимент, который вошёл в учебники по социальной психологии[109]. Он сажал в ряд 7 человек и показывал им по очереди картинку — примерно такую, как на рисунке (илл. 3-08). Каждый человек, увидев картинку, должен был сказать, какой из трёх отрезков справа равен по длине отрезку слева.

Илл. 3-08

Эксперимент был с секретом. Из семерых участников испытуемым был только один. Остальные — “подсадные утки”. Испытуемого сажали шестым, то есть до него пятеро уже успевали высказать своё мнение. В какой-то момент эти пятеро по предварительному уговору с экспериментатором начинали давать очевидно неправильные, но одинаковые ответы. Например, в ситуации, как на рисунке, они могли единодушно заявить, что эталону равен отрезок 3, хотя невооружённым глазом видно, что правильный ответ — отрезок 2. И что же? Три четверти испытуемых хотя бы один раз, но уступали общему мнению. Вопреки очевидности.

Эксперимент Аша взбудоражил учёных. Его повторяли в разных вариантах и всякий раз получали сходные результаты. В принципе, эксперимент можно было бы и не повторять, а просто понаблюдать за тем, как меняется мода. Скажем, на джинсы. Были времена, когда было принято носить джинсы прямого покроя, и их носили все. Потом модными стали клёши, потом все перешли на бананы. Потом, я уже не помню, в каком порядке, чередовались варёные и рваные, облегающие и свободные, с низкой посадкой и с высокой, и снова клёши, и снова бананы. Что заставляет людей поступать как все? В быту к таким ситуациям применяют обидное слово “конформизм”. В науке предпочитают более нейтральный термин “конформность”. А результаты Аша часто объясняют тем, что испытуемый ломается под давлением большинства.

Но давайте присмотримся к этому эксперименту внимательней. Действительно ли большинство там давит на испытуемого подобно тому, как командир давит на солдата или начальник на подчинённого? Испытуемому ничего не угрожает. Его не ругают и не штрафуют за неправильный ответ. Его ничто не связывает с остальными участниками эксперимента. Он совершенно свободен в своём выборе[110]. Так что же происходит? Я бы дал такую интерпретацию. Когда человек почему-то не уверен в правильности своего решения, он может прибегнуть к незамысловатой стратегии — доверить решение другим людям. Причина неуверенности может быть любая. Например, проблема слишком сложна, или человек боится ошибиться, или видит, что с ним кто-то не согласен, или проблема не стоит того, чтобы принимать её всерьёз, или человеку просто лень думать. Делегируя своё право решать другим людям, человек элементарно экономит усилия. В эксперименте Аша как раз это и происходит. Если уверенности в правильном ответе нет, то почему бы не довериться мнению большинства?

Доверяться мнению большинства — во многих случаях хорошая стратегия. Почему это так, мы разберёмся позднее. А пока я хочу отметить, что человек вообще склонен доверять как отдельным людям, так и их группам. И когда культурный уклад располагает к доверию, мышление верхума приобретает особый характер и размах.

Естественно, мы доверяем своим друзьям. Мы знаем их лично. Кому же доверять, как не им? Мы возьмёмся за новую книгу или пойдём смотреть новый фильм с гораздо большей вероятностью, если их рекомендовал друг. А если дружеских рекомендаций несколько, то шансы книги или фильма становятся почти стопроцентными. Сети друзей — это торные пути распространения мемов.

А знаете ли вы, что у большинства людей друзей меньше, чем у их друзей? Скорее всего, и у вас число друзей меньше, чем среднее число друзей у ваших друзей. Этот эффект называется парадоксом дружбы[111]. Социологи и психологи обнаружили его ещё до того, как появился интернет, изучая дружбу подростков в школьных классах. А в социальных сетях парадокс дружбы, по идее, должен проявляться ещё ярче. Со всей своей дотошностью я решил это проверить. Для чистоты эксперимента мне нужен был человек, у которого в соцсетях достаточно много друзей. В результате от моей дотошности пострадала жена. Я уговорил её посчитать число подписчиков в инстаграме у тех её знакомых, на которых она подписана сама. И парадокс сработал — среднее число их подписчиков оказалось вдвое больше, чем у неё. Тут нет особой загадки. Парадокс дружбы просто отражает тот факт, что у разных людей разное число друзей.

Посмотрите на рисунок (илл. 3-09). На нём изображена абстрактная человеческая сеть[112]. Чтобы сделать её чуть менее абстрактной, я дал каждому узлу этой сети человеческое имя. В каждом кружочке проставлено число друзей человека и рядом в скобках — среднее число друзей у его друзей. Кружочки людей, у которых друзей меньше, чем у их друзей, я покрасил в красный цвет. Их оказалось подавляющее большинство — 14. И только 3 человека могут похвалиться обратным соотношением. Их кружочки я сделал зелёными. Вот вам наглядное проявление парадокса дружбы.

Илл. 3-09. Пример человеческой сети. В каждом кружке указаны число друзей человека и среднее число друзей у его друзей (в скобках). Размер кружка отражает степень влиятельности человека.

Как будут двигаться мемы по такой сети? Предположим, Боря (крайний справа) что-то придумал или узнал. Он может поделиться новым мемом только с Иваном и Стасом. Очевидно, что у Эллы гораздо больше возможностей распространять информацию, ведь у неё друзей целых семь. Она занимает в этой сети более центральное место, поэтому её мнение играет бóльшую роль, чем мнение Бори. У Макса меньше друзей, чем у Эллы, но в его положении есть другое преимущество. У его друзей больше друзей, чем у друзей Эллы. Поэтому Макс более влиятелен[113]. Степень влиятельности людей в этой сети я обозначил размером кружка. Обратите внимание, что у Нины собственных друзей всего двое, но она весьма влиятельна, поскольку у неё влиятельные друзья.

Эта схема буквально на пальцах разъясняет, как конфигурация связей в человеческих сетях влияет на распространение мемов. Мы видим нескольких потенциальных лидеров, от мнения которых может зависеть выбор всего верхума. Разумеется, лидерами мнений, или инфлюенсерами, становятся не только благодаря уникальному положению в сети. Но уж если человек занял центральное место, то одно только это помогает ему набирать всё новых и новых последователей. Почему? Ну хотя бы потому, что вы с большей вероятностью наткнётесь в сети на широко цитируемого человека, чем на малоизвестного. Центральность порождает центральность[114]. В результате самыми влиятельными могут стать не самые достойные люди. Хотя среди лидеров мнений довольно много людей действительно достойных доверия.

Но что такое “достойный доверия”? На этот простой вопрос ответить не так-то легко. Культурный уклад, поддерживающий систему доверия в обществе, гораздо менее формализован, чем уклад социума, построенного на подчинении. Его институты не прописаны в законах или учредительных документах. И тем не менее в этом укладе просматриваются вполне определённые социальные роли и правила взаимодействия. Причём люди начинают постигать эти роли и правила с первых месяцев жизни.

Разумеется, малые дети доверяют родителям. Эти социальные роли незыблемы. Но эксперименты показывают, что дело не только в родстве. Уже годовалый ребёнок понимает, что такое старшинство, и ориентируется на всех, кто старше по возрасту. Если он сталкивается с незнакомой вещью, то инстинктивно оглядывается на взрослого. Испуг на лице взрослого останавливает ребёнка, а улыбка поощряет к изучению новой игрушки. Причём реакция незнакомого человека значит для ребёнка даже больше, чем реакция его мамы[115]. Взрослея, дети продолжают перенимать мемы у тех, кто старше, и особенно охотно — у старших детей и подростков.

Доверие к старшим не абсолютно даже в раннем возрасте. Оно имеет свои ограничения и нюансы. Об этом говорит ещё один изящный эксперимент. Дети 14 месяцев от роду наблюдали, как взрослый человек включал лампу, дотрагиваясь до неё головой. Потом, когда им давали возможность зажечь лампу самостоятельно, они, доверяясь старшему, тоже применяли голову. Но не всегда. Если у взрослого были чем-то заняты руки, дети копировали его странные действия гораздо реже. Они предпочитали просто включать свет рукой. Очевидно, дети делали вывод, что взрослый зажигает лампу головой только потому, что не может сделать это руками[116]. Но самое интересное даже не это. Дальнейшие эксперименты показали, что дети с большей вероятностью зажигают лампу головой, когда пример им показывает взрослый, говорящий на знакомом языке. Даже если у него заняты руки и даже если он несёт на знакомом языке полную чушь[117].

В таком поведении детей проявляется ещё одна особенность культуры доверия. Люди с детства начинают всех делить на своих и чужих, предпочитая перенимать мемы у своих. А свой — это тот, кто чем-то на тебя похож. Скажем, если он того же пола, той же расы или говорит на том же языке. Эта культурная установка подтверждена многими экспериментами и наблюдениями. Например, одно из таких исследований было посвящено успеваемости американских студентов, принадлежащих к этническим меньшинствам — коренным американцам, афроамериканцам и выходцам из Латинской Америки. Обнаружилось, что этническая принадлежность преподавателей существенно влияет на успехи учащихся. Студенты учатся охотнее и лучше усваивают знания, если их преподаватель принадлежит к той же этнической группе, что и они сами[118].

Доверять людям, похожим на тебя, — во многих случаях эффективная стратегия. К примеру, это помогает детям подготовиться к социальным ролям, которые им уготованы в будущем. Девочка извлечёт гораздо больше пользы, подражая матери, нежели отцу, если во взрослой жизни ей тоже предстоит стать матерью. Однако на слепом подражании “своим” далеко не уедешь. “Свои” легко могут научить плохому. Поэтому люди уже с детства осваивают более изощрённые институты доверия. Они стремятся перенимать мемы не у всех подряд, а у лучших.

Правило хорошее, но не всегда работает. Ведь нужно уметь определять, кто лучше. Иногда лучшие модели для подражания видны невооружённым глазом. Их можно выявить по критерию успеха. Например, молодым охотникам имеет смысл учиться у самого добычливого охотника племени, а молодым трейдерам — у коллеги, который больше всех зарабатывает на бирже. Но гораздо чаще измерить успех не удаётся. И тогда люди склонны выбирать себе модель для подражания, ориентируясь на компетентность и мастерство потенциального учителя. Увы, и такое правило нередко даёт сбои. Ученику, который сам некомпетентен, трудно оценить компетентность учителя. К тому же хороший мастер может оказаться плохим учителем.

Как же обойти все эти трудности? Тут помогает ещё один институт из арсенала культуры доверия. При выборе модели для подражания люди часто ориентируются на престиж. Человек обладает престижем, если, по мнению многих людей, он достоин уважения. Такого человека легко вычислить по тому, как к нему относятся окружающие. Ему оказывают знаки внимания, чаще дают высказаться и прислушиваются к его мнению. Любой из нас намётанным глазом приметит такого человека и сделает простой вывод: если другие люди его уважают, значит, есть за что.

Испытуемые в эксперименте Аша следовали мнению большинства, когда сомневались в собственном выборе. Ровно так же поступаем и мы, ориентируясь на престиж. Не зная наверняка, кто достоин нашего доверия, мы следуем примеру других людей. Если они проявляют к кому-то уважение, то и мы доверимся ему с большей вероятностью. Ориентируясь на престиж, мы как бы передоверяем другим людям своё решение, кому следует доверять. Разумеется, в ситуации, когда все передоверяют друг другу свои решения, престиж вполне может оказаться дутым. Что, собственно, мы и наблюдаем на примере многих звёзд кино, телевидения и интернета.

На протяжении всего периода взросления, а может, и всю жизнь человек осваивает институты культуры доверия. Он учится общаться с людьми в разных социальных ролях, оценивая, насколько достойны доверия родители и друзья, инфлюенсеры и преподаватели, руководители и сослуживцы, успешные профессионалы и признанные авторитеты, авторы книг и фильмов, старшие и младшие, свои и чужие. Он всё лучше понимает, кому и в какой ситуации можно доверять, а кому — нет.

У меня есть сильное подозрение, что мой беглый обзор институтов, свойственных культуре доверия, привёл вас в некоторое замешательство. Социальные роли вроде и определены, но как-то нечётко. Правил много, и они действуют, но не всегда и не везде. Состоящий из подобных ролей и правил уклад выглядит каким-то путаным и зыбким. Но я вас уверяю — он вполне надёжен и необыкновенно продуктивен. Именно ему мы обязаны почти всеми своими знаниями. Ведь основной объём наших знаний мы получаем от других людей или из источников, наполняемых другими людьми. И мы принимаем эту информацию на веру.

А ещё верхум, основанный на культуре доверия, обладает потрясающим свойством. Он креативен. Культура доверия позволяет верхуму совершать открытия и порождать сложнейшие технологии, комбинируя знания.

Знаете ли вы, кто изобрёл электрическую лампочку? В Америке создателем лампы накаливания принято считать Томаса Эдисона, в России — Александра Лодыгина. Но на то же почётное звание могут претендовать и изобретатели из многих других стран — Великобритании, Германии, Венгрии, Италии, Франции, Канады, Бельгии. Если вы заглянете в Википедию на английском или русском языке, то обнаружите там длинные списки изобретателей лампы накаливания. Причём эти списки совпадают лишь частично. Процесс изобретения электрической лампочки длился больше ста лет. В нём принимали участие десятки разных людей. Кто-то для получения света начал пропускать ток через угольные нити, кто-то — через керамические, кто-то — через вольфрамовые. Кто-то поместил нить в стеклянную колбу и откачал из неё воздух, кто-то предложил наполнять колбу аргоном, кто-то придумал плавкий предохранитель, кто-то стандартизовал цоколи. По сути, лампа накаливания — это не одно изобретение, а сложный мем-комплекс, созданный совместными усилиями многих людей.

Обратите внимание, что многочисленные изобретатели электрической лампочки жили в разных странах и в разное время. Большинство из них даже не знали друг о друге. Но они видели результаты чужих трудов, пользовались чужими находками, и каждый вносил в общий мем-комплекс свои новшества. Если бы любой из них попытался изобрести электрическую лампочку с нуля, ему понадобилась бы не одна человеческая жизнь. А начать ему пришлось бы с разработки электрических батарей и освоения искусства стеклодува. Это — задача нечеловеческого масштаба. Она по плечу разве что верхуму.

Верхум — вот истинный изобретатель электрической лампочки. И ключевую роль в создании подобных сложных технологий играет культура доверия, которая позволяет комбинировать и аккумулировать полезные мемы, даже когда участники общего процесса не знакомы друг с другом. Достаточно того, что люди имеют доступ к полезной информации и доверяют ей. В следующих главах мы ещё не раз убедимся, что верхум, основанный на культуре доверия, отлично работает как генератор новых знаний и технологий.

Культура доверия способна согласовывать мнения разных людей и вырабатывать общую точку зрения. Когда вы впервые услышали о глобальном потеплении? Наверное, довольно давно. Но сначала оно почти никого не волновало. Это была всего-навсего идея нескольких учёных. Потом ею озаботились экоактивисты. Со временем об этой идее стали всё чаще вспоминать журналисты и деятели искусства. Вокруг неё образовались общественные движения и политические партии. А сейчас мем глобального изменения климата распространился настолько, что стал влиять на политику целых государств, технологические тренды и перспективы мировой экономики. Заметьте, что подавляющее большинство политиков, бизнесменов, инженеров и обычных людей по-прежнему не знакомы с трудами учёных, забивших тревогу. Они не знают всех научных аргументов “за” и “против”. Они не в состоянии оценить скорость и опасность процесса. Но они доверяют мнению своих друзей и инфлюенсеров.

Так верхум, построенный на доверии, выковывает общественное мнение. И оно становится реальной силой. Иеремия Бентам ещё двести лет назад доказывал, что суд общественного мнения — это единственное, что удерживает власть от злоупотреблений и заставляет её действовать на благо общества[119]. Возможно, он несколько преувеличивал, но суть механизма передал точно. Все современные политики озабочены тем, как они выглядят в глазах общественного мнения. Даже диктаторы оглядываются на свои рейтинги.

Культура доверия проявляется в самых разных формах. Но у всех верхумов, построенных на доверии, можно заметить общие черты. Они обладают очень живым мышлением. В отличие от бюрократических машин, верхумы, основанные на культуре доверия, думают быстро и охотно. Они способны моментально подхватить любой интересный мем и очень быстро его распространить. Именно так работают соцсети, большие семьи или сообщества учёных.

Однако у быстроты мышления есть оборотная сторона. Верхумы, построенные на доверии, часто страдают, если так можно выразиться, синдромом дефицита внимания и гиперактивности. Врачи часто ставят диагноз СДВГ современным подросткам, которые не могут долго концентрироваться на одном предмете. А ещё такие дети бывают импульсивными, беспечными и легкомысленными. Они порой не могут предсказать опасные последствия своих решений и подвергают себя риску. Увы, почти теми же словами можно описать мышление верхума, построенного исключительно на доверии. Даже слово “легкомысленность” здесь уместно. Как ещё можно назвать кульбиты общественного мнения, которые мы то и дело наблюдаем? Сегодня человека превозносят до небес, а завтра ровняют с землёй. Сегодня в глазах общества война — это бессмысленная бойня, а завтра — патриотический долг.

Несмотря на свою “ветреность”, верхумы, основанные на культуре доверия, очень плодотворны. Они развивают новые технологии, вырабатывают общественное мнение и решают многие проблемы без насилия и голосования. Мы должны быть благодарны культуре доверия за производство и распространение подавляющего большинства мемов, которыми пользуемся. Ведь именно благодаря доверию к взрослым дети усваивают значения слов, моральные ценности и общественные порядки. И благодаря доверию друг к другу взрослые получают доступ к бесчисленному множеству новостей, слухов, авторитетных мнений, научных знаний, лайфхаков и прочих мемов, наполняющих нашу жизнь.

Верхум и культура обмена

Годы моей учёбы пришлись на советское время. Тогда всё образование было бесплатным и порядки в университете были почти такими же, как в школе. И там и там ты был в полном подчинении у преподавателя, который лучше знал, чему тебя учить. Я был уже на втором курсе МГУ, когда до меня дошли слухи, что на Западе университеты устроены по-другому. Там можно было выбирать курсы по собственному усмотрению. Это меня так возбудило, что я получил в ректорате специальное разрешение на учёбу по индивидуальному учебному плану. Мне, студенту географического факультета, позволили взять несколько курсов на другом факультете — экономическом. Это было страшно интересно, но изматывало. Порой в сессию приходилось вместо пяти сдавать десять экзаменов. Впрочем, такие чудаки, как я, в то время были наперечёт. Нормальные студенты от спущенной сверху программы обучения не отклонялись.

Лишь много лет спустя я нашёл объяснение, почему советские университеты разительно отличались от западных. Советская система образования традиционно воспроизводила модель планового хозяйства. Преподаватель — начальник, студент — подчинённый. На Западе традиция была другая и шла из глубины веков. Старейшим в мире считается Болонский университет. Ему почти тысяча лет. И уже в то время он был организован не как диктатура профессоров, а как корпорация студентов. Получать знания коллективно было дешевле, чем на индивидуальных занятиях. Поэтому студенты собирались вместе и скидывались, чтобы оплатить услуги преподавателей. Иначе говоря, первый университет был основан на обмене знаний на деньги. Кто платил, тот и выбирал, чему и у кого учиться. Современные западные университеты устроены несколько иначе, но свобода выбора курсов осталась.

Обмен знаний на деньги — это проявление более общей культуры, культуры обмена. Она не похожа ни на культуру подчинения, где мемы навязываются сверху, ни на культуру доверия, где мемы свободно перемещаются от человека к человеку. Здесь у мемов появляется цена. Люди готовы покупать мемы, если считают их полезными.

В современном мире торговля мемами резко расширилась благодаря интернету. Мы покупаем образовательные курсы, онлайн-услуги, софт, книги, фильмы, музыку, игры, всяческие мобильные приложения. А если и не покупаем, то платим за подписку. Даже когда с нас не требуют денег, мы, скорее всего, расплачиваемся натурой, например, тем, что смотрим рекламу. Бывают и совсем скрытые от глаз способы обмена мемов на деньги. Какая-нибудь интернет-платформа может предоставлять нам контент бесплатно, но при этом зарабатывать на продаже наших персональных данных.

Лично я за максимальную свободу информации. Мне как активному потребителю контента хотелось бы, чтобы он был бесплатным. С другой стороны, в последние годы я в основном зарабатываю тем, что произвожу и продаю контент — спектакли, мультфильмы, музыку, стихи, сценарии, книги. И это не лицемерие, а скорее конфликт интересов. Боюсь, потребитель и производитель мемов во мне никогда не договорятся.

Каким бы пиратом я ни был в душе, приходится признать, что рынок мемов — это сила. Он стимулирует производителей контента делать то, на что есть спрос. Он сталкивает их в конкурентной борьбе, и от этого полезные мемы становятся дешевле и качественнее. Рынок позволяет создавать такие грандиозные мем-комплексы, как операционная система Windows, киноэпопея “Звёздные войны” или картографическая платформа Google maps. Рынок умеет эффективно продвигать мемы. Если бы не маркетинг и реклама, о многих мы бы и не узнали. Рынок вовлекает в производство мемов многочисленные таланты и огромные деньги. Это своего рода турбонаддув для работы верхума.

Успех рыночных механизмов связан с тем, что рынок проявляет ценность мемов. Их становится выгодно производить и распространять. Но точно так же рынок проявляет ценность любых других товаров, услуг и ресурсов. Когда вы торгуетесь на базаре с продавцом черешни, выясняется ценность черешни. Когда вы нанимаетесь на работу и договариваетесь о зарплате, определяется ценность вашего труда. Когда вы берёте в банке ссуду и соглашаетесь с процентами, вы подтверждаете ценность кредита.

Ценность — это мем, который возникает в процессе обмена одного блага на другое. Если сапожник меняет пару сапог на козу, которую привёл на рынок крестьянин, оба узнают ценность своих продуктов. Ценность пары сапог измеряется одной козой, ценность козы — парой сапог. В современном мире натуральный обмен — редкость. Мы предпочитаем пользоваться деньгами. Этот универсальный товар позволяет сравнивать ценность всего, чем только могут меняться люди. Через деньги мем ценности находит своё выражение.

Здесь я должен дать краткое пояснение. Когда-то русские копейки можно было превратить в медь, английские стерлинги — в серебро, а испанские дублоны — в золото. И металл имел собственную ценность. В современном мире у денег собственной ценности почти нет. Особенно у тех, что существуют в виде записей на электронных счетах. Деньги отражают лишь ценность благ, которые на них можно купить. А теперь давайте вспомним, что такое мем. Мем — это идея, существующая вне человеческого мозга. Чтобы передавать друг другу мемы, люди пользуются словами, жестами, рисунками, подарками и прочими символами. К примеру, смысл слова — это мем, а само сказанное или написанное слово — это символ мема. Ровно так же соотносятся ценность и деньги. Ценность — мем, а деньги — символ этого мема. Расплачиваясь деньгами, люди передают друг другу символы, удостоверяющие, что такое-то количество единиц ценности перешло из рук в руки. В такой системе координат цена товара — это его ценность, выраженная в деньгах.

Мемы ценности, которые возникают при обмене, слабо зависят от воли отдельных людей. Их устанавливает верхум рынка. При этом сами они влияют на людей очень сильно. Мемы ценности — это типичные мемы-институты. Они образуют сложную разветвлённую реальность, в которой нам всем приходится жить. Они регулируют множество самых разных процессов — от наших повседневных решений до глобальных трендов в экономике. Я проиллюстрирую эту мысль тремя графиками (илл. 3-10), но заранее прошу прощения за банальность. Особо не мудрствуя, я просто перерисовал их из школьных учебников. Рисунок отражает так называемый закон спроса и предложения.

Илл. 3-10. Закон спроса и предложения.

По центру — график, на котором изображены две условные кривые. Кривая спроса иллюстрирует интуитивно понятную закономерность: чем выше цена товара, тем меньше на него спрос. Это происходит потому, что дорогие покупки не всем по карману. Кривая предложения ведёт себя с точностью до наоборот: чем выше цена, тем больше товара появляется на рынке. Это тоже понятно: производители наращивают производство товаров, дающих более высокую прибыль[120]. Кривые спроса и предложения пересекаются в точке, где производители поставляют на рынок ровно столько товара, сколько готовы купить потребители. Цена в этой точке называется равновесной, потому что она балансирует спрос и предложение.

Равновесные цены не стоят на месте, потому что потребности людей всё время меняются. Представьте, что озабоченность людей проблемой изменения климата подтолкнула их покупать больше солнечных батарей. Что произойдёт? Взгляните на левый график. Рост потребности в товаре сдвинет вправо кривую спроса на него. Рынок нащупает новую равновесную цену P₂, и она будет выше, чем старая цена P₁. Ориентируясь на новую равновесную цену, производители увеличат производство солнечных батарей и удовлетворят возросшую потребность.

Закон спроса и предложения так же исправно действует, когда меняются технологии. Пусть для примера производители овладевают новой технологией, которая позволяет делать солнечные батареи дешевле. Теперь, рассчитывая на расширение спроса, они могут выбросить на рынок дополнительные объёмы своего товара. И действительно, как видно на правом графике, кривая предложения сдвинется вправо. Более низкая равновесная цена P₂ приведёт к росту спроса, и баланс между спросом и предложением восстановится на новом уровне[121].

Обратите внимание, как ловко механизм обмена согласовывает между собой разные мемы — потребности, технологии и ценности. Вообще верхум, основанный на культуре обмена, представляется мне грандиозной вычислительной машиной, которая в качестве энергии использует интересы людей. Эта машина рассчитывает ценность каждого товара, каждой услуги, каждого производственного ресурса в каждый момент времени и для каждого места на планете, куда дотягивается рынок. Оцените вычислительную мощность этой машины. Она запредельна.

Благодаря культуре обмена каждый из нас находит применение своим способностям, зарабатывает средства к существованию и решает, каким способом удовлетворить ту или иную потребность. Благодаря ей миллионы предприятий во всём мире ориентируются в сложнейшем переплетении потребительских предпочтений, производственных технологий и доступных ресурсов. Ими вроде бы никто не командует, но нужды людей удовлетворяются всё лучше, производительность труда повышается, и экономика в целом растёт.

Первым это достоинство культуры обмена оценил Адам Смит, родоначальник экономической науки. Смит писал, что даже когда человек преследует только собственную выгоду, “он невидимой рукой направляется к цели, которая совсем и не входила в его намерения”[122]. Максимизируя ценность своего продукта, предприниматель улучшает удовлетворение чьей-то потребности и на деле служит интересам всего общества. Метафора невидимой руки настолько поразила воображение экономистов и социологов, что они уже больше 200 лет посвящают ей книги и статьи, толкуя её и так и эдак. Смит не уточнил, кому принадлежит невидимая рука, поэтому каждый домысливает его метафору по-своему. Чаще всего говорят “невидимая рука рынка”. Но мне кажется, это принижает идею классика. Тем более что он употреблял свою метафору в связи не только с рыночными, но и нравственными отношениями людей[123]. Если есть невидимая рука, её должен приводить в движение невидимый разум. Я предпочитаю считать, что рыночной экономикой управляет невидимая рука верхума.

Поборники свободного рынка считают, что государству вообще не следует вмешиваться в экономику. Оно должно лишь защищать права собственности и обеспечивать честную конкуренцию, а всё остальное сделает рынок. Производители и потребители, мол, сами найдут друг друга и заключат хорошие сделки. А свободные цены сбалансируют спрос и предложение[124].

Как показала история, верхумы, построенные на обмене, действительно гораздо лучше управляют экономикой, чем верхумы, построенные на подчинении. Страны с плановой экономикой несколько десятилетий пытались доказать свою состоятельность. Они упорствовали, но в конце концов им пришлось сдаться. И страны бывшего Советского Союза, и страны Восточной Европы, и даже идеологически непоколебимый Китай перевели свои экономики на рыночные рельсы. Но я прекрасно помню, как наш преподаватель политэкономии социализма убеждал нас в преимуществах плановой системы, которая смотрит вперёд, а не назад — на сложившиеся рыночные цены. Он с пафосом говорил: “Доверять рынку — это как управлять автомобилем, глядя в зеркало заднего вида”. Фраза хлёсткая, но неверная. Рыночные механизмы позволяют заглядывать в будущее.

В начале девяностых у меня появилась возможность собственноручно это доказать, когда мне предложили стать президентом Московской товарной биржи и организовать торговлю фьючерсами. Фьючерс — это контракт с отложенным исполнением. То есть сделка заключается сегодня, а исполняется через некоторое время. К примеру, авиакомпания опасается, что через полгода цены на авиационный керосин могут подскочить, а производитель топлива, наоборот, нервничает оттого, что цены будут расти вяло или даже упадут. Обоим надо подстраховаться. Поэтому они заключают контракт и фиксируют в нём цену, по которой через полгода один получит топливо, а другой — деньги. Фьючерсный контракт как бы предсказывает будущую цену. А фьючерсная биржа ставит заключение таких контрактов на поток. Разумеется, организовать такой рынок очень непросто, ведь надо как-то гарантировать всем его участникам стабильность контрактов. Если, скажем, через полгода реальные цены сильно отклонятся от контрактных, у проигравшей стороны возникнет непреодолимое искушение разорвать сделку. Как с этим бороться?

В те времена с нами щедро делились опытом западные биржи. Я даже смог простажироваться на Нью-Йоркской бирже NYMEX, торгующей нефтяными фьючерсами. К сожалению, от здания, в котором работала биржа и где прошла моя стажировка, ничего не осталось. Через несколько лет в него врезался самолёт террористов, и оно рухнуло вместе с другим таким же зданием-близнецом[125]. Американцы, конечно, нас учили, но в успех российской фьючерсной биржи особо не верили. Их прогноз был — не раньше чем через 5 лет. Но у нас был свой прогноз, плюс огромное желание, плюс готовность трудиться днями и ночами. Короче, не прошло и года, как в Москве заработал настоящий фьючерсный рынок. Мы запустили торги фьючерсными контрактами на доллар. Экспортёры и импортёры получили возможность страховать свои внешнеторговые операции от неожиданных скачков валютного курса. Но главное — нам впервые в России удалось создать рыночный механизм, который начал вычислять равновесные цены, глядя не назад, а вперёд.

Заключая фьючерсные контракты, продавцы и покупатели торгуются по-настоящему. Они рискуют собственными деньгами. Поэтому будущим ценам, которые формируются на фьючерсных биржах, верит весь рынок. Эти цены определяют тенденции спроса и предложения на базовые товары. Они задают основные пропорции рыночной экономики на перспективу, то есть делают примерно то же, что и государственный план в плановой экономике.

Культура обмена работает и за пределами рынка. Например, теория общественного выбора[126] утверждает, что государственное управление строится не только на подчинении, но и на обмене. В принятии политических решений участвует множество людей, преследующих собственные интересы. Каждый добивается выгоды для себя, и при этом каждому есть что предложить для обмена. Скажем, у избирателей есть их голоса, которые они могут отдать за ту или иную партию. Партия может влиять на назначения министров и распределение бюджета. Чиновники распоряжаются субсидиями, льготами, квотами и прочими инструментами власти. Лоббисты располагают деньгами, выгодными должностями и влиянием на СМИ. Средства массовой информации имеют возможность разоблачать коррупционные схемы и формировать общественное мнение.

Люди, влияющие на политику, вступают друг с другом в своеобразную торговлю. Они меняют то, чем владеют, на то, чего хотят добиться. Вот любопытный пример обменных операций в политике. Логроллинг — это практика торговли голосами при принятии законов. Каждая депутатская фракция в парламенте преследует собственные цели, связанные с интересами их избирателей. Временами даже крупной фракции не хватает голосов, чтобы провести какой-то важный закон. Логроллинг позволяет их добрать. Фракция, продвигающая важный закон, обещает другим фракциям и отдельным депутатам, что в обмен на их голоса поддержит менее значимые проекты, интересные им. В результате парламент порой принимает очень странные законы, получившие ироничное название “бочонок с салом”[127]. Бочонок с салом обычно состоит из набора не связанных между собой мелких локальных проектов.

Результатом политической торговли, по идее, должен становиться поток государственных решений, которые служат интересам общества[128]. Скажем, налогоплательщики вправе ожидать, что в обмен на свои деньги они получат адекватный набор общественных благ. Так получается далеко не всегда. Но теория утверждает, что если механизм обмена отлажен правильно, то в политике, как и в экономике, начинает действовать “невидимая рука”.

Эффективность и естественность работы верхума, основанного на культуре обмена, создаёт обманчивое впечатление, будто бы всё происходит само собой. На самом деле культура обмена не менее сложна, чем культура подчинения или культура доверия. Окиньте взглядом уклад рыночного сообщества. Он предусматривает множество сложных социальных ролей — поставщиков и потребителей, кредиторов и заёмщиков, нанимателей и работников, инвесторов и пайщиков, арендодателей и арендаторов, заказчиков и подрядчиков, предпринимателей и рантье. Всех не упомнишь. Они взаимодействуют по многочисленным формальным и неформальным правилам. Институты рыночного уклада регламентируют всё и вся. Они указывают, как заключать контракты, как разрешать споры, как вести бухгалтерию, как контролировать качество, как бороться с кризисами, как регулировать инфляцию, как поддерживать честную конкуренцию, как выявлять обманщиков… Чтобы верхум рынка мыслил эффективно, его многочисленные институты должны работать как часы.

Культурный уклад любого социума помимо социальных ролей и правил включает в себя цели и ценности, которые мотивируют участников социума проявлять активность и взаимодействовать друг с другом. И тут верхум, основанный на культуре обмена, демонстрирует совершенно уникальную черту. Он буквально в реальном времени создаёт и корректирует систему ценностей, которая работает как мотивирующая часть культурного уклада. Ценности, возникающие при обмене, становятся институтами, которые побуждают людей производить и потреблять, продавать и покупать. Эти институты вовлекают людей в работу верхума и регулируют их активность. Мы не сталкивались с такими подвижными институтами ни в культуре подчинения, ни в культуре доверия.

Верхум, основанный на культуре обмена, приписывает ценность всему, что может участвовать в обмене или влиять на его пропорции, — товарам, услугам, рабочей силе, природным ресурсам, кредитам, творческому потенциалу, производственному оборудованию, политическому влиянию. Ценность появляется и у мемов — знаний, технологий, произведений искусства. Ценность, выраженная в деньгах, делает все эти разнородные объекты сопоставимыми. Более того, возникает возможность сравнивать их количественно в терминах “дороже-дешевле”, “больше-меньше”, “прибыльно-убыточно”. Благодаря этому верхум не просто мыслит, а мыслит количественно, производя сложные расчёты. Фактически он превращается в своего рода вычислительную машину, генерирующую мемы.

Верхумы, основанные на обмене, энергичны и трудолюбивы. Они перерабатывают огромные объёмы информации и каждую минуту принимают миллионы решений об эффективности той или иной технологии, цене того или иного продукта, жизнеспособности той или иной инициативы. При этом они не считаются с мнениями отдельных людей. А порой бывают просто безжалостны к людям. Если верхум решает, что потенциал какой-то бизнес-идеи исчерпан, бизнесу не миновать банкротства.

И в этом проявляется ещё одна особенность верхума, основанного на культуре обмена. Он умеет настаивать на своих решениях. Но в отличие от культуры подчинения культура обмена не предполагает насилия или угрозы силой. Верхум, основанный на обмене, просто меняет систему ценностей, от которой зависит поведение людей. Он воплощает свои решения “невидимой рукой”. И нам остаётся только довериться Адаму Смиту и надеяться, что эта “невидимая рука” действует нам во благо.

Верхум и культура участия

Обычный человек не в силах влиять на государственные законы, общественное мнение или рыночные цены. Как правило, ему даже не видно, откуда это всё берётся. Культуры подчинения, доверия и обмена чаще всего действуют исподволь. Верхум работает, но человек не ощущает, что причастен к его работе. Другое дело — культура участия. Здесь всё на поверхности. Она обнажает связь человека и коллективного разума. Именно поэтому в первых главах я чаще приводил примеры верхумов, в работе которых большую роль играет культура участия. Мы уже успели поговорить о том, как коллективы учёных развивают науку, как википедисты сообща пишут статьи, как творческие коллективы создают музыкальные спектакли. Во всех этих случаях разные люди участвуют в общем деле.

Культура участия предполагает явную общность целей и ценностей. В этом её принципиальное отличие от культуры обмена, ценности которой сталкивают лбами продавцов и покупателей. Общая цель — это институт, способный превратить группу людей в слаженный коллектив. Ремонт квартиры сплачивает семью, избирательная кампания — политическую партию, добыча золота — артель старателей, подготовка вечеринки — компанию студентов. Во всех этих случаях люди складывают свои умственные и физические усилия, чтобы достичь общего для всех результата. Они готовы помогать друг другу, делиться своими знаниями, использовать свои умения в общих интересах. Нет, конечно, не везде и не всегда всё проходит гладко. Среди людей, увлечённых общим делом, могут оказаться и завистники, и нахлебники. Обиды и личные счёты могут взорвать коллектив. И всё же культура участия во многих ситуациях прекрасно работает.

Я люблю водные походы. Периодически несколькими семьями мы отправляемся в путешествие по Ладоге или Онеге на надувных катамаранах. Там бывает холодно и сыро, бывает ветрено и опасно. Но туда всё равно что-то влечёт. Красота природы? Да, но не только. Там ты испытываешь ни с чем не сравнимое чувство единения с друзьями, которые вместе с тобой преодолевают трудности. Представьте вполне безобидную ситуацию. На озере ни дождя, ни шторма. Наоборот, полный штиль. Паруса обвисли. Пора располагаться на ночлег, а вокруг только скалы и болота. Ни причалить, ни поставить палатки. Только к ночи, когда до захода солнца остаётся часа полтора, мы находим место на скале, где с трудом может уместиться лагерь. И закипает работа. Надо пришвартовать и разгрузить лодки, поднять всё наверх, установить палатки, найти и нарубить дрова, соорудить очаг, разжечь костёр, отыскать в куче барахла нужные продукты, приготовить ужин и всё это успеть до захода солнца. Это я укрупняю. В реальности сделать надо гораздо больше — буквально сотни мелких дел. И они делаются разумно и быстро нашим многоголовым и многоруким организмом.

А потом мы ужинаем и любуемся закатом, сидя на краю скалы. Вместе с сытостью приходит усталость. И в голове лениво переплетаются две мысли: “Как же красиво!” и “Ай да мы!”. Посмотрите на это фото (илл. 3-11). Вряд ли, глядя на него, вы испытаете те же чувства, потому что вас с нами не было. Но я предполагаю, что вы не раз ощущали нечто подобное, когда вместе с другими людьми делали общее дело — спасали горящий проект, играли в футбол, пели хором, ходили на митинг или готовили детский праздник.

Илл. 3-11. Ужин с видом на закат.

Интернет резко расширяет потенциал культуры участия. Её влияние может распространяться на тысячи и даже миллионы людей. Яркий пример — движение MeToo. Оно резко набрало силу в 2017 году, когда разразился скандал вокруг известного продюсера Харви Вайнштейна, обвинённого в сексуальных преступлениях. Актриса Алисса Милано запустила в соцсетях хештег #MeToo и предложила женщинам, пострадавшим от сексуального насилия и домогательств, делиться своими историями. Этот хештег почти моментально был подхвачен миллионами людей[129]. Вскрылось огромное число сексуальных преступлений, которые раньше просто замалчивались. Ощущение участия в большом и важном деле помогало жертвам сексуального насилия преодолевать психологический барьер и говорить правду.

Вскоре последовали и практические результаты. По хештегу #MeToo женщины, ставшие жертвой одного насильника, находили друг друга. И такие группы совместными усилиями начинали добиваться правосудия. Бурная дискуссия в соцсетях и в прессе способствовала росту популярности MeToo. А само движение стало серьёзным явлением общественной жизни. Кто-то был от него в восторге, кто-то ругал, но с ним уже нельзя было не считаться. На MeToo начали оглядываться работодатели, средства массовой информации, законодатели, судьи и присяжные. Мемы, порождённые этим движением, изменили систему моральных и правовых норм в обществе. И что самое поразительное — им никто не руководил. Этот спонтанно родившийся мощный верхум приводился в действие культурой участия.

Думаю, вы уже уловили суть социумов, основанных на культуре участия. Люди в них не конкурируют и не командуют друг другом. Они сотрудничают. Социумы, в которых люди предпочитают сотрудничать, складываются вокруг каких-то объединяющих мемов — совместного дела, общего интереса или центральной идеи. Например, в случае MeToo это была идея защиты женщин от сексуального насилия и домогательств. Объединяющие мемы в явном виде задают цели и ценности людей. И весь уклад социума строится вокруг этих институтов. Вообще, такой уклад довольно сильно отличается от укладов, характерных для культуры подчинения или культуры обмена.

Культура участия не терпит начальников. Люди собираются вместе добровольно и не желают слепо исполнять чужую волю. Они стремятся взаимодействовать по горизонтали, а не по вертикали. Впрочем, в реальности всё несколько сложнее.

Структура большого социума, построенного на культуре участия, как правило, включает 3 типа акторов. Обычные участники составляют большинство. К примеру, в Википедии это — рядовые читатели. Их миллионы. Второй тип — участники, которые вносят наибольший вклад в работу верхума. Их ещё называют суперучастниками[130]. В Википедии суперучастники — это активные редакторы статей. Их десятки тысяч. У суперучастников могут быть особые права, но социум с этим мирится, поскольку с них и спрос больше. Чтобы в большом социуме работал механизм участия, нужен ещё и третий тип акторов — те, кто обеспечивает коммуникационную платформу. В случае Википедии эту функцию выполняет благотворительный Фонд Викимедиа. Он предоставляет хостинг и программное обеспечение для всех читателей и редакторов статей. Чтобы культура участия работала исправно, коммуникационная платформа не должна превращаться в начальника.

Для культуры участия характерно стремление к равенству. Даже когда общее дело приносит вполне ощутимую материальную выгоду, соучастники предпочитают пользоваться ею совместно или делить более-менее поровну. Например, в старательских артелях издавна бытовала традиция сдавать всё найденное золото в “общий котёл” и распределять доход только в конце сезона. Но лучше всего верхум, построенный на участии, работает, когда участникам социума нечего делить. В таких случаях, как MeToo, выгоду в равной степени получают все участники общего дела и даже те, кто к нему не был причастен.

Люди хорошо чувствуют невидимую грань между культурой участия и культурой обмена. Я расскажу об одном остроумном психологическом эксперименте[131], который это подтверждает. Участников эксперимента просили за 5 минут с помощью мышки переместить как можно больше возникающих на экране кругов внутрь квадрата. Прямо скажем, дурная работа. Испытуемым из первой группы за эту работу авансом выплачивали по 5 долларов. Второй группе тоже платили авансом, но по 50 центов. А третьей группе вообще не платили. Просто просили постараться ради науки. И что бы вы думали? Люди из первой группы переместили в среднем по 159 кругов. Средний результат второй группы был существенно меньше — 101 круг. И тут всё ясно: как вы нам платите, так мы вам и работаем. Но вот те, кто работал задарма, переместили в среднем по 168 кругов! Вот она, сила культуры участия, — ради науки люди готовы работать лучше, чем ради денег.

В отличие от верхумов, построенных на обмене, верхумы, построенные на участии, прозрачны для любых мемов. На рынке люди конкурируют между собой, и мемы часто превращаются в товар, за который надо платить. Доступ к технологиям ограничен. Когда же люди не конкурируют, а сотрудничают, им нет смысла утаивать информацию друг от друга. Чем шире расходятся их знания и опыт, тем больше пользы для общего дела. Свободное распространение мемов — большое преимущество культуры участия.

Культура участия во многом держится на доброй воле и энтузиазме сотрудничающих людей. Однако только на этом далеко не уедешь. Поэтому верхумы, основанные на культуре участия, зачастую недолговечны. Они могут так же быстро сдуться, как разрослись, если люди считают свою задачу уже выполненной или просто теряют интерес к общему делу. Впрочем, и долговечных верхумов этого типа немало. Их жизнь продлевается, когда общество, или государство, или бизнес осознаёт их преимущества и начинает помогать. К примеру, большие коллективы учёных годами получают финансирование на исследования в области генетики, космоса, микромира, искусственного интеллекта. Финансирование науки частично берёт на себя государство, частично бизнес, частично — благотворители. Согласно докладу UNESCO[132], в России на научные исследования и технологические разработки тратится 1 % ВВП, в Евросоюзе и Китае — 2 %, в США и Японии — около 3 %, в Израиле и Южной Корее — больше 4,5 %. А всего в мире на эти цели расходуется около 2 триллионов долларов в год. Огромные деньги. И значительная их часть идёт на поддержку работы верхумов того самого типа, который мы сейчас обсуждаем.

Для меня стала полной неожиданностью история Linux. Сейчас это одна из самых мощных и самых распространённых операционных систем[133]. Под ней работает подавляющее большинство серверов и все самые быстрые суперкомпьютеры в мире. Её можно также обнаружить в большинстве мобильных телефонов, потому что Android[134] в своё время был создан на основе Linux. Этот феноменальный успех был достигнут несмотря на конкуренцию со стороны таких гигантов, как Microsoft и Apple. И секрет успеха прост. Linux никому не принадлежит, и платить за него никому не нужно.

Название этой операционной системы произошло от имени её первого разработчика Линуса Торвальдса. Ещё в начале девяностых Торвальдс создал ядро Linux и открыто выложил исходный код под свободной лицензией. Согласно этой лицензии любой человек имеет право пользоваться системой бесплатно, а также вносить в неё улучшения. Однако при одном условии. Улучшенная система должна распространяться под той же лицензией, то есть бесплатно для всех. Эта инициатива запустила цепную реакцию. С тех пор тысячи программистов внесли свой вклад в совместную разработку безвозмездно. Возникший верхум породил одну из лучших в мире операционных систем. Вы спросите, почему он не был раздавлен конкурентами — гигантами IT-индустрии? Потому что в какой-то момент один из этих гигантов пришёл на помощь свободному сообществу программистов.

Компания IBM решила вложиться в Linux вместо того, чтобы тратиться на разработку собственной операционной системы. Она открыла для всех свои наработки и разрешила своим сотрудникам тратить рабочее время на Linux. На первый взгляд решение странное. Компания IBM потратила миллионы долларов на то, что потом раздавалось бесплатно. Но в конечном счёте она не прогадала[135]. А верхум, построенный на сотрудничестве увлечённых людей, продемонстрировал своё превосходство над многими коллективами хорошо оплачиваемых, но подневольных работников.

Должен признаться, что питаю особые чувства к верхумам, основанным на культуре участия. Да, они текучи и недолговечны. Отношения в них сильно запутаны. Порой споры участников перерастают в конфликты и мешают общему делу. Работа этих коллективных разумов иногда кажется сумбурной и непродуктивной. И всё-таки я люблю их. Всю свою жизнь я искал или создавал коллективы, работающие ради идеи. Мне нравится быть их частью. Нравится видеть, как совместными усилиями рождается нечто большое и сложное. Мне нравится чувствовать, что в этом большом и сложном есть мой вклад. Пусть даже очень скромный. И думаю, я не одинок. Очень многим людям знакома радость совместного творчества, и их греет участие в общем деле.

Верхумы, построенные на участии, способны решать задачи, которые не по плечу отдельному человеку. Они умеют создавать грандиозные мем-комплексы — целые отрасли науки или миллионы статей Википедии. И при этом они не скрывают добытое знание. Они охотно учат людей и щедро раздают созданные мемы. Я подозреваю, что культура участия сыграла не последнюю роль в поумнении человечества.

Завершая тему, хочу поделиться с вами несколькими забавными мемами. Просто для того, чтобы вы ощутили лёгкость общения с верхумом, основанным на свободном сотрудничестве людей. Лет двадцать назад в Новосибирске зародилась традиция первого мая выходить на так называемую монстрацию. Поначалу это была остроумная пародия на первомайскую демонстрацию. Её участники несли в колонне абсурдистские плакаты собственного изготовления. Причём каждый творил, что хотел. Постепенно монстрация превратилась в большую художественную акцию, форму паблик-арта[136]. Идея понравилась людям, и через несколько лет монстрации стали проходить уже в десятках городов.

Илл. 3-12. Монстрация — пример работы верхума, основанного на культуре участия.

Шло время, обстановка в России менялась, и верхум монстрации не мог на это не отреагировать. Принципиальная аполитичность улетучилась. И с каждым годом на самодельных плакатах стало появляться всё больше намёков на несвободу в стране. К примеру, в 2018 году монстранты неожиданно развернули огромный транспарант со словами “Севернее Кореи”. Это вызвало недовольство властей. Организаторов акции стали преследовать. А с 2020 года все монстрации оказались под запретом. Сначала запрет объясняли пандемией коронавируса, а потом и объяснять перестали. Очень жаль. Посмотрите на фото (илл. 3-11). Это было круто!

Как мыслит верхум, основанный на сочетании культур?

Как мыслит верхум? Отвечая на этот вопрос, я выделил четыре типа культурного уклада, которые задают четыре стиля мышления верхума: подчинение, доверие, обмен и участие. У меня не было намерения сделать свою типологию полной и строгой. Просто хотелось показать разнообразие информационных процессов в социуме, благодаря которым верхум получает возможность мыслить. Вы можете придумать собственную классификацию или дополнить мою. Я буду только рад.

А ещё совершенно очевидно, что в реальном мире ни один тип культуры в чистом виде не встречается. Возьмите реальную семью. Даже если в ней есть дети и если включить в неё бабушек с дедушками, всё равно она будет насчитывать всего несколько человек. Совсем небольшой социум. Но его мышление опирается сразу на несколько разных культур. Понаблюдайте за тем, как коллективный разум семьи воспроизводит мемы, принимает решения и проводит их в жизнь.

Помните — я говорил, что в семье с малыми детьми действует механизм подчинения? Неразумные дети исключаются из процесса принятия семейных решений. Если надо, их просто несут, везут, тащат за руку или побуждают словами делать то, что решили взрослые. В патриархальной семье даже не все взрослые равны между собой. В ней “глава семьи” — не пустые слова. Как он прикажет, так и будет. Однако современные семьи не могут жить на одном лишь подчинении. Насилие в них не приветствуется. И если люди прислушиваются к советам какого-то члена семьи, то не из-за того, что он самый сильный, а потому что его любят и уважают. Коллективные решения современной семьи скорее строятся на культуре доверия, чем на культуре подчинения. Часто семьи создаются, чтобы совместно вести хозяйство и растить детей. А когда у социума есть общее дело, набирает силу культура участия. И тогда даже решение сложных проблем не требует приказов или голосования. Где брать деньги? Как делать ремонт? Кто сидит с ребёнком? Люди просто распределяют между собой обязанности, делятся информацией и помогают друг другу.

Верхум семьи работает благодаря комбинации подчинения, доверия и участия. Пожалуй, только культура обмена не играет в его мышлении большой роли. Хотя — как сказать. Бывает, что коллективный разум работает на принципе “ты мне, я тебе”. Сегодня один член семьи настоял на своём, а завтра ему приходится уступать. Ведь не может же он всё время единолично принимать решения за всю семью. А ещё культура обмена вдруг всплывает при воспитании детей. Так происходит, когда подросток получает от родителей какую-то сумму на карманные расходы и не отчитывается по ней. Это позволяет взрослым отказаться от мелочного руководства покупками детей и подключить рынок к принятию решений. Дети чувствуют себя свободнее, и ресурсы семейного мозга высвобождаются для более важных дел.

Вообще, культура обмена очень хорошо уживается с другими культурами. Вспомните хотя бы о рыночных брендах. Люди гораздо охотнее покупают товары под торговыми марками, которым они доверяют. Понимая это, продавцы стараются укреплять доверие к своим брендам. Они контролируют качество брендируемых товаров, снабжают их броскими названиями, красиво пакуют и, конечно, щедро тратят деньги на рекламу. Бренд-билдинг — тренд современной экономики и пример совместной работы культуры обмена и культуры доверия. Сплетаясь между собой, эти две культуры порождают огромное число мемов. Локальные и глобальные бренды постоянно рождаются, конкурируют, увядают или агрессивно распространяются. Этот энергичный мыслительный процесс верхума находит отражение в мозгу каждого из нас. Мы реагируем на сотни, а то и тысячи известных нам брендов. И реагируем так, как подсказывает верхум.

Культура обмена прекрасно сочетается и с культурой участия. Amazon — самая большая в мире платформа электронной коммерции. Её обороты измеряются сотнями миллиардов долларов в год. В девяностых Amazon начинал как обычный интернет-магазин книг и дисков. Но потом он впустил к себе независимых продавцов, которые стали торговать собственным товаром, используя Amazon как витрину, склад и расчётный центр[137]. Благодаря миллионам независимых продавцов Amazon резко расширил ассортимент товаров, представленных на платформе. Покупатели, естественно, пришли за ассортиментом. Это и сделало Amazon мировым лидером электронной торговли.

Мы видим, что ту же идею реализовали Apple и Google. Они дали возможность независимым разработчикам создавать мобильные приложения для смартфонов и продавать их через свои электронные платформы — Apple Store и Google Play. Чем больше там приложений, тем привлекательнее платформы и тем больше зарабатывают их хозяева. На том же принципе работает самый большой в мире видеохостинг YouTube, который делится своими доходами с независимыми производителями контента, стимулируя их творить.

В общем, идея платформ оказалась чрезвычайно плодотворной. А её суть — в комбинации институтов обмена и участия. Культура обмена даёт инициативу и энергию, культура участия — разнообразие и креативность. Эта комбинация порождает верхумы невероятной производительности. Они, как на конвейере, генерируют и распространяют новые технологии, новые продукты, новый контент. И всему этому они придают рыночную ценность.

Как ни странно, культура обмена может вполне мирно уживаться даже с культурой подчинения. Правда, для этого им обычно приходится делить сферы влияния. Присмотритесь к рыночной экономике. На уровне отношений между предприятиями работает культура обмена. А внутри предприятий господствует культура подчинения. Каждая культура занимает свою нишу. От чего же зависит размер этой ниши?

Как показал Роналд Коуз, рынок требует от предпринимателя интенсивной работы с информацией. Нужно рекламировать свой товар, проверять надёжность поставщиков, вести переговоры, заключать контракты и делать ещё много такого, что связано не с производством, а именно с обменом. Всё это требует затрат времени и денег. Коуз назвал такие затраты трансакционными издержками[138]. Административное управление внутри предприятия тоже связано с издержками. По мере роста предприятия его хозяину становится всё труднее перерабатывать растущие объёмы информации и принимать рациональные решения. Он вынужден нанимать управленцев и платить им. Бюрократический аппарат — тоже не гарантия эффективных решений. Возможны и ошибки, и недобросовестность. К тому же подневольные работники нередко отлынивают и подворовывают. Все эти потери и затраты — не что иное, как трансакционные издержки культуры подчинения.

Коуз пришёл к выводу, что административно управляемое предприятие не может расширяться бесконечно. Чем крупнее предприятие, тем дороже обходятся институты подчинения. В какой-то момент дальнейшее расширение становится невыгодным, потому что трансакционные издержки, связанные с администрированием, начинают превышать трансакционные издержки, связанные с обменом[139]. Проще говоря, на уровне экономики дешевле обходится культура обмена, на уровне предприятия — культура подчинения.

В эпоху интернета стало намного проще искать поставщиков и покупателей, сопоставлять цены, заключать контракты. Трансакционные издержки, связанные с обменом, резко сократились. И неудивительно, что ниша культуры подчинения начала сжиматься, а ниша культуры обмена — расширяться. Число малых предприятий в мире неуклонно растёт. Тем не менее, как и сто лет назад, сложнейший верхум экономики работает, опираясь на комбинацию культуры обмена и культуры подчинения.

Трансакционные издержки есть не только у культуры подчинения и культуры обмена. Любое движение мемов требует усилий и затрат. Но в случае культуры доверия и культуры участия затраты могут быть в основном неденежными. Мы хорошо знаем, что люди часто готовы делиться информацией или участвовать в общем деле совершенно бесплатно. К тому же интернет облегчает контакты людей и удешевляет доступ к информации. Поэтому в современном мире сочетание культуры доверия и культуры участия способно порождать очень плодовитые верхумы.

Не знаю, как вы, а мы с женой, прежде чем тратить время на какой-то фильм или сериал, смотрим на его рейтинги. Обычно мы заглядываем в IMDb, на Кинопоиск или в Rotten Tomatoes, чтобы узнать оценки и отзывы зрителей. Примерно то же самое мы проделываем, когда хотим приобрести книгу, пойти на выставку, поесть в незнакомом кафе или выбрать гостиницу. Базы данных, к которым мы обращаемся, огромны. Например, IMDb содержит информацию о миллионе с лишним фильмов и сериалов[140]. Но самое ценное там — это, конечно, рейтинги и отзывы зрителей. Ими снабжены практически все достойные внимания произведения. Зрители по собственной воле пишут рецензии и оценивают качество фильмов в баллах. Когда оценок много, им вполне можно доверять. А их бывает очень и очень много. Один фильм может получить на IMDb сотни тысяч и даже миллионы оценок.

Как возникают такие большие базы пользовательских рейтингов и отзывов? Главную роль здесь играет культура участия. Люди делятся своими оценками и отзывами бесплатно, желая быть полезными в общем деле. Бескорыстность их участия порождает доверие к их оценкам и отзывам. А чем больше потребителей им доверяет, тем более значимым становится их труд. Так механизмы участия и доверия раскручивают друг друга. И результат их совместной работы — миллионы полезных мемов.

Собираясь рассказать о верхумах, основанных на сочетании разных культур, я подготовил для себя шпаргалку. Я представил четыре типа культурного уклада в виде четырёх вершин тетраэдра и пересчитал количество рёбер, соединяющих вершины. Получилось, что мне нужно привести шесть примеров, чтобы охватить все парные сочетания разных культур. Вы их видите на рисунке (илл. 3-13).

Илл. 3-13. Четыре культуры и примеры верхумов, которые возникают на базе их сочетаний.

Бренды, платформы, предприятия и рейтинги мы уже успели обсудить. Это четыре из шести примеров, намеченных на схеме. О парламентах я распространяться не буду. Эти плодовитые верхумы я уже не раз упоминал раньше, и вы без труда сообразите, как в их работе сочетаются институты подчинения и участия. А вот на комбинации культуры подчинения и культуры доверия стóит остановиться подробнее. Верхумы, которые опираются на эту комбинацию культур, мыслят очень изощрённо. Я хочу проиллюстрировать их работу на примере современных автократий.

Время кровавых диктаторов постепенно уходит. Если Сталин, Гитлер и Мао укрепляли свою власть массовыми репрессиями, то диктаторы нового поколения всё чаще предпочитают удерживать общество в подчинении с помощью обмана, а не страха. Сингапурский диктатор Ли Куан Ю считается здесь первопроходцем. Он продемонстрировал эффективность таких политтехнологий, как пропаганда, дезинформация, ограничение гражданских свобод, преследования политических оппонентов и всяческие манипуляции на выборах[141].

Я уже давно интересуюсь секретами подобных манипуляций. А однажды мне даже удалось провести “хирургическую операцию” по их вскрытию. Это произошло в начале 2012 года, когда Москву, Петербург и другие крупные города России захлестнула волна протестных митингов под лозунгом “За честные выборы”. Люди возмущались нарушениями на прошедших выборах Госдумы и опасались фальсификаций на предстоящих президентских выборах. Особое возмущение вызывали слухи о том, что число голосов, реально отданных избирателями за того или иного кандидата, не совпадает с официально публикуемыми результатами. Тогда я загорелся идеей построить информационную систему, которая сможет проконтролировать честность подсчёта голосов на президентских выборах.

Я обошёл штабы кандидатов и от имени “Лиги избирателей” предложил им объединить усилия всех наблюдателей. Идея была такая: наблюдатели на избирательных участках фиксируют результаты голосования и присылают их в единую базу данных. Мы эти цифры аккуратно суммируем, а потом сопоставляем с официальными результатами. Если наблюдателей на предстоящих президентских выборах будет достаточно много, то фальсификации обязательно вскроются. Идея сработала. Большинство кандидатов и все независимые наблюдатели согласились участвовать в проекте. Особенно помогло сотрудничество с коммунистами, потому что от них на выборах работали больше 10 тысяч наблюдателей во всех концах страны.

Скажу честно — этот проект был верхом наглости. Во-первых, “Лига избирателей” была не массовой организацией, а просто группой неравнодушных граждан. Сначала мы вообще собрались только втроём — Григорий Чхартишвили*[142], Леонид Парфёнов и я. Потом к нашему неформальному кружку присоединились ещё несколько известных людей[143]. Взяв громкое имя “Лига избирателей”, мы заявили, что не поддерживаем никого из кандидатов в президенты, а просто выступаем за честные выборы.

Во-вторых, договариваясь об участии в проекте тысяч наблюдателей, мы ещё не располагали информационной системой, способной переварить данные о голосовании миллионов избирателей. Такую систему только предстояло придумать и запрограммировать, а до президентских выборов оставалось меньше месяца. Тут мне сказочно повезло. Я нашёл в МВТУ недоучившегося студента Алексея Бородина, который оказался суперпрограммистом. Когда я снабдил его объёмным техзаданием, до выборов оставалось чуть больше двух недель. Он не спал сутками. Он работал как проклятый. И успел. В день выборов наша информационная система начала принимать данные от тысяч наблюдателей на избирательных участках и сопоставлять их с официальными результатами выборов.

Система вскрыла сотни расхождений официальных результатов с отчётами наблюдателей. И их нельзя было объяснить иначе как намеренными фальсификациями. “Лига избирателей” официальным письмом сообщила об этом генеральному прокурору и председателю Следственного комитета РФ. Однако это ничего не дало. Не помогла и публикация цифр в прессе[144].

Существенных нарушений при подсчёте голосов не было, пожалуй, только в Москве, где власти опасались реакции “рассерженных горожан”. Но вот, например, в Санкт-Петербурге, если верить наблюдателям, избиркомы откровенно приписывали Владимиру Путину голоса, украденные у других кандидатов. Такие случаи были зафиксированы в 67 участковых избирательных комиссиях города. Только за счёт этих фальсификаций процент Путина вырос там с 50 до 67 %. А были ещё “вбросы”, “карусели” и другие нарушения, отмеченные наблюдателями. Спрашивается: зачем? Ведь Путин и так побеждал. Видимо, для властей было важно, чтобы в своём родном городе он победил с подавляющим перевесом.

Даже если бы наша информационная система не обнаружила так много откровенных фальсификаций, те выборы никак нельзя было назвать честными. Кандидатов, которые могли бы составить Путину реальную конкуренцию, просто не допустили к выборам под различными предлогами. А тех, кого допустили, держали “на голодном пайке”. В период избирательной кампании Путин буквально царил в средствах массовой информации. Остальные кандидаты на его фоне были практически незаметны.

Рассказывая о технологиях обмана, я рискую вызвать ваше недоумение. Вы можете спросить, при чём тут обман, если мы собирались обсуждать сочетание культуры подчинения и культуры доверия. Парадокс как раз в этом и состоит. Обман порождает доверие. Культура подчинения позволяет манипулировать сознанием людей. Она обманным путём поднимает авторитет власть имущих и укрепляет доверие к ним. А доверие граждан — это как раз то, что позволяет современным автократам десятилетиями удерживать власть и пользоваться ею бесконтрольно. Рейтинг доверия Путину за последние 20 лет ни разу не опускался ниже 59 %[145], хотя многие его решения имели тяжёлые для страны последствия.

Исследовательская группа Russian Field попыталась выяснить отношение жителей России к “специальной военной операции” через год после её начала. Разумеется, среди опрошенных были и те, кто за войну до победного конца, и те, кто за начало мирных переговоров с Украиной. Но вот удивительный факт. Треть опрошенных заявила, что поддержала бы любое решение Путина. Если он за мир — хорошо, если решит сражаться до последнего — тоже хорошо[146]. Безгранично ему доверяя, эти люди отказывались иметь собственное мнение даже по самым принципиальным вопросам. Причём их было достаточно много, чтобы за Путиным всегда стояло большинство граждан России, какое бы решение он ни принял. Так на практике работает комбинация институтов подчинения и доверия. И порождаемые ею мемы часто выглядят странными, а порой просто пугают.

Давайте в последний раз бросим взгляд на схему с тетраэдром. Я привёл несколько наглядных примеров, чтобы показать, насколько разными могут быть верхумы по внутреннему устройству и по характеру мышления. Надеюсь, мне удалось нарисовать для вас достаточно объёмную картину. Хотя реальность в любом случае намного сложнее. В жизни разные типы культурного уклада сочетаются в самых причудливых вариантах и поддерживают работу огромного многообразия верхумов — деятельных и ленивых, либеральных и консервативных, вдумчивых и рассеянных, гуманных и злонамеренных.

Вокруг нас работают миллионы верхумов, генерирующих и распространяющих бесчисленные мемы. Рыночные верхумы управляют экономикой. Научные верхумы производят знания. Образовательные верхумы учат молодёжь. Парламентские верхумы придумывают законы. Судебные верхумы разбирают споры. Верхумы соцсетей формируют общественное мнение. Церковные верхумы поддерживают религиозные традиции. Мафиозные верхумы организуют преступления. Бизнес-верхумы распоряжаются капиталами. Верхумы политических партий борются за власть. Инженерные верхумы решают технические задачи. Художественные верхумы творят искусство. Армейские верхумы ведут войны. Семейные верхумы занимаются домашним хозяйством и воспитывают детей.

И между всеми этими верхумами нет непреодолимых границ. Человек может участвовать в работе сразу нескольких верхумов или перемещаться между ними. А для мемов преград вообще не существует. Они свободно перепрыгивают из одного верхума в другой. Благодаря этому верхумы способны влиять на мышление друг друга и синхронизировать свою работу. Но это уже я забегаю вперёд… Давайте двигаться последовательно.