Верхум

Как работает человеческая память?

Вы, конечно, заметили, что в предыдущей главе я характеризовал стиль мышления разных верхумов очень человеческими словами. Верхумы у меня были и энергичными, и ленивыми, и рассеянными, и творческими, и щедрыми, и злонамеренными. И это не просто для красного словца. Я действительно считаю, что каждый развитый верхум — личность.

Учёные и философы по-разному понимают термин “личность”. Одни распространяют его только на людей, другие — и на животных, и даже на искусственный интеллект. Кто-то больше концентрируется на психических сторонах личности — характер, интеллект, мотивация, самосознание. Кого-то больше интересуют социальные аспекты — права личности, свобода воли и ответственность за свои поступки. Но все сходятся в том, что каждая личность уникальна и устойчива во времени. Проще говоря, человек остаётся самим собой на протяжении всей жизни, хотя в детстве он мало похож на себя же в старости.

Человеческое тело меняется каждую секунду. Триллионы клеток, из которых оно состоит, постоянно рождаются, развиваются и умирают. Мышечные ткани успевают за человеческую жизнь обновиться несколько раз. Кровяные тельца полностью обновляются раз в полгода, а клетки на внутренних стенках желудка — за неделю[147]. Но, несмотря на все эти изменения, организм продолжает быть собой. Новые клетки заступают на место выбывших и выполняют те же функции. Их совместимость поддерживается общим происхождением: каждая клетка тела содержит один и тот же уникальный геном[148]. На этом основана ДНК-идентификация. Она позволяет установить личность человека по капле его крови или слюны. Но и без всякой ДНК-идентификации каждый из нас чувствует неразрывную связь с собственным телом, как бы оно ни менялось во времени. Каждый знает: я — это я.

Своеобразие личности определяется не только уникальным геномом, но и уникальной личной историей каждого человека. Люди непохожи друг на друга, потому что растут и живут в разных условиях, интересуются разными вещами и действуют по-разному. Особенности индивидуального развития, естественно, отражаются в организме. Ранения оставляют шрамы, переедание способствует отложению жира, тренировка формирует навыки и развивает мышцы, а перенесённые болезни обучают иммунную систему. Организм накапливает в себе информацию о том, что с ним произошло в течение жизни. И эта информация делает его уникальным.

Накоплением информации занимается весь организм человека, но особенно хорошо к этому приспособлен мозг. Мощная память — одно из главных отличий человека от остальных животных. Наша память хранит информацию о событиях, которые с нами произошли, сведения о знакомых людях, огромный объём знаний о мире, наши профессиональные умения и личные тайны. В память вписано то, что мы считаем правильным и неправильным, что мы любим, чем интересуемся, к чему стремимся и чего боимся. Память во многом определяет личность каждого из нас. Она каждого делает уникальным и “склеивает” во времени. Благодаря памяти мы чувствуем общность между собой сегодняшним, собой вчерашним и собой в детстве. Без памяти нет личности.

Говоря о верхуме как о личности, я фактически утверждаю, что у верхума есть память. И мы обязательно разберёмся, как она работает. Но сначала нам придётся немного поговорить о том, как устроена человеческая память. Чтобы было с чем сравнивать.

Чем человеческий мозг запоминает? На этот вопрос минимум половина читателей ответит: “По-видимому, нейронами. Мозг ведь состоит из нейронов”. Увы, с этой “минимум половиной” не согласился бы Эрик Кандель, который получил Нобелевскую премию за изучение механизмов памяти. Он доказал, что носителем памяти являются не отдельные нейроны, а связи внутри нейронных модулей[149]. И это не должно нас удивлять, ведь мы помним, что мысль возникает в процессе взаимодействия нейронов. Если одни и те же нейроны связать разными способами, получатся разные мысли.

Говоря о памяти, учёные имеют в виду несколько разных способностей разума. Например, они различают кратковременную и долговременную память[150]. Кратковременной памятью мы пользуемся, когда нам нужно ненадолго запомнить, скажем, чей-то адрес. Мы забываем его буквально через несколько минут после того, как занесли в контакты. И в самом деле, зачем помнить то, что уже запомнил смартфон? Однако часть информации, которую мы сознательно или бессознательно сочли важной, попадает в долговременную память. И там она может храниться годами и даже десятилетиями, как хранятся воспоминания детства. Запись информации в долговременную память требует времени. Иногда для этого нужны часы, иногда дни. И пока запись не завершилась, наши воспоминания остаются очень хрупкими. Я убедился в этом при драматических обстоятельствах.

Крымские события 2014 года, которые вбили клин между Россией и Украиной, застали нас в Крыму. Правда, я их практически не помню, потому что на них наложились совсем другие переживания. Мы втроём ехали на велосипедах по горной извилистой дороге — впереди меня моя жена и младший сын. Катя решила свернуть налево. И в этот момент из-за поворота навстречу ей внезапно выскочил автобус… Когда я подоспел, Катя уже лежала посреди дороги в луже крови. Без сознания.

То, что потом происходило, мой мозг сохранил отдельными вспышками. Я прошу кого-то вызвать скорую. Кто-то твердит: “Её нельзя трогать: вдруг у неё перелом позвоночника”. Катина голова у меня на руке, другой рукой я пытаюсь ослабить ремешок её шлема. Лицо её изуродовано. Рядом на асфальте лежат два выбитых зуба. Через несколько минут она приходит в себя, но, к моему ужасу, первые её слова обнаруживают, что она лишилась памяти. Где я? Почему в Крыму? Кто с нами? Как мы сюда попали? Сначала я паникую. Мне кажется, что память у неё отшибло полностью. Но потом я соображаю, что меня-то она узнала и не помнит только события последней недели. Так я познакомился с ретроградной амнезией.

Давайте я вас сразу успокою. Всё закончилось хорошо. Катя отделалась сотрясением мозга и ушибами. Велосипедисты, не забывайте надевать защитные шлемы! Челюсть срослась, губу зашили, зубы вставили, правда, другие. Те, что я заботливо подобрал на асфальте, стоматологу не понадобились. В доказательство хэппи-энда привожу фотографию Кати через два года после описанных событий (илл. 4-01).

Илл. 4-01. Моя жена Катя через два года после травмы. Не волнуйтесь — она в порядке.

Ретроградная амнезия — это потеря воспоминаний о событиях, которые произошли незадолго до травмы. Причём более ранние события, которые уже успели отложиться в памяти, не исчезают. Ретроградная амнезия свидетельствует, что кратковременная и долговременная память формируются по-разному. Как показал Эрик Кандель, их поддерживают два совершенно разных механизма.

Кандель исследовал механизмы памяти на аплизиях. Их ещё называют морскими зайцами (илл. 4-02). Этот вид моллюсков очень удобен для исследований, потому что нейронов у аплизии немного и они довольно крупные. Некоторые даже можно разглядеть без микроскопа. Лаборатория Канделя изучала связь в цепочке, состоящей всего из двух нейронов. Эта цепочка соединяет сифон — орган типа насоса, качающего воду, — с жаброй. Когда первый нейрон “чувствует” прикосновение к сифону, он шлёт сигнал второму нейрону, который велит жабре втянуться. Если прикосновение слабое, жабра не втягивается. Однако в некоторых случаях даже слабое касание работает. Например, можно предварительно нанести по хвосту аплизии удар током. После этого достаточно лишь слегка притронуться к сифону, чтобы жабра гарантированно втянулась. Через некоторое время повышенная чувствительность пропадает. Иными словами, наблюдается эффект кратковременной памяти. Так и человек, чего-то испугавшись, какое-то время болезненно реагирует на каждый шорох.

Илл. 4-02. Аплизия, она же морской заяц.

Как же устроена кратковременная память? Тут главную роль играют нейромедиаторы — вещества, с помощью которых нейроны общаются между собой. Помните метафору Эрика Канделя? Он сравнил нейромедиаторы со словами, которые один нейрон нашёптывает другому. В случае аплизии первый нейрон впрыскивает в синаптическую щель нейромедиатор глутамат, а второй его улавливает. Первый как бы говорит “ой”, а второй это “ой” слышит. Когда аплизия получает удар током по хвосту, в дело вступает третий нейрон, идущий от хвоста к первому нейрону. Он воздействует на первый нейрон серотонином, как бы нашёптывая слово “бди”. В ответ первый нейрон начинает производить больше глутамата. И когда в следующий раз экспериментатор слегка прикасается к сифону аплизии, второй нейрон слышит от первого не просто “ой”, а “ой-ой-ой!”. Естественно, жабра тут же втягивается.

Другие исследования кратковременной памяти показали, что временное усиление связи через синапс может происходить не только по причине повышенной “говорливости” передающего нейрона. У принимающего нейрона может “обостряться слух”. Он начинает производить больше белков-рецепторов, которые реагируют на нейромедиатор, поступающий в синаптическую щель[151]. Такое “обострение слуха” может длиться до нескольких дней. Если в течение этого времени сигналы не повторяются, то сила связи между нейронами возвращается к обычному уровню и мысль, которая хранилась в кратковременной памяти, забывается.

Как показали опыты с аплизией, долговременная память работает по-другому. Если аплизию регулярно бить по хвосту и касаться сифона, то между первым и вторым нейронами увеличится не только чувствительность связи, но и количество контактов. Происходит это так. Третий нейрон, идущий от хвоста, начинает регулярно с помощью серотонина нашёптывать первому нейрону, идущему от сифона: “бди, бди, бди, бди…” В ответ на эти настойчивые призывы в первом нейроне включается генетический аппарат, производящий специальные белки. Используя их как строительный материал, первый нейрон наращивает свой аксон. Появляются новые синапсы, соединяющие его со вторым нейроном. И теперь при касании сифона второй нейрон слышит не один голос, а сразу целый хор голосов: “оооой-оооой-оооой!” Так в долговременную память записывается правило: даже при лёгком касании сифона надо втянуть жабру.

Два вида памяти поддерживаются двумя разными механизмами. Кратковременная память — это повышение пропускной способности существующих каналов связи. Передающий нейрон впрыскивает в синапс больше нейромедиатора, а принимающий нейрон становится более чувствительным к этому нейромедиатору. Долговременная память возникает благодаря изменениям самих каналов связи. Между нейронами как бы прокладываются новые провода: форма тела нейронов меняется, аксоны и дендриты тянутся друг к другу, возникают новые синапсы. Иначе говоря, долговременная память формируется за счёт анатомических изменений. “Прокладка проводов”, естественно, требует времени. Зато информация, записанная в самой конфигурации каналов связи, может храниться долго. Сильный шок может “очистить” кратковременную память до того, как сформировалась долговременная. В таких случаях возникает ретроградная амнезия.

Память человека, разумеется, намного сложнее памяти моллюска. Но принцип действия остаётся тем же. Периодически повторяющийся паттерн взаимодействия нейронов прокладывает устойчивые каналы связи между ними. А потом эти каналы уже сами начинают направлять активность нейронов. Так повторяющаяся мысль формирует память, а сформированная память помогает оживлять ту же мысль. Это похоже на то, как потоки дождевой воды прорезают сеть оврагов, которая становится “памятью” для воды. Когда снова идёт дождь, новые потоки текут по старым оврагам.

Чтобы извлечь воспоминание, нужно просто “наполнить старые овраги новой водой”, то есть простимулировать активность нейронного модуля, который запомнил мысль. Нейронные модули в мозге соединены между собой многочисленными связями. Срабатывание одного может повлечь за собой срабатывание другого. И так по цепочке. Иными словами, извлечение из памяти воспоминаний происходит по ассоциации. Знакомое лицо может напомнить вам, как зовут этого человека. А знакомый запах заставит вспомнить давно забытый случай из жизни.

Человек научился управлять своими воспоминаниями, используя ассоциативность памяти. Например, вам не требуется всё время помнить о таблетках, которые доктор прописал принимать перед едой. Вы можете просто положить пачку таблеток на кухонный стол или настроить напоминание в телефоне. Вид таблеток на кухне или сигнал телефона напомнит вам о графике приёма. Поступая так, вы используете внешние предметы и звуки для создания зрительных и слуховых образов, которые ассоциируются с нужными вам воспоминаниями. А сами эти предметы и звуки становятся символами того, что хранит ваша память. Прочитанные или услышанные слова — это тоже символы идей, которые хранятся в вашей памяти. Поэтому, когда вы читаете или слушаете книгу, знайте, что вы управляете своей памятью.

Понимая принцип работы памяти, нетрудно догадаться, что в мозге человека память распределена по разным нейронным модулям. Грубо говоря, где мысль думается, там она и запоминается. Зрительные образы запоминаются в зрительной коре, слуховые — в слуховой, воспоминания о страхе хранятся в миндалине, а навык ходьбы — в мозжечке. Разрозненные воспоминания должны как-то координироваться. И здесь мне следовало бы рассказать о координирующей роли гиппокампа, но, боюсь, мы слишком погрузимся в детали. О памяти человека и без меня уже много написано[152].

Пора переключиться на память верхума. Но перед этим я хочу показать вам ещё одну картинку.

Илл. 4-03. Основные каналы связи в человеческом мозге. Визуализация белого вещества с помощью МРТ-трактографии.

Мы знаем, что наиболее прочные и быстрые каналы связи в мозге образуются благодаря миелинизации. На картинке разными цветами прочерчены покрытые миелином магистральные каналы связи. Конфигурация этих каналов — фундамент человеческой памяти. Глядя на эту картинку, я воображаю, что вижу человеческую память. Попробуйте в неё всмотреться — может, и вы это вообразите (илл. 4-03).

Как устроена память верхума?

Чтобы понять, как устроена память верхума, давайте просто перевернём метафору Эрика Канделя. Представим, что слова, которыми обмениваются люди, — это аналог нейромедиаторов, которыми обмениваются нейроны. Как мы помним, люди умеют передавать друг другу мемы не только с помощью слов. Для этого в ход могут идти жесты, мимика, рисунки, подарки и любые другие символы. Но для простоты ограничимся словами, тем более что язык — важнейшая информационная технология, которая поддерживает работу верхума. Будем считать, что слова для людей — это то же, что и нейромедиаторы для нейронов.

Когда в каком-то нейронном модуле “говорящие” и “слушающие” нейроны начинают лучше понимать друг друга, возникает эффект кратковременной памяти. Аналогичные процессы мы наблюдаем и в социуме. Когда вместе собираются люди, которые хорошо друг друга понимают, их коллективная память начинает выдавать мемы.

Возьмём для примера футбольных болельщиков в пабе. Язык болельщиков включает множество футбольных терминов, названий клубов и стадионов, имён игроков, тренеров и судей. Общение на нём может длиться часами. Болельщики обсуждают схемы расстановки игроков, методики тренировок, трансферные цены, достоинства и недостатки футбольных звёзд. Они вспоминают случаи из футбольной жизни, красивые моменты на поле, историю побед и поражений. Откуда берутся все эти мемы? Из их коллективной памяти. Обмениваясь понятными для всех словами, болельщики управляют памятью друг друга. Воспоминания каждого сливаются в общий поток и становятся воспоминаниями всего социума. Коллективную память болельщиков вполне можно назвать кратковременной, потому что она активизируется всего на один вечер благодаря пиву, телевизору и тёплой компании. Наутро болельщик превратится в таксиста или программиста. Он сменит социальную роль и будет общаться на другом языке. С его участием из коллективной памяти другого социума будут извлекаться совсем другие мемы.

Вот ещё один пример. Помните пандемию Covid-19? Тогда на нас обрушилось информационное цунами. Коллективная память общества выдавала тонны информации о микробах, прививках и локдаунах. Разговоры были только о коронавирусе… Интересуетесь ли вы этой темой сейчас? Думаю, нет. Скорее всего, вы даже не скажете, сколько людей погибло за 3 года пандемии[153]. Интерес общества к коронавирусу до конца пандемии не продержался. Это хорошо видно на графике поисковых запросов по теме “Covid-19” (илл. 4-04). Волна ковидных публикаций и обсуждений накатила в марте 2020 года, а через 2 года почти сошла на нет.

Илл. 4-04. Динамика поисковых запросов в Google по теме “Covid-19” за период 01.11.2019–30.10.2022 по всем странам мира.

Аналогичные всплески обмена мемами происходят и в других ситуациях, например, когда случаются землетрясения или теракты. Людей начинает интересовать всё, что связано с шоковыми событиями. И коллективная память охотно это “всё” подсказывает. Вам ничего не напоминают такие всплески мыслительной активности верхума? Мне лично это напоминает повышенную чувствительность аплизии после удара током по хвосту. Так проявляется эффект кратковременной памяти. Только у аплизии этот эффект длится несколько минут после удара, а у социума он может растянуться на несколько дней, месяцев или даже лет.

А что можно сказать о долговременной памяти верхума? Как работает она? Мы видели, что долговременную память в мозге обеспечивают устойчивые анатомические связи между нейронами. Они задают порядок обмена нейромедиаторами в нейронном модуле, как бы записывая мысль. Долговременная память верхума устроена аналогично. Порядок обмена словами задаётся устойчивыми связями между людьми в социуме. Благодаря этому верхум надёжно запоминает мемы и извлекает их из памяти, когда это необходимо. Сейчас поясню.

Для вас уже не секрет, что кораблём управляет верхум. Но для управления кораблём верхум должен помнить, в какой ситуации какие мемы могут понадобиться и в каком порядке они должны воспроизводиться. Что же формирует его долговременную память? Здесь самое время вспомнить об институтах, которые упорядочивают связи внутри социума. Я имею в виду социальные роли и правила взаимодействия людей.

Социальные роли на судне закреплены документом, который по странному совпадению так и называется — “судовая роль”. Там указано, кто из членов экипажа какую должность исполняет. Плюс к этому ещё бывают и должностные инструкции. Капитан и штурман, старпом и вахтенный матрос, радист и кок — каждый должен знать свои функции и порядок взаимодействия с другими членами экипажа. Конечно, не все человеческие отношения можно прописать. Например, отношения между соседями по кубрику по поводу грязных носков нигде не прописаны. Однако существует множество неписаных правил, которые тоже должны соблюдаться. Жизнь на корабле довольно строго регламентирована формальными и неформальными институтами. А значит, содержание и направление потоков информации заранее заданы. Это напоминает систему синапсов, которые направляют потоки нейромедиаторов.

Этим сходство памяти корабельного социума с памятью человека не заканчивается. Наиболее важная и объёмная информация в мозге передаётся по скоростным каналам связи. Мы только что видели картинку мозга, в которой прочерчены пучки аксонов, покрытых миелином. В социуме тоже есть специальные каналы связи. На корабле они поддерживаются техническими средствами.

Меня всегда трогали сцены в старых фильмах, когда капитан парохода орёт в переговорную трубу: “Эй, машина! Самый полный!” И кочегар в трюме начинает яростно закидывать уголь в топку. А ещё на старых пароходах для связи между рубкой и машинным отделением устанавливали машинный телеграф — такое красивое медное устройство с ручкой и стрелкой, как на картинке (илл. 4-05). Он позволял не орать в трюм, а передавать команды движением ручки и контролировать их выполнение по движению стрелки.

Илл. 4-05. Машинный телеграф, снятый с одного из старых югославских судов.

На современных кораблях система связи гораздо более совершенна. Она соединяет между собой не только членов экипажа, но и корабль с внешним миром. К примеру, есть выделенные радиоканалы для связи судов с другими кораблями, с портовыми властями, с береговой охраной или для передачи сигналов бедствия. На флоте находят применение и многие другие информационные технологии.

Что же получается? В основе долговременной памяти корабельного социума лежит комплекс институтов и информационных технологий. А это именно то, что я уже успел обозначить термином “культурный уклад”. Уклад социума упорядочивает движение информации между людьми подобно тому, как коннектом упорядочивает активность нейронов в мозге. Благодаря укладу верхум запоминает основную информацию, необходимую для управления кораблём. Опираясь на подсказки своей долговременной памяти, верхум следит за показаниями приборов и за здоровьем экипажа, анализирует информацию о погоде, прокладывает курс и швартует корабль у причала. Эта память будет работать, даже если сменится капитан. Даже если сменится вся команда. Важно только, чтобы в команде были профессионалы и соблюдался порядок их взаимодействия.

Возьмите любой социум — университет, банк, театр, фабрику, рынок, армию, больницу, тюрьму, — везде вы обнаружите социальные роли и правила взаимодействия людей, а также информационные технологии, поддерживающие движение мемов[154]. Иначе говоря, в фундаменте каждого социума лежит свой культурный уклад. И именно уклад обеспечивает работу долговременной памяти верхума.

Память верхума во многом аналогична памяти человека. Но было бы странно, если бы между ними не было и серьёзных различий. Ведь человек несопоставимо умнее любого нейрона.

В отличие от нейрона человек располагает огромным объёмом собственной памяти. И память отдельных людей подключается к верхуму подобно тому, как внешние накопители подключаются к компьютеру. Правда, верхуму доступна далеко не вся информация из памяти людей. Он может использовать лишь то, что люди способны передать друг другу с помощью слов и других общепонятных символов. Бóльшая часть того, что записано в память человека, никогда не выходит на поверхность. Но даже при этом ограничении расширение памяти верхума за счёт памяти подключённых к нему людей производит колоссальный эффект. Дело в том, что разные люди помнят разное. Поэтому верхум может запомнить то, что не уместится ни в одной голове.

Иногда объяснить, как что-то работает, получается проще на примере того, как оно сломалось. У Джозефа Хенрика есть история о том, как сломалась коллективная память одного из инуитских племён[155]. Я её вкратце перескажу, потому что она прекрасно иллюстрирует работу памяти верхума.

В течение всего XIX века европейцы искали за полярным кругом морской путь из Атлантического океана в Тихий. Многие первопроходцы погибли, не достигнув цели. Корабли вмерзали в лёд, запасы еды и топлива рано или поздно заканчивались, и людей ждала смерть в ледяной пустыне от голода и холода.

Парадоксально, но факт: в тех же суровых краях, где без еды и тепла гибли европейцы, веками жили инуиты.

Инуиты — один из самых северных народов на Земле. Их коллективная память хранит огромное число мемов, позволяющих адаптироваться к условиям арктической пустыни. Инуиты знают, как по внешнему виду отличить пресный лёд от солёного, как подбираться к полынье, чтобы не спугнуть тюленя, как строить тёплые дома из снега, где добывать топливо, чем лечить болезни, как делать очки для защиты от снежной слепоты. Они умеют изготавливать тёплую одежду, каяки, сани, композитные луки, лампы, корзины, остроги и гарпуны с отделяемым наконечником. То, что для европейцев — бесплодная пустыня, для инуитов — богатые охотничьи угодья, где можно добывать рыбу, тюленей, оленей, белых медведей и прочую живность. И это только небольшая часть знаний, из которых складывается сложная инуитская культура.

В 20-е годы XIX века у инуитов, которые жили на северо-западе Гренландии, случилась беда. Эпидемия унесла жизни многих стариков. Почему-то болезнь была особенно губительной именно для них. Из-за этого вся группа инуитов утратила способность изготавливать сложные орудия труда, в том числе луки и остроги. Теперь они не могли охотиться на оленей и бить рыбу в реках. А главное — они разучились строить каяки. Оставшись без лодок, они лишились критически важной информационной технологии, соединявшей их с внешним миром. Проблемы множились. Условия жизни ухудшались. Племя стало вымирать. От окончательного исчезновения его спас счастливый случай. В 1862 году на страдальцев наткнулась другая группа инуитов, которая кочевала вдоль гренландских берегов. Она помогла восстановить технологию изготовления каяков. Благодаря этому инуиты Северно-Западной Гренландии наладили связь с остальными племенами и начали постепенно восстанавливать утраченные знания. Через несколько лет их численность снова начала расти.

Обратите внимание на распределённость коллективной памяти. Верхум использует мозги многих людей, чтобы запомнить то, что не под силу запомнить каждому человеку по отдельности. Благодаря этому верхум наращивает запасы всё более изощрённых мемов, позволяющих людям выживать в самых суровых условиях. С другой стороны, это делает его память уязвимой. Так из-за гибели нескольких пожилых людей, хранивших важные знания, целое племя чуть не исчезло с лица земли.

Счастливое спасение инуитов показывает, что даже внезапная смерть хранителей важных знаний может быть компенсирована дополнительными каналами связи. Каяки соединили изолированную группу с новыми источниками информации, и коллективная память инуитов восстановилась. Вообще, постоянный обмен информацией играет решающую роль в работе коллективной памяти. Любой человек рано или поздно умирает, но если он успел поделиться своими знаниями, то память верхума продолжает их хранить, используя память других людей. Память верхума подразумевает непрекращающийся процесс копирования мемов.

Нейроны общаются нейромедиаторами, а люди — словами. Между этими видами сигналов есть принципиальная разница. Нейромедиаторы перед использованием накапливаются внутри нейрона, а слова можно накопить и вне человека. Они могут быть зафиксированы в виде текста, аудио или видеозаписи на любом подходящем носителе. Чтобы обмениваться словами, людям не обязательно контактировать лично. В отличие от нейронов человек, который передаёт информацию, и человек, который её получает, могут находиться очень далеко друг от друга. И не только в пространстве, но и во времени. На протяжении веков люди делали запасы “словесных нейромедиаторов” в книгах. Очень многие авторы книг, хранящихся в библиотеках, уже перешли в мир иной. Тем не менее их книги продолжают генерировать мемы.

В крупнейших библиотеках мира содержатся десятки миллионов книг, брошюр и журналов[156]. Вот он, наш оплот против “злых инопланетян”, которых я уже не раз поминал. Так и хочется с гордостью сказать, что в этих библиотеках хранятся запасы всех земных мемов. Но это не совсем корректно. Библиотеки хранят не мемы, а слова. И эти тонны слов зачастую просто пылятся на полках, не находя своих читателей. Чтобы книги генерировали мемы, кто-то их должен читать. Без заинтересованных и понятливых читателей самые умные книги остаются бесплодными, неспособными к “меморождению”. Слова, числа, картинки и прочие символы играют ту же роль, что и нейромедиаторы в мозге. Сами по себе они не являются идеями, но помогают идеям рождаться. Вот почему в книгах главное — не то, что они накапливают слова, а то, что они представляют собой каналы связи между авторами и читателями. Именно поэтому хранящаяся в них символическая информация превращается в мемы.

То же самое относится к фильмам, музеям, новостным сайтам, базам данных и любым другим хранилищам информации. Они становятся частью долговременной памяти верхума потому, что работают как устойчивые каналы связи между людьми. Без этого хранящаяся в них информация не порождала бы мемы.

Итак, что же собой представляет память верхума? Постараюсь подвести итог по возможности кратко.

Верхум запоминает мемы благодаря тому, что их можно выразить с помощью слов и других символов. Эта символическая информация хранится как в головах людей, так и на внешних носителях типа книг. Но чтобы слова не лежали мёртвым грузом, а порождали мемы, люди должны общаться. Поэтому второй компонент памяти верхума — связи между людьми. От того, как они сконфигурированы, зависит, какие именно мемы будут извлекаться из накопленной символической информации.

Если связи в социуме временные и структурированы слабо, то память верхума будет кратковременной, как коллективная память случайной компании футбольных болельщиков в пабе. Если же связи между людьми задаются мощным и стабильным укладом социума, то верхум будет обладать долговременной памятью. Его память будет ещё крепче, если институты, образующие уклад, подкрепляются стабильно работающими информационными технологиями. Примером такого социума может служить крупная корпорация, церковь, университет, армия, биржа, племя инуитов ну и, разумеется, команда корабля. Верхум хорошо организованного сообщества людей помнит намного больше, чем каждый отдельный человек. И его память не исчезает, даже когда меняются все члены сообщества.

Новая вода течёт по старым оврагам. Нейронный модуль выдаёт мысль, закодированную в структуре связей между его нейронами. Так же ведёт себя и верхум. Он постоянно воспроизводит и распространяет мемы, которые культурный уклад записал в его память. Благодаря памяти верхума больница знает, как лечить, школа знает, как учить, а церковь знает, как крестить и отпевать.

Откуда берутся знания?

Один из моих соседей по университетскому общежитию обладал уникальной памятью, но использовал её довольно экстравагантно. Он зачем-то заучил имена, отчества и фамилии сотен футболистов, игравших во всех советских командах высшей, первой и второй лиги. Он помнил также их годы рождения, количество забитых голов и основные факты биографии. Мы считали его чудаком и слегка над ним подтрунивали. Хотя, если разобраться, каждый из нас хранит в своей памяти массу случайной, бессмысленной и бесполезной информации. Эта информация никак не влияет на нашу жизнь, поэтому мы можем её забыть или переврать без всяких последствий. Её достоверность не играет никакой роли.

Однако память человека хранит информацию и совсем другого рода. Это информация о том, как устроен мир и как в нём жить. Я буду называть её знаниями, чтобы отличать от необязательной и мусорной информации. К достоверности знаний предъявляются совсем другие требования. Знания должны соответствовать реальности, иначе последствия могут быть плачевными. Например, человеку совершенно необходимо знать, чем опасны оголённые провода, откуда берутся дети, как ладить с другими людьми и зарабатывать деньги. Накопление в голове мусорной информации не делает человека умнее. Оно разве что тренирует память. Умным мы считаем человека, который обладает многими знаниями и умеет ими пользоваться. А когда человек приобретает знания, мы говорим, что он учится.

Прорыв в понимании того, что означает “учиться”, произошёл в конце XIX века благодаря Ивану Павлову и Эдварду Торндайку. Павлов экспериментировал на собаках, а Торндайк — на кошках. Но это не единственное различие между ними. Павлов изучал обучение, а Торндайк — научение. Между этими двумя терминами, принятыми в педагогике и психологии, разница как между английскими teaching и learning. То есть обучение — это когда тебя учат, а научение — это когда ты сам учишься. Однако и обучение, и научение порождают в мозге того, кто учится, сходные процессы.

Первоначально Павлов даже не думал учить собак. Он их оперировал, чтобы понять, как работает пищеварительная система[157]. Погубив несколько десятков животных, Павлов научился выводить из живой собаки слюну и желудочный сок. Обычно слюна выделяется через секунду после того, как пища оказалась у собаки во рту. Но если перед кормлением регулярно звонить в колокольчик, то через 4–5 повторений этой процедуры собака начинает выделять слюну даже без еды — едва заслышит звон. Павлов назвал эту форму обучения выработкой условного рефлекса. Он обнаружил, что вместо звона можно использовать запах ванили или вращение какого-то предмета. Собака обучалась ассоциировать любой повторяющийся сигнал с едой. Лишь бы он регулярно предшествовал приёму пищи.

Торндайк поступал с кошками немного гуманнее. Он их не резал, а запирал в клетке, не подпуская к еде. Кошка могла выбраться из клетки, сообразив, что нужно надавить на рычаг. Тогда дверца отпиралась, и открывался путь к вожделенной рыбе. Торндайк пытался помогать кошке. Он брал её лапу и давил ею на рычаг. Он показывал ей, как действуют другие кошки, которые уже научились отпирать клетку. Всё это почти не помогало. Единственный метод, который работал безотказно, — это метод проб и ошибок. Кошка, пытаясь выбраться из клетки, рано или поздно случайно нажимала на рычаг. В каждый следующий раз она находила путь на волю всё быстрее и быстрее. В конце концов она научалась давить на рычаг, как только попадала в клетку[158].

Это менее очевидно, но собаки Павлова тоже использовали метод проб и ошибок. Вокруг собаки всё время происходит масса событий, которые она может интерпретировать как приметы приближающейся еды. И наверняка её мозг автоматически делает такие попытки. Но любые идеи отвергаются, если наблюдения собаки не подтверждают связь сигнала с едой. В её памяти закрепляется только та связь, которую регулярно повторяет экспериментатор. Получается, что собака всё время совершает мысленные пробы и отметает ошибочные догадки.

Подобно собакам Павлова и кошкам Торндайка, мы всё время ищем признаки благоприятных и неблагоприятных для нас событий. Предположив, что какая-то связь существует, мы её тестируем — продолжаем за ней следить, как собаки Павлова, или проверяем на практике, как кошки Торндайка. Неверные предположения мы отвергаем, а связи, устоявшие при тестировании, запоминаем. Иными словами, мы учимся так же, как животные, — используя метод проб и ошибок.

Однажды мой младший сын принёс из детского сада признание в любви. Девочка по имени Алёна нарисовала сердечко, пронзённое стрелой, и написала: “ЯША! Я ТЕБЯ!! ОБОЖАЮ!!!” Яша решил написать ответ. Мы с женой забеспокоились. Ребёнку всего 5 лет. Сможет ли? Алёне явно помогали родители, поэтому мы предложили Яше свою помощь. Однако он наотрез отказался: с детства был упрям.

Письмо сразу не заладилось. В его первой версии буква “Я” оказалась вывернутой наизнанку, как латинская “R”. Этот вариант был сразу отброшен. Потом Яша вместо “АЛЁНА” написал “АЛОНА”. Этот вариант тоже полетел под стол. Потом начал писать слово “ЛЮБЛЮ” через “У”. Неудачные версии отвергались одна за другой. Яша пыхтел, краснел, злился, но помощь не принимал. Наконец, с просветлевшим лицом, он принёс девятую версию, которая его полностью удовлетворила. Мы с женой только переглянулись, не зная, смеяться или плакать. Там было написано “АЛЁНА! Я ТЕБЯ ЛЮЛЮ”. Только одиннадцатая версия вышла без ошибок. Яша обвёл текст рамочкой, снабдил сердечком и двумя якорями. К сожалению, это письмо я вам показать не могу. Оно осталось у Алёны. Поэтому на картинке (илл. 4-06) вы видите текст в промежуточной девятой версии.

Илл. 4-06. Письмо Алёны и незаконченный ответ Яши.

Вот вам наглядная иллюстрация метода проб и ошибок. На нём построено не только обучение людей и животных. Он же лежит в основе машинного обучения. Подавляющее большинство современных систем искусственного интеллекта имитируют устройство мозга и его способность учиться. Они представляют собой искусственные нейронные сети, в которых можно регулировать силу связи между “нейронами”[159]. Если такая нейросеть делает предсказание и оно оказывается неверным, то достаточно сообщить ей об ошибке. Она сама перестраивает силу связи между своими “нейронами” так, чтобы уменьшить ошибку[160]. Повторяя эту процедуру многократно, сеть учится делать предсказания всё лучше и лучше. Основные современные методы машинного обучения фактически представляют собой разновидности метода проб и ошибок.

Современные системы искусственного интеллекта неразрывно связаны с большими данными. Требуется невообразимое количество исходной информации, чтобы научить нейросеть, скажем, распознавать человеческие лица или живую речь. Несмотря на то что мозг человека не может похвалиться быстродействием суперкомпьютеров, он умеет учиться гораздо быстрее. И ему требуется для научения несопоставимо меньше данных, чем искусственному интеллекту или любому животному. В чём же секрет этой исключительной человеческой способности?

Представьте себя на месте несчастной кошки Торндайка. Вас заперли в клетке. И даже если вы не любите рыбу, которая ждёт вас снаружи, вам всё равно хочется оттуда выбраться. Что вы будете делать? Уж точно не станете, подобно кошке, бегать по клетке, грызть прутья и мяукать. Скорее всего, вам понадобится буквально пара проб, чтобы убедиться, что дверь на волю заперта и другого выхода нет. Потом вы поищете способ убрать запор. Заметив рычаг, от которого тянется верёвка к щеколде, вы на этот рычаг нажмёте, поднимете щеколду и выйдете наружу. При этом вы запомните свои действия и, если снова окажетесь в клетке, уже наверняка будете знать, как оттуда выбраться.

Почему вы научились открывать дверь во много раз быстрее кошки? Потому что вы гораздо лучше понимаете, как устроен мир. В отличие от машин и животных человек способен связывать знания из самых разных областей и прикладывать свой опыт к незнакомым ситуациям. Эта способность и помогла вам в клетке. Может быть, когда-то вы видели фильм, где узник бежал из тюрьмы, или собственными руками поднимали щеколду на деревенской калитке, или вспомнили про рычаг из уроков физики. Вы скомбинировали разрозненные знания в продуктивную гипотезу, которая на поверку оказалась правильной. Гипотезы, которые генерирует человеческий мозг, гораздо лучше гипотез кошки. Поэтому их экспериментальная проверка требует намного меньше проб и ошибок.

И это ещё не всё. Люди очень хорошо тестируют свои гипотезы мысленно. Когда вас заперли в клетке, в вашей голове наверняка возникали самые разные идеи — скажем, проверить прочность решётки или поговорить по душам с экспериментатором. Однако бессмысленные, маловероятные или заведомо бесполезные идеи ваш мозг отверг уже на бессознательном уровне. А те гипотезы, которые пробились к вашему сознанию, вы взвесили и выбрали из них наиболее правдоподобную. Фактически вы применили тот же метод проб и ошибок, только мысленно. Так человеческий разум сокращает количество гипотез, которые требуют проверки на практике.

Наконец, у нас, людей, есть ещё одна чудесная способность: мы умеем перекладывать пробы и ошибки на других. Ведь именно это произошло, если, сидя в клетке, вы вспомнили фильм о побеге из тюрьмы или школьный урок, где ваш учитель демонстрировал работу рычага. Вы просто увидели и запомнили, что делают другие люди в похожих ситуациях. Вам не потребовались собственные эксперименты, чтобы добыть знания о побегах, решётках и рычагах. Вы получили их в готовом виде. Разумеется, кто-то когда-то приобрёл эти знания, совершая собственные ошибки и исправляя их. Но к вам они пришли по цепочке от человека к человеку.

Эта способность учиться у других называется в науке социальным обучением или социальным научением[161]. Умением перенимать полезную информацию у других особей обладают многие животные, например, обезьяны, дельфины или вороны. Но человек в этом умении далеко превзошёл всех. Торндайк не мог обучить свою кошку выбираться из клетки, даже нажимая её лапой на рычаг. И сама она не могла быстро этому научиться, наблюдая за умелыми кошками. А человеку даже такой помощи не нужно. Ему достаточно порыться в памяти и вспомнить, как кто-то делал что-то подобное.

Благодаря способности учиться у других мы пользуемся знаниями родителей, друзей, учителей, специалистов, писателей, блогеров и многих других людей. Они, в свою очередь, приобретают свои знания, учась у своих родителей, друзей, учителей и специалистов. А те — у своих. Установить первоначальный источник наших знаний в подавляющем большинстве случаев невозможно. Проще думать, что с помощью социального обучения человек получает доступ к знаниям верхума. Вообще, тема социального обучения заслуживает того, чтобы обсудить её отдельно. И мы обязательно сделаем это позднее. А сейчас давайте разберёмся с тем, как знания накапливаются в голове человека. При этом не будем обращать внимания на то, как они туда попали — путём собственных проб и ошибок или путём социального обучения.

Наша память хранит огромный объём знаний, приобретённых на собственном опыте и перенятых у других людей. И эти знания не просто навалены кучей. Они выстроены в систему. Причём выстраивание системы знаний происходит совершенно естественно. Чтобы усвоить какую-то новую информацию, нашему мозгу необходимо связать её с чем-то уже известным. Если информация ни с чем не ассоциируется, она остаётся бессмыслицей. Так, для нас лишена смысла речь на незнакомом языке. Можно сказать, что новая информация становится знанием тогда, когда присоединяется к системе знаний, которыми мы уже располагаем.

Если новая информация в нашу систему знаний не вписывается, мы испытываем дискомфорт, или, как говорят психологи, когнитивный диссонанс[162]. В этой ситуации наш мозг чаще всего начинает сомневаться в достоверности новой информации или пытается как-то её вытеснить.

Представьте, что ваш лучший друг оказался подлецом — скажем, стал грабителем, наёмным убийцей, изменником родины, предателем идеалов, ну или просто сбежал, не вернув долг. Вашей первой реакцией, скорее всего, станет — “Не может быть!”. А если факт подтвердится? Вероятно, вы захотите объяснить его обстоятельствами, которые вынудили вашего друга так поступить. А если и это не поможет? Тогда рискует зашататься вся система ваших представлений об этом человеке, о дружбе и вообще о людях. Стоит ли им вообще доверять, как вы делали раньше?

Естественно, возникает вопрос — чтó правильно? В каких случаях нельзя верить новым фактам, а в каких нужно менять сложившуюся систему знаний? И если менять, то как? Когда одни знания в нашей голове принципиально не стыкуются с другими, есть только один надёжный способ разрешить конфликт — сопоставить и новые, и старые знания с тем, что есть на самом деле. То есть обратиться к реальности. Можно собрать дополнительные факты, поспорить с другими людьми, проверить свои гипотезы экспериментально. Только столкновение с реальностью позволяет проверить качество наших знаний. Иными словами, система знаний в нашей голове хороша ровно настолько, насколько хорошо она моделирует внешний мир.

Мысленная модель реальности — это что-то знакомое, правда? Ну разумеется, ведь мы уже довольно подробно говорили о ней во второй главе. Помните яйца и ямки? Именно потому, что наши знания более-менее хорошо моделируют реальность, нам удаётся в этой реальности существовать и успешно с ней взаимодействовать.

Мысленная модель внешнего мира начинает формироваться на ранних стадиях развития человеческого мозга. Сразу после рождения ребёнок видит только световые пятна. Лишь через несколько недель жизни младенец приобретает способность отделять предметы от фона, различать цвета, соотносить верх и низ, следить за перемещением объекта. Вся эта система знаний позволяет ему осмысливать увиденное и приобретать новые знания и навыки. Ребёнок начинает узнавать лицо мамы, хватать погремушку, попадать ложкой в рот, понимать и говорить слова. В дальнейшем этот процесс не прекращается. Год за годом человек вписывает новые знания в свою мысленную модель мира или перестраивает её, приспосабливая под новые знания. А обновлённая мысленная модель становится основой для следующего слоя знаний. И так всю жизнь.

Станислас Деан очень удачно описал суть процесса приобретения знаний. Он заметил, что учиться — это значит улучшать внутреннюю модель внешнего мира[163]. Такая общая формулировка подходит и для человека, и для животного, и для искусственного интеллекта, и для верхума.

Верхум и культура критики

Интересно было бы оценить, сколько мемов циркулирует в том или ином верхуме. Взять для примера семью. Сколько идей пропускает через себя её коллективный разум? Десятки тысяч? Сотни? Больше? Или вот соцсеть типа Фейсбука — сколько новостей, сколько рекламы, сколько мнений, сколько картинок, видео и других мемов обращаются в ней? Счёт, наверное, идёт на многие миллиарды. А если взять всё человечество за всё время его существования… Сколько мемов успел переработать верхум такого размера? Не могу даже представить. Впрочем, сколько бы их ни было, ясно одно — подавляющее большинство этих мемов в памяти верхума не сохранились. Какие-то исчезли вместе с вымершими языками или потеряли актуальность. Какие-то оказались вредными и были искоренены. А какие-то с самого начала были “мусором”, недостойным запоминания.

Лишь очень небольшая часть мемов фиксируются в памяти верхума. А из тех, что отложились в его памяти, далеко не все можно назвать знаниями. Как мы только что видели, память человека тоже хранит много такого, что знаниями не назовёшь. Производство знаний — это процесс. Человек приобретает знания, добывая их лично методом проб и ошибок или получая из других источников путём социального обучения. При этом он постоянно приводит свои знания в систему, сверяя их с реальностью. Примерно то же самое делает и верхум. Только сырьём для знаний человека служат его мысли, а сырьём для знаний верхума — его мемы.

Давайте посмотрим, как верхум приобретает знания на примере работы научного сообщества. Это самый естественный пример, ведь цель науки — добывать и систематизировать знания о том, как устроены природа, общество и человек. Иными словами, наука нужна, чтобы строить надёжную модель внешнего мира. Мы уже видели, что современная наука делается коллективно. Учёные работают как нейроны гипермозга. И верхум научного сообщества демонстрирует феноменальную продуктивность. Произведённые и накопленные им знания кардинально изменили возможности человечества.

Мировое научное сообщество насчитывает больше 8 миллионов научных сотрудников[164]. Представьте, какой огромный объём разнообразных знаний распределён в таком количестве умных голов. И конечно, не меньший объем знаний учёные способны извлечь из многочисленных статей, книг, справочников, баз данных и других хранилищ информации. Понятно, что объём знаний в голове любого учёного несопоставимо меньше общего объёма знаний, содержащихся в памяти верхума науки. И даже то, что учёный знает, он по большей части позаимствовал у верхума.

Судите сами. Откуда учёный берёт свои знания? Разумеется, какую-то их часть он добывает сам, проводя наблюдения и эксперименты. Но подавляющее большинство знаний он получает от других людей. Он извлекает их из бесед с коллегами, из написанных кем-то научных статей и монографий, из докладов и дискуссий на конференциях. А раньше его много лет учили школьные учителя и университетские профессора, он черпал знания из чьих-то лекций, учебников и энциклопедий. Теперь ответьте на простой вопрос — как приобрели свои знания все те люди, которые передали их нашему учёному? Правильно. Ровно тем же способом. Подавляющее большинство своих знаний они получили от других людей.

Получается, что все учёные постоянно учатся у всех учёных и основным источником их знаний является коллективная память научного сообщества. Чтобы такая система работала, в научном сообществе должен быть очень высокий уровень взаимного доверия. Как раз это мы и наблюдаем. Верхум науки перерабатывает огромное число мемов, опираясь в первую очередь на культуру доверия. Культура участия тоже важна, потому что современная наука, как мы помним, в основном делается не одиночками, а коллективами учёных. Свою лепту в мышление научного верхума вносят также культура подчинения и культура обмена. Учёные должны подчиняться начальникам и зарабатывать деньги на жизнь. И всё же. Культура доверия — это главная сила, приводящая в движение верхум науки. Он в огромных количествах генерирует и распространяет научные мемы благодаря тому, что учёные доверяют знаниям друг друга и охотно их перенимают.

Вы можете возразить, что одного доверия недостаточно. Любая соцсеть тоже генерирует и распространяет тонны мемов, используя культуру доверия, однако к научному знанию эти мемы ничего не добавляют. Насчёт соцсетей спорить не буду. Но секрет науки состоит в том, что кроме институтов культуры доверия в ней действует ещё один комплекс институтов, о котором мы не говорили в третьей главе. Верхум науки мыслит критически. Эта способность опирается на развитую культуру критики[165], которая с давних пор укоренилась в научном сообществе.

Как считал один из отцов-основателей современной науки Рене Декарт, учёный может не сомневаться только в собственном существовании. Всё остальное он должен подвергать сомнению. “Я сомневаюсь, следовательно, я существую”, — писал Декарт. Тот же афоризм известен и в другой версии: “Я мыслю, следовательно, я существую”. Декарт считал обе версии почти эквивалентными[166], потому что для учёного мыслить и сомневаться — это почти одно и то же. Страсть учёных всё подвергать сомнению уравновешивает их доверие к знаниям, которые были добыты другими учёными.

Карл Поппер даже предложил исключить из предмета науки всё, что нельзя поставить под сомнение или подвергнуть критике. Он сформулировал знаменитый принцип фальсифицируемости, согласно которому научное знание не может быть неопровержимым[167]. Должна существовать возможность сопоставить его с реальностью, проверить с помощью наблюдений, экспериментов или логики. Если не существует способа подвергнуть какую-то идею проверке, она не может считаться научным знанием.

Люди прекрасно живут, объясняя то, что происходит, Божьей волей, гороскопом или судьбой. Подобные объяснения очень популярны. Однако, согласно критерию Поппера, они не являются научными. В самом деле, попробуйте опровергнуть утверждение, что наш мир создан Богом. Стивен Хокинг, например, утверждал, что Бог не мог быть причиной сотворения нашего мира, потому что до Большого взрыва время не существовало, а значит, не было ни причин, ни следствий[168]. Но, как вы понимаете, такой научный аргумент легко разбивается утверждением, что Бог создал всё, включая время, а сам живёт вне времени. И никакую другую религиозную догму вы оспорить не сможете, потому что опровергнуть существование Бога в принципе невозможно, а священные тексты критике не подлежат. В этой ситуации аргументация, принятая в науке, просто неприменима. В отличие от религии в науке нет и не может быть абсолютных истин, непререкаемых авторитетов и священных текстов. Как только текст становится священным, он перестаёт быть научным.

Чтобы критическое мышление было продуктивным, оно должно иметь прочную опору. Ещё один отец-основатель современной науки Фрэнсис Бэкон призывал учёных опираться на факты, добытые наблюдением или экспериментом, и выводить научные теории из них. Первая часть его призыва легла в основу научной методологии, а со второй частью он немного промахнулся. Как потом выяснилось, научная теория в принципе из фактов невыводима[169]. Если какое-то событие постоянно повторяется, это не значит, что так будет всегда, везде и при любых условиях. К примеру, во времена Бэкона европейцы были убеждены, что лебеди бывают только белыми, потому что других они не видели. Эта теория даже нашла отражение в латинской идиоме “чёрный лебедь”, что соответствует нашей “белой вороне”. Только добравшись до Австралии в конце XVII века, европейцы обнаружили, что на свете существуют и чёрные лебеди (илл. 4-07). Сейчас слова “чёрный лебедь” уже превратились в расхожий мем. Так называют редкий факт, который опровергает устоявшиеся идеи[170].

Илл. 4-07. Чёрные лебеди. Древние римляне решили бы, что это фотошоп.

Теорию невозможно вывести из фактов, но можно с помощью фактов проверить. Хотя и здесь не всё гладко. Карл Поппер показал, что фактами нельзя подтвердить истинность теории. Ими можно только доказать её ошибочность[171]. Проще говоря, сколько бы вы ни приводили фактов “за”, всегда остаётся вероятность, что найдётся факт “против”. И если обнаружились надёжные факты, которые противоречат теории, то теорию пора менять. На этих принципах и работает современная наука. Пытаясь выстроить теоретическую модель мира, научное сообщество выдвигает гипотезы и проверяет их фактами. Гипотезы, которые противоречат фактам, отвергаются как ошибочные. Гипотезы, которые выдерживают проверку, становятся признанными теориями. По крайней мере, на время — пока их не опровергнут новые факты или не отыщутся новые теории, которые лучше моделируют реальность.

Добывая знания, наука использует уже хорошо знакомый нам метод проб и ошибок. Причём использует в двух вариантах — при обсуждении гипотез и на практике. Помните, как вы пытались выбраться из кошачьей клетки? Вы мысленно выдвигали гипотезы, некоторые из них, прокрутив в уме, отвергали, а оставшиеся проверяли на опыте. Научное сообщество добывает знания по той же схеме — какие-то гипотезы отсевает, прокрутив в своём коллективном уме, а оставшиеся проверяет с помощью наблюдений и экспериментов. Если наблюдаемые или экспериментальные факты не стыкуются с гипотезами, то процесс повторяется снова и снова. Неопровергнутые гипотезы накапливаются и вписываются в научную модель мира, или, как ещё принято говорить, в научную картину мира.

А что происходит, когда новые знания в старую модель мира не вписываются? Разумеется, сначала учёные перепроверяют неудобные факты или пытаются как-то подлатать модель. Однако если “чёрных лебедей” прилетает слишком много, то может произойти научная революция. Так Томас Кун назвал период развития науки, когда принципиально меняется сама модель мира[172]. Типичный пример научной революции — появление теории относительности и квантовой механики. К моменту их возникновения наука накопила слишком много новых фактов, которые не вписывались в классическую ньютоновскую картину мира. Новые теории дали им объяснение, но при этом произошёл слом классических представлений о массе и энергии, о пространстве и времени, даже о причинности событий.

Чтобы научный верхум имел возможность анализировать разные теоретические идеи, а также данные наблюдений и экспериментов, вся эта информация должна быть ему доступна. То есть она должна существовать не в виде мыслей в головах учёных, а в виде научных мемов. Смысл работы современного учёного не в том, чтобы добыть факт или придумать гипотезу. Учёные обязаны превращать свои мысли в мемы — делиться гипотезами и добытыми фактами со всем научным сообществом. Только при этом условии верхум науки может полноценно работать.

В уклад научного социума входит множество институтов, которые активно побуждают учёных не только потреблять чужие идеи, но и распространять свои. Один из таких институтов — индекс цитирования. Его суть проста. В научных публикациях принято ссылаться на источники информации, то есть на предшествующие публикации — книги, статьи, материалы научных конференций. А раз так, то влиятельность любой публикации можно рассчитать по количеству последующих ссылок на неё. Собственно, это и есть индекс цитирования. Индекс цитирования статей в солидных научных журналах начал регулярно рассчитываться с 60-х годов прошлого века[173]. Вскоре обнаружилось, что по индексу цитирования можно оценивать влиятельность не только отдельных статей, но и самих научных журналов, а также авторов научных публикаций и университетов, в которых они работают.

Сейчас индекс цитирования стал чуть ли не главным формальным критерием, по которому судят о продуктивности учёных и научных учреждений. От него зависит их авторитет и финансирование. Сложившаяся система оценки не нравится практически никому. Её критикуют за формализм и неточность. Иногда она прямо искажает реальный вклад учёного в науку. Кто-то может быть недооценён, потому что работает в неизведанной области, а кто-то — переоценён, потому что допустил оплошность. Да-да, такое тоже бывает. На некоторые статьи слишком часто ссылаются как на образец некорректного исследования, и это повышает их цитируемость. Учёные брюзжат, негодуют, но индекс цитирования продолжает делать своё дело, потому что лучшего формального критерия пока не придумали.

Как бы то ни было, индекс цитирования работает как смазка для механизма распространения мемов. В погоне за формальными показателями учёные стремятся выдавать как можно больше публикаций и делать их как можно более полезными для научного сообщества. Иными словами, они стараются производить научные мемы, которые пользуются спросом. Это ускоряет мышление верхума науки.

Индекс цитирования — это современная информационная технология и одновременно типичный институт культуры доверия. Он показывает, насколько научное сообщество ценит вклад учёного и доверяет ему. Но, как мы уже выяснили, культура доверия без культуры критики в науке не работает. Верхуму науки мало пользы, если учёный сомневается в чьей-то теории или обнаружил чужую ошибку — и при этом держит свои возражения при себе. Критические мысли должны превращаться в критические мемы.

Культура публичной критики очень сильна в современной науке. Вспомните хотя бы о знаменитом споре Бора и Эйнштейна (я уже напоминал вам о нём в первой главе). Взгляды двух великих учёных на причинность и случайность кардинально разошлись. И за их взаимной критикой следило всё сообщество физиков-теоретиков.

Другой пример — защита диссертаций. Она потому и называется защитой, что диссертацию принято критиковать. Вам не присвоят учёную степень, если с критикой вашей работы не выступят официально назначенные оппоненты.

Или попробуйте опубликовать статью в солидном научном журнале. Даже если редакция сочтёт вашу работу интересной, её всё равно отправят на рецензию специалистам. И вовсе не факт, что рецензенты будут к вашей статье благосклонны. Но предположим, вам всё же удалось её опубликовать. И в этом случае не обольщайтесь. Вы обязательно попадёте под огонь критики, если кому-то ваши источники информации покажутся ненадёжными, выводы необоснованными, а идеи противоречивыми.

Традиция публичной критики определяет особый стиль мышления научного верхума. Именно она позволяет отсевать слабые гипотезы, не доводя их до дорогостоящих экспериментов. Именно она заставляет верхум отказываться от привычных теорий, если они не соответствуют данным наблюдений и опытов. Культура критики постоянно стимулирует верхум проверять научную картину мира на соответствие реальности.

Мы видим, что современное научное сообщество организовано особым образом. Институты, образующие его уклад, обеспечивают совместную работу механизмов доверия и критики. Работая вместе, они генерируют научное знание. В результате этого мыслительного процесса верхум науки накапливает в своей памяти всё больше и больше знаний о том, как устроены природа, общество и человек. Научная модель мира всё время улучшается, а это значит…

Давайте вспомним определение Станисласа Деана. Учиться — это значит улучшать внутреннюю модель внешнего мира. Получается, что, опираясь на сочетание культуры доверия и культуры критики, научный верхум учится. Я бы даже сказал, умнеет.

Как умнеет верхум? Примеры

В те времена, когда мы с Алексеем Иващенко регулярно гастролировали, почти на каждом концерте на сцену приходили записки с вопросом: “Как вы пишете вдвоём?” Мы обычно отшучивались. А ещё Алексей любил рассказывать историю, как Георгий Васильев однажды сочинил песню на стихи Алексея Иващенко и музыку Алексея Иващенко. Было это так. Однажды Иващенко якобы пришёл к Васильеву с новой песней, состоявшей из восьми куплетов. Васильев дослушал до конца первого куплета и завопил: “Стой! Хватит! Здесь надо закончить!” Так и сделали.

После этого рассказа мы пели песню “У штурвала”, и она вызывала неизменный восторг зрителей. Видимо, людей пронимал трагический надрыв на слове “НИ-ЧЕ-ГО”. Мы вкладывали в него всю правду жизни и все невыплаканные слёзы. Кстати, эту песню можно послушать (илл. 4-08).

Илл. 4-08. Увы, концертное исполнение песни “У штурвала” у меня не сохранилось. Удалось найти только её аудиозапись на одном из дисков.

Если нет времени слушать, то хотя бы посмотрите текст.

В каждой шутке есть доля правды. Вроде бы я и в самом деле соавтор этой песни, хотя не сочинял ни музыки, ни слов. Мой вклад состоял в том, что я забраковал все куплеты, кроме первого. И этот вклад можно смело назвать критическим.

Вообще, как я уже успел заявить раньше, в творческих коллективах главную роль играет культура участия. Люди, объединённые общей творческой задачей, щедро делятся идеями и помогают друг другу. Благодаря этому верхум работает целеустремлённо и креативно. Я приводил примеры мюзиклов и монстраций. Наш с Алексеем песенный дуэт — не исключение. Многие наши песни были созданы совместно в самом прямом смысле. Мы вместе сочиняли и музыку, и слова. В некоторых случаях один из нас работал поэтом, другой — композитором. А потом мы менялись ролями. Бывало, кто-то начинал сочинять песню, а кто-то дописывал. Бывало, один другому подсказывал удачную рифму или мелодию, не претендуя на авторство. Я даже затрудняюсь перечислить все варианты нашей совместной работы. Чтобы деньги не мешали совместному творчеству, мы договорились делить все доходы от концертов и записей пополам и просто не обращали внимание на то, кто что сочинил. Очевидно, что верхум нашего дуэта творил, опираясь главным образом на культуру участия.

Однако механизм участия всегда работал у нас в сопровождении механизма критики. Песня “У штурвала” — тому подтверждение. Разумеется, критиковать мы всегда старались аккуратно, чтобы не разрушить творческий дух. Иногда было достаточно лёгкого намёка, иногда — приподнятой или насупленной брови. Но критика работала как бритва. Она отсекала неудачные рифмы, непонятные фразы, избитые гармонии, лишние куплеты. Мы выступали критиками попеременно. Сегодня один критикует, другой страдает, завтра — наоборот. И у каждого критика был свой конёк. Алексея больше беспокоили качество стиха и музыкальность. Я больше пёкся об эффектности и злободневности. Его песни я считал слишком длинными, а он мои — слишком прямолинейными. Многие наши песни так и не вошли в общий репертуар, потому что мы-критики отказались одобрить нас-творцов.

Оглядываясь назад, я понимаю, что именно отлаженный механизм критики обеспечил нашему дуэту творческий рост. Механизм критики отбирал лучшее из потока порождаемых нами музыкальных и поэтических мемов. Это лучшее откладывалось в коллективной памяти дуэта. Оно воспроизводилось на концертах и записях. На него мы ориентировались, когда сочиняли новые песни. Ведь нельзя же сочинять хуже, чем раньше! Новые песни тоже подвергались критическому отбору и постепенно улучшались. Так методом проб и ошибок наш дуэт умнел и набирался мастерства. В какой-то момент он даже смог перейти от сочинения песен к созданию больших музыкальных спектаклей[174].

На примере научного сообщества мы видели, что верхум умнеет, когда в паре работают культура критики и культура доверия. На примере творческого коллектива мы видим, что к тому же результату приводит комбинация культуры критики и культуры участия. И в том и в другом случае верхум учится методом проб и ошибок. Так, может быть, любой верхум способен умнеть, если опирается на культуру критики? Сейчас разберёмся. Давайте посмотрим, как совместно работают культура критики и культура подчинения.

Несколько столетий тому назад практически в любой стране власть правителей считалась богоданной, жители не могли повлиять на государственные законы, а культурные нормы были непререкаемыми. В современном мире такое устройство общества — редкое исключение. Его можно встретить разве что в откровенно тоталитарных государствах или в самых консервативных странах, где правит религия. Мы считаем нормальным и правильным жить в обществе, где власть выборная, а писаные и неписаные правила могут открыто обсуждаться и меняться. Очевидно, что в мире становится всё меньше закрытых обществ, где система институтов неизменна, и всё больше обществ, открытых новому. Концепцию открытого общества предложил Анри Бергсон[175] и детально разработал Карл Поппер[176].

Что такое открытое общество? Если кратко, это общество, которое способно учиться методом проб и ошибок. А для этого оно должно быть правильно организовано. Сейчас поясню, что означает “правильная организация”.

Во-первых, членам открытого общества необходим критический ум, способность к независимым суждениям и активная жизненная позиция. По крайней мере, в этом они должны походить на учёных.

Во-вторых, открытое общество невозможно без свободного распространения информации. Особенно важно, чтобы каждому члену общества была доступна информация обо всех замыслах власти, а также обо всех её успехах и промахах. Очевидно, что в открытом обществе ни у кого не может быть монополии на СМИ и интернет.

В-третьих, у членов открытого общества должна быть возможность подвергать сомнению и свободно обсуждать любые правовые и моральные нормы, любые планы и действия властей. И уж конечно, если власти совершают ошибки, никто не должен быть ограждён от критики.

И в-четвёртых, открытое общество должно конструктивно реагировать на критику — корректировать сомнительные планы, исправлять обнаруженные ошибки, менять руководителей, не оправдавших ожиданий.

Нетрудно понять, что соблюдение всех этих условий привлекает к работе верхума максимально возможное число членов общества. При этом культура подчинения не отменяется. В открытом обществе есть власть. Иначе говоря, в нём есть группа людей, которая принимает обязательные для других людей решения — законодательные, исполнительные, судебные. Но власть остаётся под контролем общества благодаря культуре критики.

Механизм критики в открытом обществе работает на двух этапах — до принятия властных решений и после. То есть сначала у верхума есть возможность проанализировать готовящиеся решения — покритиковать гипотезы и отсеять заведомо непроходные. А после того, как принятое решение было реализовано, верхум может с помощью критики оценить результаты этого опыта. Только что мы видели, что ровно так работает верхум науки. Он дважды применяет метод проб и ошибок — сначала на этапе теоретического обсуждения, а потом на этапе практической проверки гипотез.

И это не случайное совпадение. Создатели концепции открытого общества именно этого и добивались. Наблюдая, как быстро учится научное сообщество и как эффективно оно производит новые знания, они пытались перенести принципы организации науки на устройство общества. Однако при переносе им пришлось столкнуться с серьёзными трудностями.

Дело в том, что цель развития науки довольно ясна и разделяется почти всеми учёными. Наука занимается тем, что объясняет мир. И если новая теория соответствует реальности лучше, чем старая, то учёный почти наверняка её и предпочтёт[177]. Вот почему культура критики так эффективна в науке. Отсев нелогичных или опровергнутых фактами гипотез происходит как бы сам собой, по воле здравого смысла. В обычном обществе люди в среднем мыслят менее рационально, чем учёные, а кроме того, им труднее договориться об общих целях. Здесь одной критики бывает недостаточно. Нужно заставить людей к этой критике прислушиваться. И тут, как ни странно, на помощь приходит культура… подчинения.

В современном мире самым мощным институтом подчинения является государство. И государство обязано конструктивно реагировать на критику. Если журналистское расследование обнаружило факты коррупции, а прокуратура не обращает на них внимания, это неконструктивная реакция. Если в спорах между гражданами и госорганами суд всегда принимает сторону госорганов, это тоже неконструктивная реакция. Если президент игнорирует или силой подавляет массовые протесты — это и подавно неконструктивная реакция. Как сделать реакцию на критику конструктивной? Самый очевидный способ — обеспечить сменяемость людей, находящихся у власти. Не будешь правильно реагировать — не сохранишь должность.

В демократических государствах сменяемость начальников обеспечивают выборы. Здесь принято избирать голосованием президентов, губернаторов, парламентариев, судей. С одной стороны, демократические выборы можно рассматривать как институт критики — критики с помощью избирательных бюллетеней. Благодаря такой действенной критике руководители или партии, не оправдавшие доверия избирателей, лишаются власти. С другой стороны, выборы — это институт подчинения. На выборах побеждает мнение большинства, и меньшинству ничего не остаётся, кроме как подчиниться.

Демократические выборы кажутся золотым ключиком, отпирающим дверь в открытое общество. Но одних лишь выборов недостаточно. А что, если в результате выборов к власти приходит диктатор, который фальсифицирует все последующие выборы или просто их отменяет? А что, если большинством голосов принимается решение избавиться от меньшинств — политических, гендерных, религиозных или этнических? В истории такое бывало. Вспомните хотя бы Гитлера и его партию. Они пришли к власти, используя демократические процедуры. Но к чему это привело? К полному подавлению политических оппонентов, жестокому преследованию геев, физическому уничтожению евреев и цыган. И всё это происходило при молчаливом согласии большинства.

Чтобы демократическое большинство не злоупотребляло своей властью, государство должно защищать права меньшинств и права отдельных людей. Иными словами, нужна комбинация демократии и либеральных ценностей. Либеральная демократия — это именно то государственное устройство, которое сложилось в большинстве стран Европы, в США, Канаде, Японии, Австралии. И очевидно, что из всех существующих моделей государства либеральная демократия лучше всего соответствует концепции открытого общества. Вы можете сами в этом убедиться, вернувшись на пару страниц назад и перечитав четыре пункта, описывающих открытое общество.

А ещё в этом можно убедиться, просто взглянув на карту, которая отражает уровень коррупции в разных странах (илл. 4-09)[178]. Страны, которые сильнее страдают от коррупции, окрашены в красные тона. Чем коррупции меньше, тем страна зеленее. Вы видите, что странам либеральной демократии удаётся бороться с коррупцией намного лучше остальных. Это говорит о том, что в них правильно настроены механизмы подчинения и критики. Их комбинация работает в духе открытого общества и позволяет удерживать власть от злоупотреблений.

Илл. 4-09. Оценка уровня коррупции по странам на 2022 год.

Напомню, что открытое общество по определению способно учиться на собственных ошибках. Это означает, что страны либеральной демократии тоже должны обладать этим свойством. И действительно, мы видим, что их верхумы быстро умнеют и энергично нарабатывают новые знания. Они заметно превосходят другие страны по количеству и качеству производимых мемов. В странах либеральной демократии живёт меньше 15 % населения Земли[179], но они генерируют основную часть мемов, расходящихся по всему миру. Какую сферу ни возьми — литература, кино, музыка, политика, медицина, мода, наука, технологии, новые потребности, права человека, — везде либеральные демократии задают тон. Везде они служат главным источником нового.

Вот простой и понятный пример. По состоянию на 2023 год в сотню самых кассовых кинофильмов в мире вошли только 3 китайских. Остальные 97 — американского производства[180]. И это при том, что сам Китай по населению в 4 раза превышает США, а сборы в китайских кинотеатрах гораздо выше, чем в американских. Заметьте, что в списке нет ни одного индийского блокбастера, хотя Индия производит больше фильмов, чем США или Китай. Причина коммерческого успеха американского кино в том, что на мировом рынке оно пользуется намного большим спросом, чем индийское и китайское.

Или возьмём для примера развитие новых технологий. Здесь Китай как самая крупная экономика мира[181], казалось бы, должен играть первую скрипку. И действительно, по числу заявок на международное патентование изобретений Китай обгоняет США. Но если соотнести число поданных заявок с численностью жителей, то оказывается, что Китай сильно уступает странам либеральной демократии. По этому показателю Соединённые Штаты обгоняют Китай в 3,5 раза, Япония — в 8, Швеция — в 9,5, а Швейцария — аж в 12 раз[182]. Очевидно, коллективный разум людей, живущих в этих странах, генерирует новые технологии намного более интенсивно.

Ну и ещё один комплексный пример. Как известно, нобелевские премии даются не только за научные достижения. Их присуждают также за достижения в литературе и в деле укрепления мира. Если просуммировать нобелевских лауреатов всех видов по всем странам либеральной демократии, то по этому числу можно очень грубо судить о вкладе открытого общества в мировую культуру. Подчёркиваю — это очень грубая оценка. Но ради интереса я её сделал. Вернее, сделал так: я сложил нобелевских лауреатов по тем странам, что покрашены в зелёные тона на карте коррупции. Думаю, зелёный цвет в этом контексте — неплохой индикатор того, что в стране работают принципы открытого общества. И знаете, что получилось? По состоянию на 2023 год зелёные страны дали миру больше 1000 нобелевских лауреатов, а остальные страны — меньше 200[183]. Это при том, что в зелёных странах живёт всего 1 миллиард из 8 миллиардов людей, населяющих Землю.

Я далёк от идеализации либеральной демократии. Заметьте, я не утверждаю, что принятие решений большинством голосов — это лучший способ государственного управления. Я не утверждаю также и того, что либеральные ценности ценнее, чем традиционные или какие-то ещё. Я просто обращаю ваше внимание на то, что при либеральной демократии верхум общества быстрее умнеет и эффективнее накапливает знания, чем при других типах государственного устройства, получивших распространение в современном мире.

Вы, наверное, заметили, что все страны либеральной демократии привержены свободному рынку. И быстрое развитие этих стран — во многом его заслуга. Свободный рынок мощным потоком генерирует и распространяет цены, бренды, финансовые инструменты, новые технологии, новые потребности и другие мемы. Верхум свободного рынка работает, опираясь на культуру обмена. Но свободный рынок — это нечто большее, чем просто обмен товаров и услуг на деньги. Это ещё и отлаженный механизм критики.

Ведь что есть свободная конкуренция, как не конструктивная критика? Учёные ставят эксперименты, чтобы доказать преимущества своих идей и опровергнуть идеи оппонентов. Предприниматели делают то же самое. Они на практике доказывают, что их маркетинговые, финансовые и технологические идеи лучше, чем у конкурентов. Причём рыночные доказательства работают жёстче, чем научные. Что теряет учёный, когда выясняется, что он защищал неверную точку зрения? Возможно, это ущемит его самолюбие, но вряд ли разорит. А вот проигравшего предпринимателя может ждать банкротство.

Страны либеральной демократии хорошо понимают значение свободной конкуренции. В каждой из них есть специальное законодательство и антимонопольные органы. Они следят за тем, чтобы крупные компании не препятствовали конкурентам выводить на рынок новые товары или новые технологии. Свободная конкуренция на рынке разрушает старое, созидая новое. Экономисты так и называют этот процесс — созидательное разрушение[184]. Теория созидательного разрушения доказывает, что убытки и разорение предприятий в результате свободной конкуренции сопровождаются качественными изменениями в экономике. Устаревшие технологии замещаются более эффективными, за счёт чего растёт продуктивность экономики в целом. Появляются новые товары и услуги, которые лучше удовлетворяют потребности людей. На смену старым лидерам индустрии приходят новые. Сейчас пятёрка самых дорогих публичных компаний сплошь состоит из гигантов IT-индустрии. А ещё не так давно самыми дорогими в мире были крупнейшие нефтяные компании[185].

Не стану приводить другие примеры того, как работает созидательное разрушение. Этот процесс достаточно очевиден. Я просто переведу научный термин на язык своей книги. Созидательное разрушение — это процесс обучения рыночной экономики методом проб и ошибок. Сочетание культуры обмена с культурой критики приводит к тому, что рыночный верхум умнеет. В этом отношении свободный рынок похож и на сообщество учёных, и на творческий коллектив, и на открытое общество.

Во всех примерах, которые я успел привести, мы наблюдаем одну и ту же картину. Верхум набирается ума методом проб и ошибок. А чтобы социум мог обнаруживать и устранять ошибки, его уклад должен включать институты публичной и действенной критики.

Культура критики может гармонично сочетаться с институтами всех прочих культур, хотя и мешает им развернуться на полную катушку. Культура доверия, культура подчинения, культура участия и культура обмена — это генерирующие культуры. Они побуждают верхум производить и распространять мемы. Культура критики действует в противоположном направлении. Она пресекает производство и распространение мемов. Правда, не всех. Культура критики позволяет отбраковывать плохие мемы. Оставшиеся мемы продолжают свою жизнь в социуме до тех пор, пока и они не будут признаны плохими и не заместятся новыми. Так постепенно верхум повышает качество своих мемов, то есть умнеет.

Есть ли у верхума собственные цели?

Помимо социальных ролей и правил взаимодействия уклад социума включает в себя цели и ценности людей. Эти особые институты мотивируют людей проявлять активность и общаться между собой. Они как бы подпитывают энергией мышление верхума, помогая движению мемов. Цели людей могут не совпадать. Они даже могут противоречить друг другу. Но благодаря взаимодействию людей верхуму удаётся вырабатывать какие-то общие мемы типа государственных законов, общественного мнения или рыночной стоимости товаров. Всё выглядит так, будто верхум следует каким-то своим целям, отличным от целей отдельных людей. Но так ли это на самом деле?

Предположим, в уставе акционерного общества записано, что его цель — извлечение прибыли. Чьей целью является прибыль — самого предприятия или его акционеров? Предприятие как сообщество работников только выполняет волю хозяев или у него есть собственная воля? А если цели социума вообще нигде не прописаны, значит ли это, что их нет? От того, как мы отвечаем на подобные вопросы, зависит наше отношение к верхуму. Если у верхума нет собственных целей, то его нельзя признать личностью. Давайте разбираться.

Возьмём для примера работу ПВО. Зенитчики стреляют из зенитки, и снаряды летят к цели — самолёту противника. Но чья это цель — зенитчиков или снарядов? Конечно, зенитчиков. Снаряды вообще не понимают, куда и зачем они летят. А теперь представьте, что зенитчики выпускают самонаводящуюся ракету (илл. 4-10). В неё встроена система теплового наведения. Реагируя на инфракрасные волны, излучаемые самолётным двигателем, она направляет ракету к источнику тепла. Можем ли мы сказать, что цель ракеты — поразить самолёт? Да, вполне. Как и снаряд зенитки, ракета — неодушевлённый объект, но мы готовы признать за ней право иметь собственные цели. Почему?

Илл. 4-10. Запуск ракеты “Стингер” с тепловой головкой самонаведения. Её цель — самолёт.

Всё дело в головке самонаведения. Она управляет ракетой, являясь её частью. Самоуправляемые системы есть не только в технике. Например, живые организмы тоже умеют самоуправляться. Норберт Винер заметил сходство различных самоуправляемых систем много лет назад, когда формулировал принципы кибернетики[186]. Все эти системы ведут себя целенаправленно. Причём целенаправленность их поведения рождается как бы автоматически и вытекает из их внутреннего устройства.

В кибернетике есть особое понятие — “отрицательная обратная связь”. Это механизм, который обеспечивает стабильное поведение системы в меняющейся обстановке. Он компенсирует внешнее воздействие или исправляет обнаруженные ошибки. Самонаведение в ракете — это как раз и есть механизм отрицательной обратной связи. Головка самонаведения не питает никаких враждебных чувств к самолёту противника. Она просто выполняет правило: если ракета отклонилась от направления на источник тепла, то траекторию надо поправить так, чтобы компенсировать отклонение. А по факту получается, что ракета гонится за самолётом, как волк за зайцем.

Аналогичные примеры нетрудно обнаружить и в живой природе. К примеру, млекопитающие и птицы способны тратить часть энергии, накопленной в организме, на его обогрев. Причём, когда холодает, они тратят на обогрев собственного тела больше энергии, когда теплеет — меньше. То есть мы видим работу типичного механизма отрицательной обратной связи, который компенсирует изменения в окружающей среде. Естественная цель этого процесса — поддержание постоянной температуры тела.

По Винеру, целенаправленность — прямое следствие того, что в системе действует механизм отрицательной обратной связи[187]. Весьма смелое утверждение для его времени. Но надо сказать, что Чарльз Дарвин понял это лет за сто до Винера. Естественно, он не употреблял кибернетических терминов. Но дарвиновский естественный отбор — типичный механизм отрицательной обратной связи.

Как бы вы ответили на вопрос, почему у человека два глаза? Я задавал этот вопрос многим моим знакомым и получал разные ответы. Кто-то всерьёз объяснял, что пара глаз обеспечивает объёмное зрение. Кто-то, наоборот, отшучивался. Мол, для красоты или на всякий случай. Но абсолютно все — и серьёзные люди, и шутники — отвечали не на тот вопрос, который я задавал. Я спрашивал “почему?”, а мне отвечали на вопрос “зачем?”. Наше ощущение, что человеческие органы были специально для чего-то спроектированы, неистребимо.

Даже Дарвин не смог поколебать нашу интуитивную уверенность в том, что у творца всего живого были цели. Он только назначил на роль творца другого исполнителя — естественный отбор. Естественный отбор регулярно проверяет разные варианты живых организмов на соответствие их экологической нише. Менее удачные варианты он безжалостно отбраковывает. И это делает выжившие варианты всё более совершенными. Естественный отбор обеспечивает отрицательную обратную связь, что придаёт биологической эволюции целенаправленность — строение и поведение живых организмов всё лучше приспосабливается к среде, в которой они обитают.

Вам механизм естественного отбора ничего не напоминает? Наверняка напоминает. Недавно мы сталкивались с подобным механизмом, когда разбирали работу верхума науки. Там отрицательную обратную связь обеспечивает механизм критики. Он регулярно проверяет разные научные теории на соответствие реальности. Менее удачные варианты отвергаются, за счёт чего выжившие теории становятся всё более совершенными. Так сообщество учёных обретает цель — его работа улучшает научную модель мира.

Обратите внимание, что цель сообщества учёных вытекает из его внутреннего устройства, а не задаётся извне. Министерство науки может провозглашать какие угодно цели. Например, оно может требовать от учёных большей секретности или патриотизма. Но если уклад научного сообщества обеспечивает слаженную работу механизмов доверия и критики, то наука будет объективно стремиться к познанию мира, а не к исполнению установок начальства. Правильно настроенные институты культурного уклада будут направлять науку к её цели, даже если мотивы отдельных научных сотрудников этой цели не соответствуют. Академика может заботить сохранение престижа, аспиранта — получение учёной степени, лаборанта — повышение зарплаты. Но им всё равно придётся оглядываться на индекс цитирования, традиции публичной критики и другие институты, организующие мышление верхума. И верхум науки будет упорно совершенствовать модель мира, следуя своей естественной цели.

У любого социума, где действуют механизмы отрицательной обратной связи, объективно формируются собственные цели, или, по крайней мере, он начинает действовать целенаправленно. Простейший вид целенаправленного действия — самосохранение. Можно смело утверждать, что любой долгоживущий социум преследует такую цель. Его долгая жизнь — верный признак того, что его уклад включает институты самозащиты и самоочищения. Они и обеспечивают отрицательную обратную связь, компенсируя отклонения от нормы. К примеру, в традиционном религиозном сообществе принято защищать религиозные догмы, отлучать еретиков, клеймить вероотступников. Эта борьба за чистоту религии может подогреваться разными мотивами — религиозным фанатизмом, борьбой за власть, сведением личных счётов. Но объективно она преследует цель самосохранения церкви.

Порой в борьбе за самосохранение верхум использует изощрённые приёмы. На память приходит один эпизод из моей собственной жизни. В конце 90-х я был одержим идеей наладить в России массовое производство электроники. Вроде бы обстановка этому благоприятствовала. Правительство со всех экранов заявляло о поддержке отечественных производителей. Грех было этим не воспользоваться. К тому времени у меня за плечами уже был опыт работы в сотовой связи, поэтому я решил производить телефоны. Специально для этого я создал конструкторское бюро и электронное производство под общим названием “Гудвин”. Сотовые телефоны тогда всё ещё были предметом роскоши, поэтому “Гудвин” сосредоточился на домашних радиотелефонах[188].

Илл. 4-11. Так выглядел домашний радиотелефон российского производства, пока не погиб в конкурентной борьбе.

У нас были грозные конкуренты, такие как немецкий “Сименс” и японский “Панасоник”. Они уже массово производили радиотелефоны на китайских заводах и везли их в Россию. Мы понимали, что “Гудвин” не сможет производить свои телефоны так же дёшево, особенно на первых порах. Поэтому мы придумали оригинальный дизайн — базовая станция, к которой можно было подцепить до 8 трубок, была выполнена в форме рамки под фотографию (илл. 4-11). Неповторимый дизайн должен был компенсировать немного более высокую цену, чем у конкурентов. Но как же я ошибся! Нет, не в дизайне. В целях верхума.

В те годы радиотелефоны, как и многое другое, ввозились в страну “по-чёрному” или “по-серому”. Крупные импортёры умели избавляться от большей части таможенных пошлин и налога на добавленную стоимость. А это почти половина цены товара на границе. Если бы случаи коррупции были единичными, то импортёры, которым удавалось подкупить таможенников, просто получали бы дополнительную выгоду. Однако такие случаи были в порядке вещей, и дополнительная выгода импортёров испарилась. Конкуренция между ними привела к тому, что цена радиотелефонов на внутреннем рынке упала. Она даже не предполагала, что кто-то будет полностью платить НДС и пошлины. А для нас эта цена вообще стала запретительной. Даже новаторский дизайн не помог. Наши радиотелефоны оказались неконкурентоспособными. “Гудвин” продолжил производить телефоны и профессиональные системы связи для нефтяников, шахтёров, силовиков, но с потребительского рынка нас вытолкнули под зад коленкой.

Острота переживаний по поводу того давнего поражения уже прошла, и теперь мне проще взглянуть на ситуацию со стороны. К рынку радиотелефонов имели отношение множество людей — зарубежные производители, импортёры, оптовые и розничные торговцы, таможенники, пограничники, налоговики, следователи, прокуроры и бог знает кто ещё. Фактически это было неформальное сообщество со сложившимся укладом. И среди мемов-институтов этого уклада прочное место занимал институт коррупции. Системная коррупция уронила рыночные цены. В свою очередь, низкие цены обеспечили отрицательную обратную связь, пресекая любые попытки отклониться от нормы. Объективно они работали на самосохранение коррумпированного социума. Низкие цены буквально вынуждали импортёров платить взятки на таможне. Без этого их товары были неконкурентоспособными на внутреннем рынке. Что уж говорить о нас, несчастных отечественных производителях. Для нас эти цены превратились в непреодолимый барьер, перекрывший вход на рынок.

Многие из участников того сообщества и знать друг друга не знали. Они бы удивились, что я их зачислил в какой-то социум. Однако по факту так и было. Этот социум реально существовал, у него был свой жёсткий уклад, и его цели не совпадали с целями, которые провозглашало правительство. Оно пыталось бороться с коррупцией и помогать отечественным производителям. Но из этого мало что выходило, потому что официальные цели в корне расходились с главной целью, к которой объективно стремился социум — сохранение себя в прежнем виде.

У верхума могут быть самые разные цели. Самосохранение — лишь наиболее очевидная из них. Верхум может быть нацелен на накопление знаний или на распространение истинной веры, на борьбу с сексуальными преступлениями или на создание художественных произведений, на помощь нуждающимся или на обогащение преступников. И не столь важно, какие цели записаны в декларацию, конституцию или устав. Важнее то, как устроен культурный уклад социума. От него зависят реальные цели верхума, то есть цели, к которым он объективно стремится.

Культурный уклад определяет цели и ценности отдельных людей. Они могут противоречить друг другу, приводить к конфликтам и даже открытой вражде. Но культурный уклад задаёт также формальные и неформальные правила взаимодействия, которые позволяют гасить конфликты, балансировать интересы разных людей и двигаться к общим целям. Можно сказать, что цели верхума рождаются путём согласования частных интересов на основе культурного уклада.

Вот и ответ на вопрос, который я задал сам себе, приступая к обсуждению темы. Есть ли у предприятия своя цель или оно только исполняет волю хозяев? Безусловно, цели хозяев имеют значение, но у предприятия как сообщества наёмных работников есть и собственные цели. Причём они могут сильно отличаться от предписанной социуму цели зарабатывать прибыль. Оно и понятно, ведь чем больше зарплата наёмных работников, тем меньше прибыль хозяев. Вот почему придумано множество правил, которые связывают оплату труда наёмных работников с конечным результатом. Это и сдельная система оплаты, и квартальные премии, и бонусы для руководителей, выполнивших план. А тех, кто не работает на конечный результат, наказывают рублём или увольняют. Нетрудно догадаться, что все эти правила — не что иное, как институты, дополняющие уклад социума. Являясь частью корпоративной культуры, они призваны согласовать официальную цель предприятия и реальные цели сообщества наёмных работников. Без такого согласования не видать хозяевам дивидендов как своих ушей.

Цели верхума возникают совершенно естественно и зачастую автоматически. Даже если они специально не формулируются. Я постарался показать это на разных примерах, но подозреваю, что они вас не очень убедили. Сама идея выглядит слишком механистично. Нормальному человеку трудно смириться с тем, что цель может возникать автоматически, даже когда субъект её не осознаёт. Мы, люди, привыкли сначала осознавать цели, а потом уже к ним стремиться. Неосознаваемые цели выглядят для нас какими-то ненастоящими. Ну что ж. Сомневаться — ваше право. Но я всё же позволю себе пару замечаний.

Во-первых, неосознаваемые цели — не такая уж редкость. Ваша рука автоматически тянется к месту, которое чешется, до того, как вы это осознали. То есть порой вы сами действуете целенаправленно и при этом бессознательно. А для более примитивных организмов, чем человек, неосознанные цели — это вообще норма. У эвглены зелёной нет мозга, а есть только простенький сенсор-глазок и простенький актуатор-жгутик. Но отрицательная обратная связь в этом одноклеточном организме заставляет его двигаться к свету. Вот, пожалуйста, — сознания нет, а цель есть.

Во-вторых, я не говорил, что абсолютно все цели верхума возникают автоматически. У него могут быть и осознанные цели. Более того, я берусь утверждать, что верхум способен сознательно выбирать свои цели. Возможно, и вы с этим согласитесь, если мы сможем договориться о том, как следует понимать термин “сознание”.

Что такое сознание?

Мозг имеет модульную структуру и поэтому умеет обрабатывать множество потоков информации параллельно. Автономность работы нейронных модулей, с одной стороны, радикально повышает производительность мозга, но с другой — порождает проблему выбора. Если в случае опасности один модуль решает, что человеку надо затаиться, а другой требует бежать, то как быть? Не разорваться же. Как-то надо приходить к общему для всего организма решению.

Вот тут бы на сцене появиться сознанию и принять обязательное для всех модулей решение. Но мозг работает несколько по-другому. В первой главе я уже рассказывал об эксперименте Либета. Этот эксперимент показал, что решения принимаются мозгом на бессознательном уровне и только потом осознаются. Странно, но факт. Но тогда какова же роль сознания?

Наверное, вы не раз в своей жизни обжигались и хорошо помните, как это происходит. Вы нечаянно прикасаетесь к чему-то раскалённому и тут же отдёргиваете руку. Скажите — почему вы отдёргиваете руку? Я задавал этот вопрос разным людям. Типичный ответ: “потому что больно”. Но вспомните, когда вы на самом деле начинаете чувствовать боль от ожога? Обожжённое место начинает по-настоящему болеть лишь через несколько секунд. Рука выполняет бессознательное решение мозга до того, как вы реально чувствуете боль. Однако для вашего сознания это не аргумент. Оно просто меняет события местами и делает боль причиной действия. Сознание придумывает объяснение, чтобы выстроить события в правдоподобную историю.

Идея о том, что сознание ничего не решает, а только интерпретирует бессознательные решения мозга, захватила учёных. Об этом много написано и в научно-популярной литературе[189]. Но если сознание только и делает, что объясняет наши поступки задним числом, то зачем оно вообще?

Оказывается, что даже эта функция сознания очень полезна. Пускай наше мышление представляет собой борьбу нейронных модулей, каждый из которых настаивает на своём. Пускай невозможно предугадать, в чью пользу сложится борьба и какое решение будет принято на бессознательном уровне. Объясняя наши бессознательные решения и выстраивая события в связную историю, сознание рождает у нас ощущение собственного “я”. Представьте, как бы чувствовал себя человек, если бы не мог объяснить себе собственные поступки. Его бы разрывало от ощущения, что он не принадлежит самому себе. К счастью, наше сознание маскирует подковёрную борьбу нейронных модулей. И каждый человек осознаёт себя как цельную личность.

Самосознание по традиции считается чуть ли не уникальным свойством человека. Но похоже, это не так. Ещё в прошлом веке был разработан так называемый зеркальный тест[190]. Обычно он проводится по такой схеме. На лоб спящего животного наносится метка краской без запаха. Метку можно увидеть только в зеркале. И некоторые помеченные животные, глядя в зеркало, явно понимают, что метка расположена на их собственном теле. Они поворачиваются так, чтобы её лучше разглядеть, трогают метку лапой. Зеркальные тесты показывают, что осознавать себя могут не только люди. На это способны человекообразные обезьяны, слоны, дельфины, касатки и даже сороки. Кстати, судя по зеркальному тесту, у людей самосознание прорезается в возрасте примерно полутора лет[191].

Сознание не только помогает нам обретать собственное “я”. Интуитивно мы чувствуем, что оно вовсе не так пассивно, как следует из эксперимента Либета. Быть может, мы и не в состоянии сопротивляться бессознательным решениям своего мозга, но наше сознание может предвидеть эти решения. А, как говорится, предупреждён — значит вооружён.

Не знаю, актуальна ли для вас борьба с лишним весом. Для меня актуальна. Борюсь я с ним разными способами. Самый радикальный — не покупать сладкого. А если в доме завелась шоколадка, то я храню её в холодильнике, подальше от глаз. Тогда добраться до неё можно, лишь вспомнив о ней, встав из-за стола и открыв холодильник. В общем, я сознательно пытаюсь сделать шоколадку как можно менее доступной. Почему? Потому что моё сознание понимает, что к доступной шоколадке моя рука потянется бессознательно и, скорее всего, дотянется.

Подобные сознательные ограничения на свои будущие решения Дэвид Иглмен называет контрактом Одиссея[192]. Если верить Гомеру, Одиссей возвращался из Трои мимо острова сирен. Перед сладким пением сирен устоять не мог никто. Любой, кто их слышал, зачарованно плыл к острову и разбивался о скалы. Одиссею безумно хотелось услышать пение сирен, но он осознавал опасность. Поэтому он велел привязать себя к мачте, а всей команде — залепить уши воском. Заслышав волшебное пение, Одиссей стал рваться к сиренам и знаками приказывал команде развязать его. Но гребцы только удвоили усилия. В общем, все выжили (илл. 4-12).

Илл. 4-12. “Одиссей и сирены” — романтическая картина Джеймса Дрейпера.

Думаю, вы тоже нередко придумываете разные уловки, чтобы сделать свои будущие решения более рациональными. Просто припомните, как вы боретесь с прокрастинацией или пытаетесь уменьшить ущерб от своих неконтролируемых желаний.

Ещё один пример того, как сознание влияет на бессознательные действия, — это тренировка. Вспомните, с каким трудом вам давалось чистописание в школе. Каждую букву приходилось осознанно подгонять под образец. Это был медленный и мучительный процесс, требовавший полной концентрации внимания. Но когда вы приобрели нужные навыки, письмо превратилось в рутинную работу, которую вы делаете не задумываясь. Что произошло? Ваши сознательные усилия и концентрация внимания натренировали нужные для письма нейронные модули. Навыки были записаны в их память и теперь извлекаются оттуда автоматически, без участия сознания[193].

Очевидно, что сознание — это не просто наблюдатель и комментатор решений мозга. Это нечто, активно влияющее на процессы мышления. Но что это вообще такое и откуда оно берётся?

Нейропсихологи провели множество экспериментов в поисках источника сознания. К примеру, Майкл Газзанига изучал сознание пациентов, переживших операцию по разделению полушарий головного мозга[194]. У таких людей каждое полушарие собирает и обдумывает информацию автономно. Это позволяет показывать разным полушариям разные картинки и наблюдать за их реакцией.

Вот для примера один из таких экспериментов. Испытуемому показывали вспышки света, которые происходили либо над, либо под чертой. Ему нужно было угадать, где произойдёт следующая вспышка. Вспышки выдавались в случайном порядке, но вероятность вспышки над чертой была 80 %, а под чертой — всего 20 %. В эту игру экспериментатор играл отдельно с левым и правым полушарием испытуемого. И что оказалось? Правое полушарие угадывало гораздо лучше левого. Оно, не мудрствуя, всегда делало ставку на событие, которое происходит чаще. А левое полушарие рассуждало так: если свет время от времени вспыхивает под чертой, то надо ставить и на него. То есть оно пыталось сознательно выстроить более сложную теорию. Теория была плохая, поэтому левое полушарие чаще ошибалось.

После многих подобных опытов Газзанига с коллегами сделали вывод, что способность сознательно выстраивать причинно-следственные связи — это в основном специализация левого полушария. Позже они обнаружили, что правое полушарие тоже пытается сознательно искать закономерности, но другие — скорее пространственные, а не временные. Например, правое полушарие гораздо лучше левого мысленно достраивает недорисованную фигуру[195]. Но чем бы ни отличалось мышление левого полушария от мышления правого, и то и другое было сознательным мышлением. После разделения полушарий сознание не исчезает, а как бы удваивается. Каждое полушарие становится практически полноценным мозгом и получает собственное сознание со своими целями, знаниями и чувствами[196].

Вот чего так и не удалось обнаружить ни в каких опытах, так это какого-то специального нейронного модуля, который отвечает за сознание. В конце концов, Газзанига, как и многие другие исследователи, пришёл к выводу, что такого модуля просто нет. А сознание — это системное свойство мозга, которое возникает благодаря взаимодействию разных нейронных модулей. Иными словами, сознание — это эмерджентное свойство мышления.

Мы с вами специально разбирались с эмерджентными эффектами во второй главе. Помните паттерны в модели Game of Life? Они возникают как эмерджентный эффект взаимодействия клеток. Тогда же мы установили, что мысль возникает как эмерджентный эффект активности нейронов. Если смотреть на работу нейронного модуля изнутри, то можно разглядеть лишь упорядоченную активность нейронов. А если на тот же процесс смотреть снаружи, с высоты психики, то видно, как нейронный модуль рождает мысль.

Мы также видели, как эмерджентные объекты порождают друг друга. Например, одна мысль может вызвать другую, та — третью, и все вместе — четвертую, пятую… В этом, собственно, и состоит процесс мышления — мысли взаимодействуют и рождают новые мысли. А теперь представьте, что процесс мышления в мозге тоже удалось упорядочить, привести в систему. Тогда у этой системы могут возникнуть новые системные свойства, которые можно разглядеть, наблюдая мышление снаружи. Сознание — это как раз и есть эмерджентное свойство упорядоченной мыслительной активности. Понимаю, что звучит довольно абстрактно. Поэтому давайте разберёмся детальнее, как упорядочиваются бессознательные мысли. Это поможет нам понять, как возникает сознание.

Подавляющее большинство мыслительных функций, которые мы обычно приписываем сознанию, наш мозг способен выполнять на бессознательном уровне. Раньше я уже приводил примеры того, как мозг бессознательно распознаёт зрительные и слуховые образы, управляет дыханием, пищеварением, ходьбой и ездой. Но это далеко не всё.

К примеру, мозг может неосознанно определять ценность предмета. Вот остроумный эксперимент, который это доказывает. Испытуемому предлагали за вознаграждение сжимать силомер, а перед этим показывали изображение монеты, которую он заработает за своё усилие. Естественно, когда человеку показывали фунт, он старался больше, чем когда показывали пенни. Длительность показа всё время менялась. Иногда она была меньше 50 миллисекунд. За такое короткое время человек не успевает осознать увиденное. Но даже в таких случаях испытуемый неосознанно определял ценность монеты и за фунт давил на силомер так, что потели руки[197].

Разные группы исследователей провели множество аналогичных опытов. И выяснилось, что так же бессознательно мы способны понимать смысл слов, узнавать знакомые лица, переключать внимание, реагировать на опасность, подчиняться запретам, оценивать вероятности, производить вычисления, замечать ошибки[198].

В мозге всё время роятся бессознательные мысли. Их очень-очень много. И противоречия между ними неизбежны. Процесс их согласования происходит автоматически. Без этого мозг просто не смог бы руководить организмом. Понятно, что бессознательные идеи можно согласовать по-разному и получить из одного исходного набора данных совершенно разные оценки ситуации.

Илл. 4-13. Что вы видите — пол-лица анфас или лицо в профиль?

Посмотрите на картинку (илл. 4-13). Не знаю, что вы видите сейчас — пол-лица анфас или лицо в профиль. Но если вы будете смотреть на этот портрет достаточно долго, то обнаружите, что фас и профиль чередуются. В каждый момент времени ваш мозг автоматически согласует противоречивые элементы лица на картинке и предлагает вашему сознанию одну из двух возможных интерпретаций.

Добиваться непротиворечивости и определённости в каждый момент времени — в этом смысл процесса согласования бессознательных мыслей на уровне мозга в целом. Определённость остро необходима такому большому мозгу, как у человека. Без неё мозг не способен понять, с чем имеет дело, и не в состоянии решить, как следует поступать. Именно в результате этого согласовательного процесса и возникает сознание.

Станислас Деан с коллегами годами пытались выяснить, что происходит в мозге, когда он мыслит сознательно. Их эксперименты обнаружили несколько особенностей мозговой активности, которые Деан называет “автографами сознания”[199]. Во-первых, когда человек переходит от бессознательного восприятия к осознанному, мыслительный процесс распространяется далеко за пределы той зоны мозга, где он возник[200]. Во-вторых, в мозге проявляются ритмы электромагнитной активности высокой частоты. Мозг как бы переходит в более интенсивный режим работы. Ещё один автограф сознания — это синхронизация работы нейронных модулей, расположенных в разных областях мозга[201].

Таким образом, модули, участвующие в сознательном процессе, на какое-то время формируют глобальную сеть, согласованно работающую в масштабах всего мозга. Работа этой сети концентрируется на каком-то комплексе взаимосвязанных идей, на какой-то одной гипотезе типа “это фас” или “это профиль”. И пока идёт процесс сознательного обдумывания, комплекс идей, на котором сфокусирован мозг, удерживается в кратковременной памяти.

А что с мыслями, которые противоречат основной гипотезе или зашумляют процесс? Мозг просто подавляет работу нейронных модулей, генерирующих такие мысли[202]. Время от времени фокус сознания смещается на альтернативный комплекс идей. Тогда подавляются нейронные модули, работа которых не соответствует новой гипотезе. Поэтому-то мы и видим чередование фаса и профиля на картинке.

Подавление мыслей, конкурирующих с основной гипотезой, — это типичный механизм отрицательной обратной связи. А мы помним, что у систем с отрицательной обратной связью возникает эмерджентное свойство — целенаправленность. И в самом деле. Наше сознание всегда на что-то нацелено. Оно анализирует портрет на картинке, или пытается вспомнить имя киноактёра, или решает математическую задачу, или делает выбор между товарами в магазине. Временами сознание фокусируется на себе самом, то есть на личности, которая мыслит. В этом случае мы говорим о самосознании[203].

С одной стороны, целенаправленность сознания — это его огромное достоинство. Сознание позволяет строить мощные гипотезы, привлекая к их созданию большое число разнообразных нейронных модулей. Одни модули отвечают за распознавание зрительных образов, другие — за понимание речи, третьи — за моторику. Что-то извлекается из памяти, что-то приходит от центров, контролирующих эмоции. Всего не перечислить. И все эти обильные ресурсы в каждый момент времени сознание направляет на достижение очень ограниченного числа целей. Это — жирный плюс.

С другой стороны, целенаправленность сознания — серьёзный недостаток. Она резко снижает скорость обработки информации. Если бессознательное мышление может происходить параллельно в каждом из миллионов нейронных модулей, то сознание обрабатывает информацию, последовательно меняя цели и переключаясь между гипотезами. Естественно, последовательная обработка информации происходит во много раз медленнее, чем параллельная.

Фактически в мозге работают две системы мышления. Бессознательное мышление — быстрое, но довольно поверхностное. Сознательное мышление — медленное, но мощное и глубокое[204].

Как я успел сообщить раньше, сознание — это эмерджентное свойство мышления. Надеюсь, теперь эта загадочная фраза стала для вас яснее. Бессознательно возникающие мысли требуют согласования. Процесс систематизации мыслей, происходящий в масштабах всего мозга, и порождает сознание. При взгляде на этот процесс изнутри видна лишь борьба конкурирующих нейронных модулей — усиление активности одних и подавление других. А снаружи тот же процесс выглядит как сознательное обдумывание.

Во второй главе мы специально разбирали вопрос, могут ли эмерджентные свойства системы влиять на поведение её элементов. И пришли к выводу, что могут. Только не напрямую. Паттерн в Game of Life сам является результатом упорядоченной активности клеток. Но в то же время от него зависит активность клеток. Если какая-то клетка попала под влияние паттерна, то это может дать ей вечную жизнь или позволит периодически оживать.

По той же схеме взаимодействуют сознание и бессознательные идеи. Сознание не может напрямую командовать нейронными модулями, которые генерируют свои мысли автономно. Но если какая-то комбинация бессознательных мыслей попала в фокус сознания, она становится устойчивой. По крайней мере, эти мысли сохраняются в кратковременной памяти, пока длится согласовательный процесс. А теперь представьте, что им удалось выжить в конкурентной борьбе и перекочевать из кратковременной памяти в долговременную. Таким осознанным мыслям уж точно предстоит долгая жизнь. Вот откуда наша способность сознательно тренировать навыки, которые потом всю жизнь мы используем бессознательно.

Если понимать сознание как эмерджентное свойство мышления, то становится ясно, почему до сих пор так и не удалось обнаружить “нейронный модуль сознания”. Чтобы возникло сознание, такой модуль не нужен. Сознание проявляется, когда из сотен и тысяч нейронных модулей под конкретную задачу собирается глобальная сеть, действующая в масштабах всего мозга. Для решения различных задач в состав сети могут вовлекаться разные нейронные модули. Вот почему сознание так многолико и неуловимо.

Ну и конечно, совершенно естественное объяснение находят удивительные результаты опытов Майкла Газзаниги, который обнаружил удвоение сознания при разделении полушарий головного мозга. Оказавшись в изоляции, каждое полушарие не утрачивает способности собирать свои нейронные модули в глобальную сеть под конкретную задачу. Оно как бы превращается в самостоятельный мозг, умеющий согласовывать свои мысли, то есть мыслить сознательно.

Я не претендую на то, чтобы досконально объяснить работу человеческого сознания. Вообще, проблема сознания считается одной из самых трудных в современной науке. Философ Дэвид Чалмерс вообще поставил под сомнение возможность решить эту проблему чисто научными методами[205]. Вызов принял нейробиолог Кристоф Кох. В 1998 году учёные поспорили на ящик вина. Один настаивал на том, что через 25 лет трудная проблема сознания так и не будет решена наукой. Другой утверждал, что будет. В 2023 году Кох признал своё поражение, и Чалмерс получил ящик португальского вина. Но Кох не теряет надежды. Говорят, он снова предложил Чалмерсу пари на тех же условиях на следующие 25 лет[206]. Остаётся только пожелать обоим учёным долгих лет жизни.

В этом споре я скорее на стороне Коха. По крайней мере, сегодня наука знает о человеческом сознании гораздо больше, чем в конце XX века.

Есть ли сознание у верхума?

Моё мнение вы уже знаете. Мой ответ на вопрос в заголовке темы — да. Но смогу ли я вас в этом убедить? Сейчас проверим.

Для начала проясним одну важную деталь. Может ли человек в принципе понять, что социум приобрёл что-то вроде сознания? Нейрону ведь недоступно понимание того, как работает мозг. Нейрону такое действительно недоступно. Но и человек — не нейрон. Человек умеет осмысливать мемы, которые приходят к нему от других людей, или из книг, или из телевизора, или из сети — в общем, от верхума. Иными словами, человек способен читать мысли верхума. Нет, конечно, далеко не все. Многие мемы до человека вообще не добираются, а другие многие — слишком специальны или слишком сложны для понимания. И тем не менее, чтобы разобраться в нашем вопросе, достаточно даже тех мемов, что до человека доходят. Сознание верхума может найти отражение в сознании человека, как окружающий мир в капле воды.

Давайте перечислим признаки сознания, которые мы ищем у верхума.

Если мы сможем отыскать в каком-то социуме все три признака, то получим полное право заявить, что его верхум обладает сознанием. И слово “сознание” по смыслу будет близко к тому, что мы называем сознанием, когда говорим о человеке.

Предлагаю начать с самого очевидного примера — научного сообщества. Мы потратили уже достаточно много времени, чтобы разобраться с тем, как работает верхум науки. И нет нужды повторять всё заново. Я просто в пулемётном темпе напомню, как устроена современная наука.

В науке работают миллионы автономных модулей — научных коллективов и отдельных учёных. Они рождают огромное число научных мемов — понятий, методов, догадок, аксиом, результатов наблюдений и опытов. Наука постоянно пытается согласовать их между собой и с уже накопленными знаниями при помощи различных теорий. Критическое обсуждение и опытная проверка отсекают теории, которые хуже отражают реальность. А выжившие теории встраиваются в обновлённую научную модель мира. Этот присущий науке механизм отрицательной обратной связи обеспечивает её целенаправленное развитие. Благодаря ему наука всё лучше и лучше объясняет мир.

Из этого беглого описания видно, что первые два признака налицо. Они создают стойкое ощущение, что верхум науки работает и согласованно, и вполне целенаправленно. И мы бы закрепили это ощущение, если бы в мышлении верхума науки удалось найти ещё и третий признак — самосознание. Ну что ж. Долго искать не придётся.

Круг интересов науки обширен. Её внимание устремлено и в микромир, и в космос. Она хочет знать как можно больше и о природе, и об обществе, и о человеке. Но одна из самых интересных для науки тем — это… сама наука. Учёные увлечённо изучают научную методологию, разрабатывают критерии научности, пытаются понять, как наука должна быть организована[207].

В 2019 году в рамках просветительской программы “Всенаука” я инициировал опрос более 500 учёных, преподавателей и популяризаторов науки с целью определить “мини-набор макси-знаний”. Так мы назвали самые важные темы, знакомство с которыми позволяет человеку получить представление о современной научной картине мира. Эксперты ранжировали список из полутора сотен тем. Среди них были: “Мозг”, “Вселенная”, “Информация”, “Гены”, “Логика”, “Жизнь и смерть”, “Квантовый мир”, “Мораль” и многие другие. И знаете, какая тема вышла на первое место? “Наука”. Мне показалось это странным. Мы проверили выводы экспертов, проведя аналогичный открытый интернет-опрос, в котором приняли участие десятки тысяч человек. Там список возглавила тема “Мышление и сознание”, но на второе место снова вышла тема “Наука”[208].

Такая зацикленность науки на самой себе может вызвать недоумение. Но с другой стороны, это не что иное, как признак самосознания. Осознавая себя, научное сообщество не просто проявляет праздное любопытство. Оно делает практические выводы и старается себя улучшить.

Помните “контракт Одиссея”? Порой человек пытается сознательно повлиять на собственные бессознательные поступки. Он придумывает для себя какие-то правила и ограничения, чтобы побороть прокрастинацию или тягу к сладкому. Не это ли делает научное сообщество, когда вводит в обиход индекс цитирования или поощряет обязательное рецензирование публикаций? Цель подобных правил — усилить работу институтов доверия и критики. А когда они работают исправно, наука производит знания мощным потоком.

На примере научного сообщества мы видим, что самосознание верхума, как и самосознание человека, способно проявляться конструктивно. Попытки верхума себя улучшить приводят к изменению системы институтов, образующих уклад социума. Верхум в явном виде определяет цели социума, уточняет социальные роли участников, совершенствует правила их взаимодействия. Эта работа над собой — верный признак того, что мы имеем дело с личностью, которая ставит перед собой осознанные цели.

У вас может сложиться впечатление, что верхум науки выглядит таким сознательным, потому что сами учёные — особые люди. Каждый из них стремится к познанию мира. Может быть, общая цель науки — это всего лишь результат сложения многих индивидуальных целей? Чтобы не было недоразумений, я приведу пример социума, в котором люди вовсе не стремятся к общему благу. Главная цель каждого — собственная выгода. Я имею в виду сообщество продавцов и покупателей, или для краткости — рынок.

Каждый участник рынка действует на свой страх и риск. У каждого есть собственные представления о ценности того, что он хочет купить или продать. Проблема в том, что их ожидания могут не совпадать. Но эта проблема решается при обмене. Заключённые сделки согласуют ценность товаров и услуг, а также любых других благ, попавших на рынок, — природных ресурсов, технологий, рабочей силы, производственных мощностей, кредитов, бизнесов, брендов. Рынок вырабатывает грандиозный мем-комплекс, в котором все мемы ценности взаимоувязаны. Нетрудно заметить, что благодаря механизму обмена рыночный верхум проявляет первый признак сознания — он умеет согласовывать самые разные мемы в масштабах всего рынка. Причём делает это виртуозно.

Добавлю к этому, что рыночный верхум замечательно сравнивает альтернативы. Одну и ту же потребность можно удовлетворить разными способами. Представьте, что стало холодать и вы идёте в магазин за вязаной шапкой. Там есть выбор между хлопковыми, шерстяными и акриловыми шапками. За каждым видом шапок — свой комплекс технологических мемов. Делая свой выбор, вы оцениваете альтернативные технологии, а заодно влияете на цену хлопка, шерсти и природного газа, из которого производят акрил. Разумеется, ваш выбор — это капля в море. Но верхум рынка, суммируя все капли, сопоставляет между собой разные мем-комплексы и оценивает, какой лучше.

А что со вторым признаком — целенаправленностью? Рынок почти любого товара или услуги подразумевает петлю отрицательной обратной связи. Дисбаланс спроса и предложения отклоняет цены от равновесных, а новые цены действуют на спрос и предложение так, чтобы компенсировать дисбаланс. Естественная цель такого процесса — экономическое равновесие. Но верхум рынка способен преследовать и гораздо более сложные цели. Мы уже обсуждали процесс созидательного разрушения. Рынок уничтожает или выдавливает неэффективные бизнесы и технологии. Этот механизм подобен дарвиновскому естественному отбору. Благодаря ему выжившие бизнесы и технологии становятся всё более продуктивными и полезными. Отрицательная обратная связь порождает эффект “невидимой руки”, которая знает, куда развивать экономику.

Верхум рынка умеет работать над собой не хуже верхума науки, а значит, он обладает и третьим признаком — самосознанием. Сейчас мы в этом убедимся. Но предварительно я должен сделать одно важное замечание по поводу “работы над собой”.

Вы не можете приказать своему сердцу биться реже или своему зрению — видеть красную розу синей. Сознанию приходится находить окольные пути, чтобы повлиять на бессознательную активность вашего мозга. Оно может сосредоточить внимание мозга на какой-то проблеме, или натренировать мозг бессознательно выполнять какое-то действие, или подкорректировать мысленную модель мира, на которую ориентируется мозг, или создать обстоятельства, организующие правильную работу мозга. В любом случае это будет косвенное влияние, а не прямые команды нейронным модулям.

Аналогично действует и сознание верхума. На примере рынка это особенно хорошо заметно. Самый неблагодарный способ воздействовать на рынок — это командовать продавцами и покупателями напрямую. Правительства многих стран пытались это делать. Например, они запрещали рост цен и наказывали нарушителей запрета. Во всех подобных случаях экономика рано или поздно переставала нормально работать.

Взгляните на это фото (илл. 4-14). Вы видите очередь у входа в советский магазин. Я хорошо помню, как в семидесятых годах моя бабушка каждое утро вставала в 4 утра, чтобы занять очередь в молочный отдел. Пока бабушка была жива, у нас были — спасибо ей — молоко и творог. Тем, кто вставал позже, они доставались редко. Советская экономика была экономикой тотального дефицита.

Илл. 4-14. Дефицит и очереди — следствия командной экономики

Совсем другого эффекта можно добиться, если не приказывать рынку, а пытаться его понять и улучшить. Именно этим постоянно занимаются сами участники рынка, учёные-экономисты и, конечно, регулирующие органы. Они стремятся сгладить экономические кризисы, добиваются добросовестной конкуренции, защищают права потребителей, предпринимателей и наёмных работников.

Может показаться, что многочисленные законы и правила, регулирующие рынок, — это исключительно плод внешнего вмешательства со стороны государства. Но это не так. Подавляющее большинство правил, на которых построен современный рынок, появились внутри рыночного сообщества. Они были лишь закреплены государственными актами. Сделки купли-продажи и аренды, ссуды, аккредитивы, векселя, облигации, обмен валюты, ипотека, торговые стандарты, биржи, акционерные общества, нормы деловой этики — всё это, как и многое другое, сложилось или было придумано безо всякого государства. Рыночное сообщество веками работало над собой. Оно осознанно формировало свой уклад, который включает сложнейший комплекс формальных и неформальных институтов. И сегодняшний рынок опирается на этот уклад.

Вот лишь один частный, но очень показательный пример самосознания рыночного сообщества. Вы когда-нибудь задумывались, откуда берутся возрастные ограничения в кино? Кто решает, какие фильмы подходят детям и подросткам, а какие — нет? Ну, в России этим, конечно, занимается Минкульт. А в Соединённых Штатах, где кинорынок намного больше, государство к возрастному рейтингованию не имеет отношения. Там действуют стандарты Ассоциации кинокомпаний[209]. И все им подчиняются, хотя они негосударственные. Спрашивается, зачем производителям кино вредить самим себе? Ведь любое ограничение аудитории уменьшает их доход. То-то и оно. Ими движет не частная выгода, а интересы рынка. Рынок же требует честной конкуренции и уважения к правам потребителей. Что это, как не пример самосознания и ответственного поведения верхума? Он старается быть лучше.

До сих пор мы искали признаки сознания у верхумов, мышление которых можно отнести к какому-то одному типу. Верхум науки в основном опирается на культуру доверия, верхум рынка — на культуру обмена. Но вообще-то в окружающем нас мире гораздо чаще встречаются верхумы, мышление которых зависит от сочетания разных культур.

Давайте для убедительности примера возьмём как можно более сложный социум. Пусть это будет сообщество жителей какой-то страны, желательно достаточно большой и сложно устроенной. Предположим, в этой стране есть один или несколько официальных языков, развитая рыночная экономика, наука, искусство, образование и здравоохранение, множество общественных организаций и политических партий. Этой страной управляет достаточно сильное демократическое государство с независимыми ветвями власти — законодательной, исполнительной и судебной. Обычно сообщество жителей такой страны называется нацией. Иногда даже само слово “страна” употребляют как синоним слова “нация”. Я тоже буду позволять себе такое время от времени. Поэтому не удивляйтесь, если у меня с языка сорвётся не только выражение “верхум нации”, но и “верхум страны”.

Если вы согласились, что у верхума науки и верхума рынка есть признаки сознания, то у верхума нации они есть и подавно. Ну хотя бы потому, что социум страны включает в себя и сообщество участников рынка, и сообщество учёных. Вообще, чем сложнее устроен социум, тем легче найти у него признаки сознания.

То же самое мы наблюдаем и в животном мире. Наличие сознания у человека не вызывает сомнений. Пожалуй, большинство читателей этой книги не будут спорить и с тем, что сознанием обладают шимпанзе и дельфины. Быть может, кто-то согласится, что сознание есть у собак и умных птиц, хотя сороки зеркальный тест проходят, а собаки — нет. Но вот мышление червей и насекомых не выглядит сознательным, что бы ни говорили учёные[210]. Кажется, что оно для этого слишком примитивно.

Социум страны по сложности устройства, пожалуй, не уступает мозгу человека. Причём он, как и мозг, умеет согласовывать разные идеи, возникающие автономно. А это верный признак сознания. Верхуму нации доступны все типы мышления, которые мы с вами разбирали в прошлой главе. И любой из них способен порождать согласованный комплекс мемов в масштабах страны.

Например, культура подчинения позволяет генерировать государственные законы и распоряжения правительства. Культура доверия создаёт национальные традиции и общественное мнение. Культура обмена формирует систему рыночных ценностей. Культура участия мобилизует нацию на великие свершения типа защиты родины или освоения новых территорий. И потом эти события навеки остаются в памяти народа. Свою лепту вносит и свойственная открытому обществу культура критики. Она придаёт мышлению верхума целенаправленность. Неудачные и вредные мемы отсекаются, а удачные и полезные — закрепляются в культуре нации. Так верхум страны целенаправленно набирается ума.

В общем, найти у верхума страны два первых признака сознания не составляет труда. И нет смысла тратить время на доказательство очевидного. Но вот о третьем признаке — самосознании нации — стоит поговорить подробнее.

Что вы можете сообщить о себе? Отвечая на этот вопрос, вы почти наверняка вспомните о стране, из которой вы родом или в которой живёте[211]. И вы не одиноки. Подавляющее большинство людей из вашей страны думают так же. Это общее для всего социума чувство принадлежности — очень устойчивый мем, порождённый коллективным разумом. Фактически ваш разум лишь отражает этот мем. То есть ваше сознание для верхума — что-то вроде осколка зеркала, в котором он узнаёт себя. Я бы даже сказал так: с помощью вашего сознания верхум нации проходит зеркальный тест. Прошу прощения за вольное сравнение.

Коллективная память — вот настоящее зеркало, в котором нация себя узнаёт. Память верхума хранит словарь и грамматику родного языка, произведения национальной литературы и искусства, воспоминания об объединяющих исторических событиях, писаные и неписаные правила, принятые в обществе, и многое другое. Все эти культурные накопления позволяют верхуму нации отличать себя от других верхумов и осознавать своё постоянство, как бы страна ни менялась со временем.

Подобно сознанию человека сознание нации эмерджентно. Как мы знаем, при разделении полушарий головного мозга сознание не исчезает, а наоборот — удваивается. Каждая половинка мозга получает своё сознание. То же самое мы видим, когда распадается страна. В начале девяностых на месте Советского Союза образовались 15 независимых государств, которые до того были покрашены на карте одним цветом. Каждая из этих 15 “половинок” очень быстро приобрела все атрибуты полноправной нации и обзавелась собственным сознанием. Прошло чуть больше 30 лет, но в какую бы из этих стран вы сегодня ни приехали, везде обнаружите мощное национальное самосознание на основе собственного языка, истории и культуры. Даже там, где многие продолжают говорить по-русски.

Сознание — ключевой элемент личности. Для нас эти два понятия связаны почти неразрывно.

Например, представьте, что вас укусил комар и вы его убили. Почему вы убили его без суда и следствия? Потому что вы не видите в комаре личность. У него нет сознания, а значит, бессмысленно говорить о его ответственности по закону. К таким, как он, закон не применяется. По той же причине уголовная ответственность не распространяется на людей, совершивших преступление в бессознательном состоянии. Конечно же, их не убивают без суда и следствия, как комаров. Совсем наоборот. Вспоминается один громкий случай из канадской судебной практики. В 1988 году человек, который задушил тестя и зарезал тёщу, был оправдан и отпущен на свободу прямо из зала суда. Защита сумела доказать, что обвиняемый проехал больше 20 километров на машине и совершил двойное убийство… во сне. Он был лунатиком и действовал бессознательно[212].

Чтобы преступника можно было привлечь к ответственности, он должен быть признан личностью, которая действует сознательно. Правильно? Но если это так, то мы получаем ещё один критерий, по которому можно судить о том, что у верхума нации есть сознание. Этот критерий странный и косвенный, но, на мой взгляд, убедительный. Если страна в целом привлекается к ответственности и подвергается наказанию, то это значит, что она признаётся личностью, действующей сознательно. Именно такое отношение к любой стране заложено в международном праве[213]. И эти нормы работают на практике.

Например, по итогам Второй мировой войны СССР, США и Великобритания приняли решение о том, что Германия должна выплатить репарации странам, подвергшимся нападению. При этом каждый из союзников получал репарации путём изъятия ценностей из своей зоны оккупации. А Советский Союз также имел право изымать германские ценности в странах Восточной Европы. В счёт репараций конфисковывалось не только государственное имущество, но и заводы, принадлежавшие немецкому бизнесу, а также личное имущество немцев — радиоприёмники, ковры, рояли, мебель. Нацистской Германии уже не существовало. На её территории образовались совсем другие государства, но нация ещё долго продолжала нести ответственность за преступления гитлеровского режима[214].

Другой пример — судебные тяжбы против государства. В демократической стране человек вправе получить компенсацию, если он пострадал по вине государства. А если ему не удаётся добиться правды внутри страны, он идёт судиться со своим государством в международный суд. И международный суд нередко признаёт вину страны перед своими гражданами[215]. Формально в таких случаях наказанию подвергается государство, но фактически — вся нация, ведь государство выплачивает компенсации пострадавшим за счёт всех налогоплательщиков.

Стороной в суде может выступать не только государство в целом, но и город, корпорация, церковь, политическая партия, общественная организация. Участие любого социума в качестве стороны судебного процесса может служить простым, но довольно чётким критерием того, что он обладает сознанием. Иначе как бы он попал в суд? Никто не будет судиться с комаром. Но социум, обладающий сознанием, — безусловно личность. Мы признаём за этой личностью свободу воли и поэтому возлагаем на неё ответственность за её поступки.

Почему мы одушевляем государство, корпорацию и церковь? Помните, этот вопрос мы уже обсуждали во второй главе? И ответ лежал на поверхности: потому что подобные социумы активно генерируют мемы и способны на равных взаимодействовать с людьми. Иными словами, они ведут себя разумно, то есть обладают верхумом. Мы также обнаружили, что каждый такой социум формируется вокруг комплекса институтов и информационных технологий, который я назвал культурным укладом. В третьей главе мы увидели, как разные уклады социума порождают разные типы мышления верхума. В четвёртой главе речь уже шла о более сложных явлениях. Мы разобрались с тем, как работает память верхума, как верхум накапливает знания, как он ставит перед собой цели и, наконец, как у верхума прорезается сознание.

Пройдя весь этот круг, мы снова встали перед тем же вопросом. Почему мы одушевляем некоторые социумы и даже считаем возможным судиться с ними? Краткий ответ остаётся тем же: потому что они обладают верхумом. Но теперь мы уже знаем и более развёрнутый ответ: потому что развитый верхум — это полноценная личность с собственными целями, стилем мышления, памятью, способностью учиться и явными признаками сознания.