Верхум

Почему человек умнее других животных?

Как-то раз, читая лекцию студентам Московского университета[269], я спросил аудиторию: “Как вы думаете, почему люди умнее других животных?” И кто-то громко и уверенно ответил: “Потому что у человека самый большой мозг”. Это и верно, и неверно. С одной стороны, наш мозг не самый большой. У слонов и китов он в несколько раз больше. С другой стороны, если сравнить массу мозга с массой тела, то окажется, что человеку действительно нет равных. Мы самые “головастые”[270] из всех животных. Ближе всего к нам по этому показателю дельфины и человекообразные обезьяны. Ни слоны, ни киты даже рядом не стоят[271].

Большой мозг — дорогое удовольствие. Масса мозга взрослого человека составляет всего 2 % массы его тела. Но при этом мозг необычайно прожорлив. Он забирает себе 20 % энергии, необходимой человеку для жизни[272]. И прожорливость мозга ещё не самая серьёзная проблема. Большому мозгу нужен большой череп. А большой череп у младенца — это угроза и его здоровью, и здоровью матери при родах. Конечно, природа постаралась по мере возможности минимизировать этот риск. Мозг новорождённого сформирован не полностью. Головка у него мягкая, и по размеру она почти в 2 раза меньше головы взрослого. Но всё равно риск остаётся.

Главные проблемы родами не заканчиваются, а только начинаются. Несформированный мозг делает человеческого детёныша совершенно беспомощным. Если жеребёнок через 15 минут после рождения уже может стоять на ногах, то ребёнок на своих двоих начинает передвигаться только к концу первого года жизни. Люди вынуждены кормить и опекать своих детей, пока их мозг не окрепнет. А крепнет он долго. Очень долго. Мозг растёт в объёме до 8 лет, а потом ещё продолжает перестраиваться в процессе “поумнения”. Считается, что мозг человека более-менее созревает только к 20–25 годам[273]. Даже половое созревание у людей происходит быстрее, чем созревание мозга. Здесь люди — абсолютные рекордсмены во всём животном мире. И в течение всего затянувшегося детства люди нуждаются в поддержке родителей и общества. На выращивание большого и умного мозга уходят огромные ресурсы.

Естественно, возникает вопрос — за что мы платим? Какое эволюционное преимущество даёт наш экстраординарный мозг? Ответ кажется очевидным — большой мозг лучше решает разнообразные задачи. Он более изобретательный. Но если вы уверены, что именно в этом главное преимущество человеческого мозга, то просто посмотрите ролики об интеллекте животных, которых немало в интернете. Вы увидите, как собаки делают логические заключения, обезьяны изготавливают и применяют орудия труда, а вóроны и попугаи решают головоломки, которые не каждому человеку по плечу (илл. 6-01). Оказывается, для всего этого не требуется очень уж большой мозг.

Илл. 6-01. Вот для примера один из роликов о незаурядных умственных способностях животных

Если вас не убеждают интернет-ролики, то, может, вы поверите научным экспериментам. Японские учёные[274] научили нескольких шимпанзе распознавать цифры от 1 до 9. Потом им предложили такую игру. Обезьяне меньше чем на секунду показывали несколько цифр, хаотично разбросанных по сенсорному экрану, и закрывали их белыми квадратиками. После этого от неё требовалось нажать на скрытые под квадратиками цифры в порядке их возрастания. Когда шимпанзе освоились с игрой, к соревнованию подключили студентов японских университетов. И что же вышло?

Пока время демонстрации цифр было достаточно большим (примерно 2/3 секунды), студенты в среднем показывали результаты лучше, чем шимпанзе. Хотя среди студентов был аутсайдер, который справлялся с заданием хуже обезьян, а среди шимпанзе был пятилетний гений, который людям не уступал. Его звали Аюму. Но когда экспериментаторы стали сокращать время показа цифр, результаты всех игроков пошли вниз, а результаты Аюму не изменились. В итоге он стал абсолютным чемпионом не только среди обезьян, но и среди людей. Обезьяны тратили на выполнение задания меньше времени, чем люди. И при этом точность результата от потраченного времени не зависела. То есть по объёму оперативной памяти и по сообразительности шимпанзе не сильно уступали людям, а по скорости реакции — превосходили.

В Германии для сравнения интеллекта людей и животных провели более масштабный эксперимент[275]. В нём участвовали 106 шимпанзе разного возраста и 105 немецких детей в возрасте около 2,5 года. И те и другие выполняли одинаковые задания. Причём заданий было довольно много и они тестировали разные умственные способности испытуемых. Выводам такого фундаментального исследования вполне можно доверять. Выяснилось, что обезьяны не хуже человеческих детей справляются с задачами на пространственное мышление, на количественное сравнение, на выявление причинно-следственных связей. Вот в чём обезьяны безоговорочно уступали людям — это в социальном обучении. Иначе говоря, люди даже в возрасте 2,5 года способны воспринимать и усваивать чужие мемы намного лучше взрослых шимпанзе. За счёт этого человеческие дети ещё долгие годы умнеют и в конце концов добиваются решительного интеллектуального превосходства над всеми животными.

Джозеф Хенрик вообще считает, что феноменальная способность к социальному обучению — ключевая черта, которая сделала человека самым умным существом на Земле[276]. Благодаря умению учиться у других людей человек получает возможность умнеть почти неограниченно. Ему не нужно самостоятельно изобретать каждую идею. В его распоряжении всё богатство мемов, из которых состоит культура его социума. Это позволило человеку расселиться по всей Земле. Культура инуитов дала ему возможность жить и добывать пропитание на побережье Гренландии, культура бедуинов — в пустыне Сахара, культура гуарани — в лесах Южной Америки.

В своей книге “Секрет нашего успеха” Хенрик идёт дальше. Он утверждает, что культура не только делает нас умнее, но и направляет биологическую эволюцию человека. В частности, именно культура подарила человеку большой мозг.

На первый взгляд это утверждение выглядит сомнительным. И даже антинаучным. Оно чем-то напоминает идеи печально известного академика Лысенко, который в середине XX века руководил разгромом советской генетики. Лысенко считал, что полезное свойство организма можно “натренировать” и результат этой тренировки будет передаваться по наследству. Если бы это и вправду было так, то мозг детей можно было бы развивать тренировкой мозга их будущих родителей. Например, с помощью чтения или компьютерных игр.

Говорят, что академик Капица однажды изящно высмеял подобные взгляды. После доклада Лысенко о “тренировке” полезных свойств организма Капица задал ему приблизительно такой вопрос:

— Правильно ли я понял вашу мысль? Если всем коровам регулярно отпиливать один рог, то телята рано или поздно начнут рождаться однорогими?

— Ну, это некоторое упрощение, — ответил Лысенко, — хотя в общих чертах вы уловили мою идею верно.

Услышав это, Капица хмыкнул и уточнил:

— Тогда скажите, пожалуйста, почему женщины до сих пор рождаются девственными, а евреи необрезанными?

По определению, мемы и состоящая из них культура — это информация, которая передаётся от одного организма к другому негенетическим путём. Как же культура может влиять на генетику? Ведь трудно поверить, что мозг человека стал большим, потому что его долго тренировали. Оказывается, культура влияет на генетику вполне дарвиновским способом — через естественный отбор.

Возьмём для примера такое очевидное отличие людей от обезьян, как отсутствие волос на большей части тела. Есть несколько гипотез, почему эволюция человека сделала его тело голым[277]. Почти все они так или иначе связаны с культурой. Вот одна из них — она мне кажется наиболее правдоподобной.

Без шерсти эффективность работы потовых желёз резко повышается. Испарение пота с поверхности голого тела гораздо лучше охлаждает кожу. Благодаря этому человек выдерживает более интенсивные физические нагрузки в жарком климате. В тропической Африке, откуда родом Homo sapiens, эта способность была очень важна. Она делала человека самым выносливым из всех животных. Например, охотник мог часами под знойным солнцем преследовать антилопу и довести её до полного изнеможения. Добыча буквально валилась к его ногам от теплового удара или от потери сил. Этот древний способ охоты применялся не только африканцами, но и индейцами Северной Америки и аборигенами Австралии. А бушмены его практикуют до сих пор.

Чтобы компенсировать потерю влаги, охотник должен был нести с собой запас воды. Вода запасалась в сосудах, сделанных из тыкв, кожи или страусиных яиц. Охотники умели также находить воду по едва различимым приметам и использовать корни растений для утоления жажды. Всё это — довольно сложные технологии. Я уж не говорю о науке выслеживания зверя по следам. Эти и многие другие полезные мемы составляли культуру древних африканцев. И очевидно, что эволюция человека в сторону потери шерсти могла начаться только после того, как человек этой культурой овладел. Без умения добывать и хранить воду, без навыков многочасовой слежки за добычей он бы не стал стайером. И у естественного отбора не было бы причины лишать человека волос на теле.

Многие другие особенности анатомии и физиологии человека также сформировались благодаря культуре. К примеру, по сравнению с другими приматами у нас слишком маленький желудок, слишком короткая толстая кишка и слишком слабые челюсти. А всё потому, что человек научился готовить пищу — резать, отбивать, растирать, замачивать, мариновать, вялить, жарить, печь, варить. То есть он стал до приёма пищи внутрь проделывать с ней то, чем раньше занимались его челюсти, желудок и кишечник. Культура приготовления пищи облегчила её усвоение. И естественный отбор избавил человека от излишне массивных органов пищеварения.

Как видите, культура — это реальный фактор биологической эволюции человека. И особенно мощно он проявился в эволюции человеческого мозга.

Давайте перенесёмся на полмиллиона или даже на миллион лет назад в сообщество первобытных людей. Скорее всего, они уже знают, как добывать и поддерживать огонь. У них уже есть какие-то орудия труда из камня и кости. С их помощью люди умеют изготавливать себе одежду и строить жильё. Пусть это довольно примитивные накидки и хижины, но всё же это одежда и жильё. Люди умеют сообща охотиться и ловить рыбу. Они знают, какие растения пригодны для еды, а какими можно отравиться. Они разными способами готовят пищу, повышая съедобность того, что не смогли бы переварить в сыром виде. У них есть лекарства, которыми они лечат свои раны и болезни. Не всегда успешно, но как-то лечат. Люди умеют бороться с мелкими паразитами и крупными хищниками. Для обучения и общения друг с другом они используют язык звуков и жестов. Разумеется, их язык не идёт ни в какое сравнение с современными языками, но он достаточно развит. Ведь людям необходимо передавать друг другу информацию о многочисленных знаниях и технологиях, которыми они владеют. Тут, пожалуй, требуются тысячи мемов. В совокупности все эти мемы образуют довольно сложную культуру первобытного человека, мозг которого ещё не достиг современного размера.

Кто в этой ситуации получит эволюционное преимущество? Тот, кто лучше воспринимает мемы, может запомнить больший объём информации, способен комбинировать полезные мемы и эффективно их применять. Словом, эволюционное преимущество получит тот, у кого более крупный и развитый мозг. У него больше шансов найти подходящего спутника жизни, передать свои гены по наследству и дорастить своих детей до их детородного возраста. Иначе говоря, естественный отбор в популяции людей с достаточно развитой культурой будет неминуемо работать на укрупнение и поумнение человеческого мозга. Результат этого процесса хорошо известен. За последние 2 миллиона лет средний объём человеческого мозга вырос более чем в 2 раза[278].

Вот и ответы на вопрос, который я задал студентам на лекции. Что делает человека самым умным из всех животных? Ответов два: культура и культура. Культура сформировала наш большой мозг в ходе биологической эволюции. Она же загружает человеческий мозг огромным количеством идей, то есть делает каждого из нас умнее.

Вроде бы всё очевидно. Однако имеется одно существенное “но”. Культура есть не только у человека, а такой большой и умный мозг — только у него. Культурный, то есть негенетический, способ передачи информации между организмами характерен для многих животных. Дельфины, обезьяны и другие млекопитающие постоянно учатся друг у друга. Социальное обучение наблюдается также у птиц и рыб. Сначала учёные предполагали, что учиться друг у друга принято только среди социальных животных, живущих в постоянных группах. Но потом выяснилось, что к социальному обучению способны даже существа, которых в этом никак не заподозришь.

Посмотрите на картинку (илл. 6-02). Это угольные черепахи. Они даже о детях своих не заботятся. Просто откладывают яйца и забывают о них — абсолютно асоциальное поведение. Но и черепахи перенимают друг у друга полезные идеи.

Илл. 6-02. Черепахи — асоциальные животные, способные к социальному обучению

Биологи прятали от черепах пищу за прозрачной загородкой сложной формы. В принципе, добраться до еды было можно, но ни у одной из черепах не хватало сообразительности, чтобы обогнуть препятствие. Тогда экспериментаторы с большим трудом натренировали одну из них огибать загородку. Натренированная черепаха стала регулярно проделывать свой непростой путь к еде. А нескольким другим черепахам дали возможность наблюдать за ней из клетки неподалёку. После того как наблюдателей выпустили на волю, половина из них начали уверенно повторять действия черепахи-эксперта. Остальные оказались менее понятливыми, но и они время от времени стали находить путь к еде. Социальное обучение ни для кого не прошло даром[279].

Вдумайтесь в результат эксперимента. Одна из черепах обладала неким знанием, которое остальные черепахи смогли получить, наблюдая за ней. Иными словами, в ходе эксперимента возник и распространился мем — идея, понятная всем черепахам. Если даже черепахи способны общаться мемами, то что уж говорить о более умных животных. В сообществах обезьян или дельфинов циркулируют десятки, а то и сотни мемов. Для их передачи животные используют довольно сложные языки, состоящие из большого числа разных жестов и звуков. Очевидно, что совокупность мемов, поддерживаемых сообществом животных, есть не что иное, как культура этого сообщества.

Культура у многих животных может поддерживаться из поколения в поколение. Например, лоси выбирают пути сезонной миграции в соответствии с культурной традицией, которая сложилась в популяции. Певчие птицы, живущие на одной территории, воспроизводят характерные для этого места мелодии, потому что молодые певцы учатся приёмам пения у более опытных наставников. Разные группы шимпанзе могут использовать различные технологии добычи воды — в зависимости от принятой в группе культурной традиции[280]. Сейчас это уже общепризнанный факт: культура есть у многих животных, не только у человека.

Даже удивительно, что ни одна из культур животного мира не создала ничего подобного человеческому мозгу. Хотя нет. Это как раз не удивительно. Чтобы культура эффективно стимулировала рост и поумнение мозга, ей нужно быть достаточно мощной. То есть она уже должна включать в себя множество полезных мемов. Но перед тем кто-то должен придумать и запомнить эти мемы, а мозг пока недостаточно развит. Получается замкнутый круг. Нет мощной культуры — не развивается мозг. Нет мощного мозга — не развивается культура.

Как же человеку удалось разорвать замкнутый круг и обзавестись большим мозгом? Очень похоже, что кроме культуры для этого понадобилось что-то ещё.

Большой скачок

Думаю, вы уже догадались, к чему я клоню. Человеку повезло. Больше миллиона лет назад у него появился старший товарищ, который отличался завидным долголетием, обширными знаниями и хорошей памятью. Старший товарищ взял на себя функции главного генератора и хранителя культуры. Его имя — верхум. Верхум умнел быстрее каждого члена социума по отдельности. Он накапливал полезные знания в таких объёмах, что их не мог вместить в себя скромный мозг древнего человека. Таким образом, обретя старшего товарища, человек получил стимул к умственному развитию. Теперь ему было на кого равняться и за кем тянуться.

Появление верхума подстегнуло процесс развития культуры. Полезные мемы начали возникать и накапливаться гораздо быстрее. А память верхума сделалась постоянно расширяющимся резервуаром новых идей для древнего человека. Это ускорило эволюцию человеческого мозга. Теперь человек, который мог понять, запомнить и применить больше полезных мемов, получал, как говорят биологи, явное репродуктивное преимущество. Пользуясь знаниями верхума, такой человек извлекал целый ряд выгод, недоступных менее развитым соплеменникам. Его действия были более продуктивными, он пользовался повышенным успехом у особ противоположного пола и имел шансы вырастить больше детей. Короче, он имел возможность оставлять свои гены большему количеству потомков. А раз так, то естественный отбор начал интенсивно работать над развитием мозга, помогая человеку умнеть параллельно с верхумом.

Получив поддержку верхума, древний человек совершил большой скачок в своём интеллектуальном развитии. Но и верхум получил от поумнения человека немалую пользу, ведь верхум — это разум социума, состоящего из людей. Чем умнее каждый человек, тем лучше работает верхум. Разум социума и разум человека развивали друг друга на протяжении сотен тысяч лет, как спарринг-партнёры. В этой главе мы разберёмся, как сложился этот тандем и как он эволюционировал. Но сперва мне бы хотелось взять небольшой разбег, отступив в глубину веков.

Большой скачок, связанный с появлением верхума, был не первым в эволюции разумной жизни. Дэниел Деннетт в своей книге “Опасная идея Дарвина” использовал яркую метафору, которая иллюстрирует поэтапный прогресс разума на Земле. Он предложил рассматривать этапы этого прогресса как этажи в башне. Сам Деннетт назвал свою башню Tower of Generate-and-Test, что простыми словами можно перевести как “Башня проб и ошибок”. Как показал Деннетт, естественный отбор в живой природе — это биологическая реализация алгоритма, который мы привыкли называть методом проб и ошибок[281]. Но на этом алгоритме построена не только биологическая эволюция. Природа находила ему всё новые применения. И каждый раз при этом происходил большой скачок, поднимавший развитие разума на новую высоту. Или, выражаясь словами Деннетта, на следующий этаж башни.

Илл. 6-03. Пизанская башня как модель Башни проб и ошибок.

Для наглядности я нашёл в интернете башню с подходящим количеством этажей (илл. 6-03). Правда, она немного заваливается, но куда деваться. Было бы глупо выпрямлять Пизанскую башню на картинке. К тому же заселение верхних этажей Башни проб и ошибок и впрямь сопряжено с некоторыми рисками для всего строения. Я проставил на картинке номера этажей и собираюсь описать обитателей каждого этажа своими словами, сохраняя общую идею Дэниела Деннетта[282].

На первом этаже Башни проб и ошибок живут простейшие живые существа. Их реакция на события в окружающем мире зашита в их гены и неизменна. Хороший пример — любимая биологами кишечная палочка. Если кишечная палочка ощущает в окружающей среде присутствие лактозы, она производит и выбрасывает наружу специальный фермент. Фермент расщепляет лактозу, а образующаяся при этом глюкоза легко усваивается кишечной палочкой[283]. Заодно и хозяину кишечника что-то достаётся.

Кишечник теплокровного организма — удобная среда обитания для кишечной палочки. Там регулярно появляется и лактоза, и клетчатка, и другие питательные вещества, которые бактерия в состоянии расщепить и усвоить. Но что происходит в незнакомой среде, где нет привычных источников питания? Тут всё решает удачная генетическая мутация. Бактерии, которым повезло, получают доступ к новому типу пищи и продолжают размножаться. А те, кто не сумел приспособиться, вымирают. Так методом проб и ошибок работает естественный отбор в своём классическом варианте. Жители первого этажа за любое несоответствие среде обитания платят собственной жизнью. Самостоятельно они не могут исправить ситуацию. Им просто не хватает ума и гибкости поведения.

Обитатели второго этажа гораздо смышлёнее. Им удалось совершить большой скачок в своём развитии. У них уже есть нервная система, состоящая из нейронов, хотя мозга, как правило, нет или он сильно недоразвит. Нам хорошо знаком один из таких организмов. На примере аплизии мы выясняли, как работает память. Помните, как экспериментаторы учили этого безмозглого моллюска втягивать сифон при лёгком касании хвоста? Это действие обеспечивается всего несколькими нейронами, которые есть в теле аплизии. А долговременная память формируется благодаря созданию устойчивых каналов связи между этими нейронами.

Существа, которых Деннетт разместил на втором этаже своей башни, умеют по-разному реагировать на меняющиеся условия среды. При этом в отличие от своих соседей снизу они способны учиться методом проб и ошибок. Если обитатель второго этажа среагировал на какое-то внешнее событие удачно, то он в состоянии запомнить свою реакцию, ведь у него уже есть память. Если же он совершил ошибку, то это может стоить ему жизни. В этом аспекте более умные существа со второго этажа мало отличаются от существ, которые живут этажом ниже. К тем, кто неправильно реагирует или плохо запоминает, естественный отбор столь же безжалостен. Они вымирают. Зато оставшиеся в живых постепенно становятся умнее.

На третий этаж своей башни Деннетт поселил животных, которых с полным основанием можно назвать мыслящими. Они совершили большой скачок со второго этажа на третий благодаря приобретению довольно развитого мозга. Их мозг способен моделировать окружающий мир. Это позволяет существам с третьего этажа анализировать внешние события, вырабатывать разные варианты своей реакции и делать выбор между ними. Например, заметив опасность, они могут повести себя по-разному — броситься наутёк, атаковать врага или замереть, положившись на авось. Решение, которое примет животное, будет зависеть от его мысленной модели мира и прогноза последствий своих действий. Ему не нужно проверять каждый вариант действий на практике, поскольку хватает ума сделать это мысленно. Заведомо глупые и самые опасные варианты на практике просто не проверяются.

Когда животное достигает такого уровня умственного развития, оно как бы позволяет своим идеям умирать вместо себя. В этом жители третьего этажа принципиально отличаются от соседей снизу. Разумеется, на них, как и на более примитивные организмы, действует естественный отбор. Но в их мозге запускается ещё один механизм, похожий на дарвиновскую эволюцию, — мозг сопоставляет различные варианты решения проблемы и отсекает те, что хуже. Это своего рода естественный отбор мыслей. Он, как и биологический естественный отбор, действует методом проб и ошибок, но без трагических последствий. Отсев плохих идей не убивает животных с третьего этажа, а, наоборот, продлевает им жизнь.

Заметьте, что, говоря о мыслительных способностях обитателей третьего этажа, я не утверждаю, что они обладают сознанием. Эти существа могут вообще не осознавать свои мысли. Но решения, которые они принимают бессознательно, всё равно остаются решениями их мозга. На этом основании Деннетт поселил на третьем этаже своей башни и рыб, и осьминогов, и рептилий, и птиц, и многих млекопитающих.

Очередной большой скачок в мышлении животных поднял часть из них на четвёртый этаж. Жители четвёртого этажа могут похвастаться как минимум теми же способностями, что и их соседи снизу. Но плюс к этому они умеют учиться друг у друга. Социальное обучение ведёт к появлению культуры. Мы найдём на четвёртом этаже самых умных птиц и млекопитающих, таких как вороны, волки, слоны, дельфины или обезьяны.

Вы спросите, почему я не включаю в этот список, скажем, пчёл и муравьёв. Они ведь тоже умеют делиться друг с другом информацией и способны совершать сложные коллективные действия. Хороший вопрос. Передача информации между организмами — очень распространённая практика в живой природе. Не только животные, но и растения регулярно посылают друг другу полезные сигналы. Например, томаты при нападении насекомых выделяют летучие химические вещества, которые предупреждают соседей об опасности. Предупреждённые растения начинают синтезировать молекулы, которые делают их листья несъедобными или даже ядовитыми для вредителей[284]. Общественные насекомые демонстрируют ещё более сложное взаимодействие. К примеру, муравьи и пчёлы умеют “объяснять” сородичам, как добраться до источника еды.

Всё это так. И тем не менее мышление муравьёв принципиально отличается от мышления обезьян. Реакция муравья на сигнал, полученный от другого муравья, генетически предопределена. Заложенная в мозг муравья программа заставляет его двигаться по маршруту, который был промаркирован феромонами его сородичей. Ему не требуется понимать смысл сигнала и не нужно задумываться, как применить полученное знание. Скорее всего, муравьиный мозг для этого просто не приспособлен. А вот мозг обезьян прекрасно приспособлен. В отличие от муравьёв они извлекают из сигналов идеи, сверяют их со своей мысленной моделью мира и учитывают при принятии решений. Иначе говоря, обезьяны общаются мемами и умеют их творчески использовать.

Другие умные животные тоже генерируют и воспринимают мемы. К примеру, слоны, чтобы избавиться от мух, обмахивают себя веткой, ухватив её хоботом. Если подходящая ветка рядом не валяется, то слон срывает её с дерева. Если отломанная ветка оказывается слишком длинной, слон кладёт её на землю и, придерживая ногой, отрывает часть нужного размера[285]. Очевидно, что описанная технология борьбы с мухами не присуща слонам от рождения. Для этого она слишком сложна. Она включает в себя не только идею опахала, но и способ его изготовления. То есть это целый комплекс мемов, который слоны скорее перенимают друг у друга, чем придумывают каждый раз заново.

Говорят, умный учится на своих ошибках, а мудрый на чужих. Приложив этот афоризм к Башне проб и ошибок, мы должны будем признать жителей третьего этажа умными, а жителей четвёртого — мудрыми. Существам с третьего этажа хватает ума, чтобы обдумать разные варианты поведения, выбрать с их точки зрения наименее плохой и проверить его на собственном опыте. А те, кто совершил скачок на четвёртый этаж, плюс к этому имеют возможность пользоваться чужим опытом — повторять чужой успех и не повторять чужих ошибок.

Человек, безусловно, обладает всеми талантами жителей четвёртого этажа. И в то же время он способен на большее. Он умеет встраиваться в коллективное мышление. Для Дэниела Деннетта высшей формой коллективного мышления является наука. Именно науку он поселил на последнем этаже своей башни. По нашему счёту это этаж номер пять. Действительно, наука — прекрасный пример работы коллективного разума. И мы его подробно разбирали. Учёные генерируют научные идеи и делают их доступными для других учёных. Благодаря традиции публичной критики ошибочные идеи отвергаются, а идеи, выдержавшие проверку, накапливаются как надёжное научное знание. Так работает верхум науки. Так он учится методом проб и ошибок.

Вместе с тем верхум есть не только у науки. Верхумом обладает и семья, и племя, и корпорация, и творческий коллектив, и парламент, и соцсеть, и многие другие социумы. Стили мышления разных верхумов могут сильно различаться, но все они мыслят мемами — генерируют мемы, комбинируют их, отбирают лучшие, накапливают, распространяют. Верхумы умнеют, учась методом проб и ошибок. И на это способна не только наука, но и многие другие верхумы, например верхум рынка или верхум нации. В общем, придётся науке потесниться на пятом этаже нашей башни. Он предназначен для всех верхумов, которые возникли на базе человеческих сообществ.

Человек поднялся на пятый этаж вместе со своим старшим товарищем, верхумом. Вернее, старший товарищ втащил человека на свой этаж. Верхум обеспечил регулярное воспроизводство и расширение культуры, а культура простимулировала характерные для человека генетические изменения, в том числе большой и умный мозг. При поддержке верхума человек получил огромный запас знаний и мощный интеллект, резко выделяющий его из всех остальных животных.

Давайте на минуту вернёмся к картинке и окинем взглядом всю Башню проб и ошибок. Каждый этаж башни можно рассматривать как этап развития разума на Земле. И если считать первым большим скачком появление живых существ, то появление верхума — это большой скачок номер пять.

Вы, конечно, заметили, что пятый этаж на картинке не последний, и вправе потребовать от меня объяснений. Что означает этаж под номером шесть? Первое объяснение простое. У Пизанской башни шесть этажей, а сверху ещё и колокольня, надстроенная в XIV веке. Убирать всё, что наросло выше пятого этажа за 200 лет строительства, у меня рука не поднялась. Всё-таки Пизанская башня — шедевр средневековой архитектуры. Второе объяснение сложнее. Новый большой скачок в развитии земного разума уже просматривается. Я бы даже сказал, что заселение шестого этажа началось. Но давайте сохраним интригу до следующей главы.

А в нынешней главе мы продолжим разбираться с большим скачком номер пять. Это событие выглядит довольно загадочным. Человек сумел подняться на пятый этаж башни, опираясь на поддержку верхума. Но как появился сам верхум? Почему он заработал именно на базе человеческого социума, а не сообщества ворон, дельфинов или шимпанзе? Очевидно, первые верхумы обязаны своим рождением каким-то уникальным особенностям человека. Каким? Сейчас попробуем это выяснить.

Как возник верхум? Необходимое условие

По ископаемым черепкам и черепам трудно понять, как была устроена психика древнего человека. Поэтому антропологи порой применяют другой метод исследования. Они селятся среди современных людей, ведущих образ жизни охотников-собирателей. Такие редкие социумы ещё сохранились в глухих местах Африки, Океании и Южной Америки. Эти экспедиции дают обильную пищу для размышлений.

Колин Тёрнбулл провёл три года среди пигмеев племени Мбути. Тогда, в 50-х годах XX века, это племя ещё не подверглось массированному воздействию цивилизации[286]. Пигмеи практиковали коллективную охоту. Охотники-мужчины расставляли в лесу сети, а женщины и дети поднимали шум, чтобы загнать в них дичь. Дикие свиньи и антилопы путались в сетях, и тогда охотники добивали их копьями. Однажды один из пигмеев по имени Сефу поступил нечестно. Он раскинул свою сеть впереди других сетей и отхватил львиную долю добычи. К несчастью для Сефу, его обман вскрылся. Его товарищи начали насмехаться над ним, желали ему напороться на собственное копьё и довели до слёз. Даже молодёжь приняла участие в травле. А всё добытое им мясо было конфисковано и поделено между членами сообщества[287].

Аналогичные случаи описывает Джозеф Хенрик, который изучал обычаи аборигенов на островах Фиджи. Нарушителей социальных норм ждёт всеобщее порицание, а порой и серьёзное наказание. Расплата может наступить, если человек уклоняется от коллективной работы, или не вносит свой вклад в деревенский пир, или замешан в инцесте, или нарушает пищевые табу. И вот что удивительно — наказание нарушителя происходит как бы само собой. Он просто лишается защиты социальных норм. Общество ему будто бы говорит: не хочешь соблюдать наши нормы — попробуй обойтись без них. Нарушителя можно безнаказанно обворовать, разбить его посуду, разорить посевы или сжечь сад. Общество такие действия просто оставляет без внимания[288]. Мотивы у людей, что причиняют ущерб нарушителю, могут быть самыми эгоистичными — месть, зависть или жажда лёгкой наживы. Но что бы ими ни двигало, их действия ведут к укреплению социальных норм.

Вообще, стремление наказывать асоциальных типов сидит в нас очень глубоко, по-видимому на генетическом уровне. Это обнаружилось в серии экспериментов с младенцами[289]. Деткам показывали сценки с куклами. В первой сценке одна из кукол пыталась достать из прозрачного ящика погремушку, а другая ей помогала — поддерживала крышку ящика. Во второй сценке появлялась кукла-хулиганка, которая прыгала на крышку и мешала достать погремушку. То есть помощница вела себя просоциально, а хулиганка — антисоциально. Оказалось, что уже в возрасте пяти месяцев младенцы отличают просоциальное поведение от антисоциального. Когда им предлагали сделать выбор между куклой-помощницей и куклой-хулиганкой, большинство предпочитало иметь дело с помощницей.

Следом за первыми двумя сценками детям сразу же показывали ещё несколько сценок. В них тоже участвовали кукла-помощница и кукла-хулиганка, но на этот раз в роли обиженных. Кукла-обидчица отбирала у них мячик. И вот что выяснилось. Дети, достигшие 8-месячного возраста, явно предпочитали иметь дело с куклой, которая обидела хулиганку, и сторонились куклы, которая обидела помощницу. То есть даже младенцы, которых принято считать несмышлёными, считают правильным наказывать тех, кто ведёт себя антисоциально.

Судя по экспериментам психологов и наблюдениям антропологов, для человека совершенно естественно настаивать на соблюдении норм, важных для жизни в коллективе. Видимо, древние люди на протяжении тысячелетий активно наказывали нарушителей социальных норм. Их ругали, лишали коллективной защиты, не допускали к дележу добычи, изгоняли из племени или даже убивали. То есть происходила своего рода селекция членов социума. Просоциальные особи получали преимущества, антисоциальные — отторгались или уничтожались[290].

Мы можем быть уверены, что в сообществах древних людей действовало множество разных правил, и люди были буквально одержимы их соблюдением. Это подтверждают и наблюдения приматологов. Франс де Вааль много лет изучал жизнь человекообразных обезьян — наших ближайших родственников. В своих книгах он приводит массу примеров того, как шимпанзе и бонобо поддерживают соблюдение социальных норм. Например, в сообществе шимпанзе осуждается сексуальное насилие. Естественно, не все самцы проявляют сдержанность. Иногда самец принуждает самку к сексуальному контакту, даже угрожая ей камнем или палкой. Но если его атака происходит поблизости от стаи, то самка может позвать на помощь. И тогда все самки дружно набрасываются на насильника[291].

В роли контролёров общественного порядка часто выступают альфа-самцы или альфа-самки. Они стремятся как можно быстрее прекратить опасные драки между другими шимпанзе. Де Вааль с коллегами провёл эксперимент, чтобы понять, насколько эффективен этот общественный контроль. Они временно удалили из вольера самцов, которые поддерживали соблюдение норм. Уровень агрессии среди обезьян резко возрос. Сообщество стало буквально расползаться по швам. Самцов пришлось вернуть, и они быстро восстановили порядок[292].

Обезьяна, которая повела себя неподобающим образом, например нанесла рану другой обезьяне, чувствует себя виноватой. Она пытается загладить свою вину объятиями, поцелуями или грумингом. Нам тоже хорошо знакомо чувство вины или стыда, когда мы нарушаем какую-то социальную норму. При этом мы прячем глаза, делаем брови домиком, сутулимся — как бы стараемся сделаться меньше. Иногда даже закрываем лицо руками. Вот примерно как на картинке (илл. 6-04).

Здесь изображена сцена изгнания Адама и Евы из рая. Их позы не оставляют сомнений в том, что они раскаиваются в содеянном. Или, по крайней мере, горько об этом сожалеют. А что они содеяли, вы, конечно, помните. Они нарушили правило, спущенное сверху. Эмоции Адама и Евы можно толковать и по-другому. В них читается страх перед гневом Господа и покорность Его воле. И это не случайно. Антропологи и биологи довольно давно заметили, что нарушители социальных норм выражают своё смущение способами, которые очень похожи на поведение слабых в присутствии сильных. Так, к примеру, ведут себя низкоранговые обезьяны перед лицом альфа-самца. То же стремление уменьшиться в размере, та же демонстрация своей беззащитности и покорности, то же избегание прямых взглядов. Вероятно, чувства вины и стыда, которые люди испытывают, нарушая социальные нормы, коренятся глубоко в их животной природе. Они чувствуют, что нарушают какую-то важную иерархию[293]. И тот, кто задаёт социальные нормы, находится на вершине этой иерархии.

Илл. 6-04. Мазаччо, фрагмент фрески “Изгнание из рая”, первая половина XV века.

Давайте откатимся на 2 миллиона лет назад, когда нашего вида Homo sapiens ещё не было, но ранние люди уже были[294]. Мы не можем знать наверняка, как в те времена были устроены сообщества наших предков. Но некоторые важные детали этого устройства довольно хорошо изучены наукой с использованием методов психологии, антропологии и приматологии. Уже тогда люди придерживались определённых социальных ролей, которые соответствовали их положению в семье или в социальной иерархии. Взаимодействие людей регулировалось социальными нормами. Нарушать нормы было не принято. Это было стыдно. А кроме того, сообщество осуждало и строго наказывало нарушителей вплоть до избавления от них. В древнем социуме даже существовало что-то типа протогосударства. Некоторые высокоранговые члены социума выполняли роль контролёров общественного порядка. Им соплеменники доверяли следить за соблюдением социальных норм.

В этом социальном устройстве есть что-то знакомое — не правда ли? Ну разумеется. Ведь социальные роли и социальные нормы — это институты, которые задают правила поведения людей в обществе. Из них формируется уклад социума. До сих пор мы сталкивались с укладом социума, только когда обсуждали развитые формы социальной организации, такие как церковь, государство или рынок. И кажется странным, что уклад социума мог существовать в сообществе древних людей 2 миллиона лет назад. Тем не менее это факт.

Два миллиона лет назад мозг человека был вдвое меньше, чем у нас. И культура была очень примитивной. Человек не пользовался огнём, не шил себе одежду и не знал каменных топоров. А каменные орудия типа рубила он изготавливал, просто раскалывая подходящий камень[295]. По объёму полезных мемов культура ранних людей, видимо, не сильно превосходила культуру австралопитеков. Однако в составе даже такой простой культуры уже были мемы-институты, которые регулировали отношения между людьми. Пусть социальные роли и правила взаимодействия людей в те времена были не такими сложными, как сейчас, но они были. И из них складывался стабильный культурный уклад. Именно уклад социума превращал стадо приматов в общество. Благодаря ему общество функционировало как единый организм, и организм этот мог прожить жизнь намного более длинную, чем жизнь человека.

У нас нет возможности переместиться в человеческое общество на 2 миллиона лет назад. Но мы вполне можем его себе представить, наблюдая за жизнью человекообразных обезьян. Чтобы помочь вашему воображению, я перескажу только одну историю, которая случилась в зоопарке Арнема. Там в конце прошлого века учёные проводили долгосрочный эксперимент. Для большой группы шимпанзе были созданы условия, приближенные к естественным. И через несколько лет в сообществе сложилась социальная структура, близкая к той, что наблюдается у шимпанзе в дикой природе.

Во главе сообщества встал альфа-самец. Вторую позицию в иерархии занял другой самец, признававший первенство вожака. Назовём его “заместитель”. Самки организовались в несколько групп, куда входили и их дети. Порядок в группах поддерживали доминантные самки, порядок во всей колонии — вожак. Я намеренно упрощаю описание социальной структуры, чтобы не утяжелять историю[296]. На самом деле уклад социума шимпанзе намного сложнее. Он включает в себя многочисленные институты, которые регулируют отношения между друзьями, между недругами, между родителями и детьми, между самками и самцами. И во всех этих обстоятельствах обезьяны принимают на себя соответствующие социальные роли и следуют определённым правилам.

Период стабильного существования социума закончился, когда заместитель вышел из повиновения. Обычно шимпанзе, приветствуя вожака, принимают униженную позу и издают приглушённые звуки, напоминающие хрюканье. Заместитель отказался это делать. Потом он стал задирать вожака при каждой возможности. Стычки между ними поначалу заканчивались в пользу альфа-самца, тем более что на его стороне были все самки. Потом заместитель нащупал бреши в общем фронте и путём интриг перетянул на свою сторону нескольких обезьян. Периодически между номером один и номером два в социальной иерархии вспыхивали драки до крови. Это длилось месяцами. Номер два постепенно одолевал. И наконец старый вожак сдался. Он принял униженную позу и издал то самое приглушённое хрюканье. Через некоторое время при новом альфа-самце нарисовался новый заместитель. Это был молодой самец, который одним из первых поддержал переворот.

Не прошло и нескольких недель, а новый вожак вжился в свою социальную роль. Он начал ходить степенной походкой и топорщил шерсть, чтобы казаться крупнее. Точь-в-точь как старый вожак. А когда между самками разражались драки с укусами, он вставал между ними или расшвыривал дерущихся. То есть он взял на себя функцию контроля за соблюдением социальных норм. Это подтверждает статистика, которую вели учёные. До занятия своей должности новый вожак предпочитал поддерживать в конфликтах более сильных соперников. На сторону проигравших он вставал лишь в 35 % случаев. Когда же он полностью вжился в свою новую социальную роль, то стал поддерживать более слабых. Это фиксировалось в 87 % случаев[297].

Эта история имела продолжение. Старый вожак и молодой заместитель образовали коалицию. Через год они свергли нового вожака. Но традиционные социальные роли и на этот раз не остались без актёров. Более молодой и сильный участник коалиции формально стал альфа-самцом. А старый вожак взял на себя функции контролёра общественного порядка, вернув себе уважение самок и роль фактического лидера. Наблюдавшие за этим приматологи удивились, когда осознали, что самый сильный и самый уважаемый член сообщества — это две разные социальные роли.

На примере шимпанзе мы видим, что социальные роли и правила взаимодействия членов социума остаются стабильными, как бы ни менялись конкретные личности. Уклад социума работает даже в сообществе человекообразных обезьян.

Есть все основания полагать, что древние люди, жившие 2 миллиона лет назад, были не глупее современных шимпанзе. По крайней мере, мозг у них был в полтора раза больше. А уклад человеческого социума, скорее всего, был в то время существенно сложнее, чем у других приматов.

Комплекс институтов, входящих в культурный уклад, упорядочивает взаимодействие людей в социуме. Он задаёт коннектом социума — структуру устойчивых связей между людьми. На этой основе у социума могут развиться коллективная память и коллективное мышление. Я бы сказал так: комплекс институтов, структурирующих человеческие отношения, — это необходимое условие появления верхума. И 2 миллиона лет назад это условие уже было выполнено. Впрочем, как нас учит математика, необходимые условия нужно отличать от достаточных.

Как возник верхум? Достаточное условие

Мышление и память в мозге возникают благодаря тому, что нейроны образуют друг с другом устойчивые контакты в виде синапсов и умеют передавать через них информацию с помощью нейромедиаторов. Для работы верхума требуется выполнение двух аналогичных условий. Нужны не только устойчивые контакты между людьми, но и технология передачи информации через эти контакты. С устойчивыми контактами между людьми мы разобрались. В первобытном обществе они были обеспечены комплексом институтов, которые структурировали человеческие отношения. Однако мы видели, что в сообществе шимпанзе тоже действует аналогичный комплекс институтов, а верхума, подобного человеческому, нет как нет. Чтобы возник верхум, одних институтов явно недостаточно. Обезьянам не хватает того, что есть у человека, — эффективной информационной технологии обмена мемами. Грубо говоря, им не хватает языка.

Перед тем как поговорить о технологии человеческой коммуникации, давайте уточним терминологию. В технических терминах синапс — это канал связи, а нейромедиатор — передаваемый через него сигнал. У человека намного больше способов коммуникации, чем у нейрона. Каналом связи в человеческой коммуникации может быть и почта, и книга, и телевизор, и мобильный телефон, и интернет-мессенджер. Сигналы в человеческом общении тоже очень разнообразны. Это и жесты, и печатный текст, и голосовые сообщения, и картинки, и видео, и многое другое. Мышление и память верхума не могут работать без обмена подобными сигналами точно так же, как мышление и память человека не работают без обмена нейромедиаторами.

В те времена, когда возникали первые верхумы, современных способов коммуникации и хранения информации ещё не было. Человек располагал лишь каналами связи и сигналами, которые требовали непосредственного контакта с другими людьми. Как мы увидим, и этих способов коммуникации оказалось достаточно, чтобы развились коллективная память и коллективное мышление.

Главной информационной технологией в человеческом обществе считается язык и в первую очередь — устная речь. Устная речь использует звуковой канал связи. А в качестве символов — отдельные слова и составленные из них выражения. Действительно, с помощью языка можно передать подавляющее большинство мемов, бытующих в социуме. Язык сыграл огромную роль в появлении верхума. Но когда появился сам язык?

Сейчас уже нет сомнений, что языком владели не только сапиенсы, но и неандертальцы. Даже более древние гейдельбергские люди (Homo heidelbergensis), судя по их анатомии, были способны членораздельно говорить и понимать чужую речь[298]. То есть полмиллиона лет назад язык в каком-то виде уже существовал. А 2 миллиона лет назад? Вряд ли ту систему коммуникации можно назвать языком в современном понимании. Язык не был дарован человеку в одночасье. Эта технология общения развивалась на протяжении многих тысячелетий, как и другие технологии, которыми овладевал человек[299].

Что же собой представляла система коммуникации ранних людей? Пытаясь ответить на этот вопрос, учёные исходят из особых способностей человека. В отличие от птиц, рыб или насекомых человек общается осмысленно. Скажем, чайка, обнаружившая косяк рыб, поднимает крик не потому, что хочет поделиться этой новостью с подругами. Скорее всего, она подаёт сигнал инстинктивно. Её поведение генетически предопределено. Поэтому её ненамеренный крик трудно считать языковым сигналом. А вот человеческая речь — это вполне намеренная передача информации. С помощью языка человек делится своими мыслями с другими людьми.

Процесс человеческого общения в технических терминах[300] можно описать примерно так. Человек, который хочет передать свою мысль, кодирует её с помощью слов, жестов или других сигналов. Он формирует сообщение и отправляет его через подходящий канал связи другому человеку. Получатель сообщения декодирует его, превращая в собственные мысли. Если общение двухстороннее, то источник и получатель информации могут периодически меняться ролями. Но кодирование, передача сигнала и декодирование происходят при каждом акте общения[301].

В ходе эволюции языка перевод мыслей в сигналы и сигналов в мысли постепенно совершенствовался. Первые языки были куда проще нынешних. Дэниел Эверетт провёл около 3 лет среди амазонских индейцев пирахан, изучая один из самых простых языков на Земле. В этом языке нет слов для обозначения чисел и цветов, нет рода, нет будущего и прошедшего времени, нет множественного числа, нет возможности составлять сложные предложения. Набор фонем очень ограничен — 3 гласных и 8 согласных звуков (илл. 6-05). Причём в языке женщин на один звук меньше, чем в языке мужчин[302]. Слов в языке немного, зато индейцы пирахан умеют передавать идеи с помощью свиста, мычания, пения и выкриков.

Илл. 6-05. Здесь вы можете послушать, как звучит язык пирахан.

Опираясь на своё знакомство с языком пирахан, Эверетт пришёл к выводу, что первоначально люди пытались передавать идеи с помощью знаков, непосредственно указывающих на то, о чём идёт речь. В семиотике их принято называть индексами[303]. Знак-индекс легко понять. Например, след кошки указывает на то, что здесь была кошка. Запах дыма говорит о том, что неподалёку горит огонь. Любой указательный жест на себя, на собеседника или на какой-то предмет — это знак-индекс. Представьте, что 2 миллиона лет назад один человек объясняет другому, что орех можно расколоть не зубами, а камнем. Он показывает, как это делается, и протягивает камень ученику — мол, попробуй ты. В этой ситуации камень представляет собой знак-индекс, который указывает на новую технологию колки орехов.

Иконические знаки, или знаки-образы, — более абстрактный способ кодирования идей. По мнению Эверетта, люди освоили их позднее. Знаки-образы не указывают непосредственно на обозначаемый предмет или явление, но чем-то его напоминают. Например, рисунок буйвола на стене пещеры — это иконический знак буйвола. Звукоподражание типа “бах” или “топ-топ” — это тоже знак-образ, только звуковой. В нашем примере с колкой орехов учитель может передать свою мысль ученику, не отдавая ему камень. Вероятно, будет достаточно просто показать ученику свой камень — мол, найди такой же и сделай, как я. А можно вообще обойтись без камней, показав выразительным жестом, чтó нужно делать. Всё это будут иконические знаки. И если ученик достаточно сообразительный, он их поймёт.

Ещё более абстрактный способ кодирования идей — это знаки-символы. С ними мы хорошо знакомы, ведь подавляющее большинство слов в современных языках представляют собой символы. Символы могут вообще ничем не напоминать обозначаемый предмет или явление. Возьмите хотя бы слово “камень”. Что в нём каменного? Да ничего. Просто люди пришли к такому неформальному соглашению — использовать это слово в отношении всех камней, какого бы цвета и размера они ни были. Иначе говоря, за этим символом стоит некая идея, которая понятна многим людям. А идея, понятная многим людям, — это не что иное, как мем. Способность человека понимать символы и оперировать ими даёт толчок движению мемов, то есть мышлению верхума.

Дэниел Эверетт уверен, что ранние люди Homo erectus уже общались с помощью знаков-образов и знаков-символов. При этом они почти наверняка не были знакомы с привычными нам грамматическими формами. Язык эректусов был намного проще даже простого языка пирахан. Я попробую изобразить, на что он мог быть похож, пользуясь несколькими словами русского языка. Но эти слова можно легко заменить на соответствующие слова китайского, немецкого или любого другого языка.

Заметьте, что в этом диалоге нет служебных слов и других привычных для нас частей речи, нет почти никакой грамматики. Многие лингвисты вообще не согласились бы, что подобный поток слов — это язык. Но неважно, как называется такой способ коммуникации. Пусть это будет не язык, а протоязык[304]. Главное, что он работает. Вам ведь понятен смысл диалога? И такой примитивный язык был вполне доступен ранним людям. Им не требовался развитый речевой аппарат, как у нас. Слов в языке было совсем немного, поэтому можно было обойтись небольшим количеством фонем. А кроме того, у ранних людей была возможность помогать себе жестами.

Кажется чудом, что даже такая нескладная речь с таким ограниченным словарём способна передавать довольно сложные идеи. Хотя главный секрет этого чуда прост. Всё решает взаимное расположение слов. Возьмите какую-нибудь фразу из рассказа мальчика-эректуса. Например, “зверь дерево бых… бых…”. Мы понимаем, что зверь начал исступлённо бодать дерево. И тут дело даже не в порядке слов. Вот, пожалуйста, те же слова в другом порядке: “дерево бых… зверь бых…” Или так: “бых… дерево бых… зверь”. Чувствуете? Смысл фразы не исчезает. Если, конечно, вам понятен контекст. Важно, что здесь рядом стоят слова, которые обозначают субъекта действия, само действие и объект, на который направлено действие. Если фраза включает хотя бы два из этих трёх элементов, наш мозг автоматически соединяет их так, чтобы появился смысл.

Второй секрет — порядок фраз. В диалоге фразы выстроены в такой последовательности, что получается связное повествование, то есть нарратив. Таким способом передаётся ещё более сложная идея. И наш мозг в состоянии её усвоить.

Комбинирование слов позволяет передавать и понимать бесчисленное количество идей. При этом словарный запас и передающей, и принимающей стороны может быть сравнительно небольшим. Сотен или даже десятков слов вполне достаточно. Главное, чтобы в языке были понятные людям правила сочетания слов.

Многие учёные считают, что правила грамматики — сама суть человеческого языка[305]. В них его сила и принципиальное отличие от способов коммуникации, которыми пользуются другие животные. Некоторые исследователи даже утверждают, что мозг человека обладает врождённым знанием базовых грамматических правил[306]. Это помогает ему в самом раннем возрасте понимать смысл словесных комбинаций, а чуть позднее — самостоятельно комбинировать слова, передавая сложные идеи. Возможно, так оно и есть. По крайней мере, конструкция человеческого мозга явно располагает к тому, чтоб уже в первые месяцы жизни ребёнок мог быстро и естественно усваивать грамматику.

Откуда же взялась способность человека комбинировать слова? И как давно она появилась? Вилейанур Рамачандран обратил внимание на пространственную близость двух зон коры головного мозга — премоторной коры и зоны Брокá. Премоторная кора участвует в планировании сложных действий, а зона Брока — в построении грамматически правильных фраз. Рамачандран предположил, что эти два участка неокортекса имеют общее происхождение. К примеру, сначала у древнего человека могла развиться способность составлять сложные цепочки действий — изготавливать орудия труда, с их помощью добывать пищу и готовить её. Потом из зоны мозга, отвечающей за такое планирование, выделилась часть, которая начала применять своё умение к планированию речи[307]. То есть некий орган, который возник для одних нужд, стал применяться для других. Такое в эволюции живой природы случается сплошь да рядом[308]. Например, плавники рыб превратились в конечности земноводных, когда они вышли на сушу.

В пользу гипотезы Рамачандрана говорит лёгкость, с которой мы улавливаем смысл фразы, где есть субъект, объект и действие. Нам не нужны склонения, спряжения и предлоги. Не важен порядок слов. Достаточно понимать, кто что делает. И такое понимание было свойственно людям даже 2 миллиона лет назад, поскольку задолго до этого наш предок уже умел находить камень и разбивать им орех. Гипотеза Рамачандрана очень похожа на правду, потому что и при планировании действий, и при планировании речи мозг производит однотипную операцию. Он собирает из нескольких идей новую идею. Выстраивание цепочки операций с вещами порождает технологию. Выстраивание цепочки слов порождает осмысленную фразу, а цепочка фраз превращается в рассказ.

Между словами и орудиями труда есть ещё кое-что общее. Взгляните на картинку (илл. 6-06). На ней изображён ручной топор (рубило) из раскопок в Сент-Ашёль. Первые каменные орудия ашельского типа появляются в Восточной Африке почти 2 миллиона лет назад[309]. А потом в течение миллиона лет они вместе с эректусами широко расходятся по Африке, Европе и Азии. Примерный ареал их распространения отражён на карте.

Илл. 6-06. Ашельское рубило и ареал распространения ашельских орудий. Кружками отмечены основные места находок.

Ашельское рубило — это уже не просто расколотый камень. Таким инструментом можно и рубить, и резать, и скрести. Чтобы его изготовить, требовались другие инструменты. А сам процесс изготовления включал больше десятка различных операций. Он требовал сложного планирования и чёткого представления о конечном результате.

По сути, ашельское рубило — это материальное воплощение двух комплексных мемов. С одной стороны, его внешний вид подсказывает, какими способами его можно использовать. Даже не слишком развитый Homo erectus был способен это сообразить, взяв такой инструмент в руку. То есть ашельское рубило — это типичный знак-образ, связанный с идеей рубки или резки. С другой стороны, ашельское рубило — конечный результат сложной технологии производства и образец для подражания. Поэтому оно может служить символом технологии своего изготовления.

Мы говорили об этом во второй главе, но я хочу подчеркнуть ещё раз. Слова и жесты — не единственные сигналы, с помощью которых возможна передача мемов. Ту же функцию успешно выполняют любые вещи, используемые человеком, особенно если они ещё и специально создаются. Находя вещам применение, человек придаёт им смысл, превращает их в символы мемов. Причём у таких материальных символов есть одно большое преимущество перед устной речью — они намного долговечнее. В этом отношении ашельское рубило аналогично книге. И каменное орудие, и книга способны пережить своего создателя и донести его идеи до следующего поколения людей.

Итак, примерно 2 миллиона лет назад человек обладал даже не одной, а двумя уникальными технологиями передачи мемов. Во-первых, люди уже могли общаться с помощью протоязыка, состоявшего из осмысленных сигналов — жестов, мимики, междометий, звукоподражаний, ну и, видимо, какого-то количества слов в современном смысле. Как мы убедились, даже такой примитивный арсенал сигналов позволял людям делиться довольно сложными мыслями и рассказывать истории. Во-вторых, человек в те далёкие времена уже вовсю передавал мемы с помощью вещей. Как минимум, два типа мемов распространялись таким способом — идеи о том, как вещи можно применять, и о том, как их нужно создавать[310].

Я назвал комплекс институтов, структурирующих человеческие отношения, необходимым условием работы верхума. Комплекс информационных технологий, обеспечивающих эффективный обмен мемами, — это достаточное условие. Похоже, 2 миллиона лет назад в человеческом социуме оба условия уже были выполнены. Иначе говоря, культурный уклад, который состоит из комплекса институтов и комплекса информационных технологий, полностью сформировался.

Для запуска верхума всё было готово… И процесс пошёл.

Как у верхума появилась память?

Долговременная память в мозге человека формируется анатомически. Нейроны, участвующие в запоминании какой-то мысли или образа, дотягиваются друг до друга своими аксонами и дендритами. Они как бы прокладывают пучки проводов для связи между собой. При этом разные нейронные модули хранят разную информацию. Одни специализируются на запоминании лиц, другие — запахов, третьи — звучания слов, четвёртые — движений руки и так далее. В обществе устойчивые связи между людьми задаются культурным укладом. И так же как в мозге, в социуме существует специализация между разными людьми и группами людей. Эта специализация отражена в системе социальных ролей, которая уже у эректусов была достаточно сложной.

До нас дошли лишь немногие вещи из тех, которыми пользовался Homo erectus. В основном это каменные орудия, которые не гниют и не истлевают. Но было и множество других — из кожи и жил, из дерева и листьев, из костей и перьев, из травы и лиан. О необыкновенном разнообразии вещей, которым древний человек находил применение, можно судить по находкам на ашельской стоянке, обнаруженной на территории современного Израиля[311]. Тамошние люди использовали для своих нужд кремень, известняк, базальт, древесину, кору, кости, раковины, панцири, скорлупу орехов. Они добывали еду из всего, что только можно, и умели её готовить с помощью огня. В пищу шли зёрна злаков, коренья, водяные лилии, каштаны, жёлуди, орехи, оливы, лесной виноград, моллюски, крабы, черепахи, разные виды рыб и млекопитающих. И это только часть того, что знали и умели эректусы.

Чтобы выжить в тех местах, где селились эректусы, требовались сотни различных навыков и технологий. Понятно, что такое разнообразие сложных мемов невозможно удержать в одной голове. Поэтому среди эректусов были специалисты по охоте на крупную и мелкую дичь, по рыбной ловле, по добыче моллюсков и крабов, по сбору грибов и ягод, по поиску съедобных кореньев, по приготовлению пищи, по защите от хищников, по выделке шкур, по изготовлению рубил и скребков, по поддержанию огня, по обустройству жилища, по вскармливанию детей, по лечению ран и болезней. Всех не перечислишь.

Огромный запас знаний распределялся по разным головам с учётом социальных ролей, которые были предписаны укладом социума. Каждый человек знал своё место и хранил в памяти свою часть мемов, из которых складывалась общая культура. Можно сказать, что память верхума образовалась благодаря специализации людей в социуме. И благодаря ей же коллективная память древних людей стала намного мощнее, чем индивидуальная память каждого отдельного человека.

Весомым доказательством того, что у сообщества эректусов уже была коллективная память, может служить география расселения этих ранних людей. Вернитесь на пару страниц и взгляните ещё раз на карту распространения их орудий труда. Меня как географа эта карта сильно впечатляет, потому что ареал расселения эректусов охватывает несколько разных природных зон. Видимо, эректусы не селились севернее субтропического пояса, но даже в этих пределах им удалось освоить огромную территорию с очень разнообразными природными условиями. Чтобы вы лучше прочувствовали это разнообразие, я собрал на картинке (илл. 6-07) несколько ландшафтных фотографий из разных мест, отмеченных на карте красным цветом. Прекрасно понимаю, что природа за сотни тысяч лет могла измениться, но разнообразие ландшафтов вы всё равно сможете оценить.

Илл. 6-07. В этих местах жил Homo erectus.

Знания и навыки, приобретённые ранними людьми в саваннах Восточной Африки, были слабоприменимы в лесах Западной Европы, в горах Кавказа или на берегах острова Ява. Чтобы приспособиться к столь непохожим экологическим нишам, эректусы должны были каждый раз заново накапливать сложный комплекс полезных мемов, не умещающийся в одной голове. Его хранила память верхума.

Любая память умеет не только запоминать, но и забывать. Каждый из нас это знает по себе. Неиспользуемые синапсы со временем слабеют и даже исчезают. Тогда связи между нейронами нарушаются, и закодированная в них информация стирается. Если воспоминание о каком-то событии, человеке или факте периодически не освежать, то оно становится всё более блеклым и может забыться совсем.

Конечно, есть люди с уникальной памятью. Да что далеко ходить. Алексей Иващенко, вместе с которым мы сочинили десятки песен и дали сотни концертов, как раз такой человек. Он неожиданно может извлечь из своей памяти песню сорокалетней давности или в живописных деталях пересказать какой-то незначительный случай из студенческой юности. Но бьюсь об заклад, что даже Иващенко не сможет вспомнить всех стихотворений, которые учил в школе. А моя память по сравнению с его памятью вообще никуда не годится. Стыдно признаться, но, чтобы вспомнить какую-нибудь свою старую песню, я вынужден искать слова и аккорды в интернете. Иногда я даже не помню, кто эту песню сочинил — я или Алексей. Вы скажете, это признаки деменции. А я скажу, это нормально. Память требует периодической очистки. Старая ненужная информация должна уступать место новой и нужной.

Память верхума устроена аналогично. Невостребованные мемы из неё стираются. А чтобы мем задержался в памяти верхума надолго, он должен регулярно воспроизводиться в общении между людьми. Особенно важно, чтобы передача мемов происходила между поколениями. Тогда память верхума становится более долгой, чем память человека, и в ней начинают накапливаться знания, добытые в течение многих человеческих жизней.

Открытия биологов и антропологов подтверждают, что уже 2 миллиона лет назад память верхума обладала этими качествами. Уклад социума ранних людей активно поддерживал передачу мемов между поколениями. Приведу лишь пару примеров.

Человек — один из немногих видов животных с длинной менопаузой. Женщины могут ещё долго жить после утраты способности к деторождению[312]. Зачем естественному отбору понадобилась менопауза? Эволюционные биологи дают на этот вопрос резонный ответ. Женщины лишаются возможности рожать детей в пожилом возрасте, чтобы не составлять конкуренцию молодым женщинам, способным производить более здоровое потомство. Тогда возникает другой вопрос. Почему естественный отбор не укоротил жизнь женщин, лишённых возможности рожать детей? Ответ на этот вопрос для нас более интересен, потому что он связан с укладом социума и работой его памяти.

Женщины, вышедшие из репродуктивного возраста, часто берут на себя важную социальную роль — роль бабушки. Они снимают с матерей часть заботы о потомстве и помогают наполнять мозг ребёнка полезными знаниями в течение всего его длинного детства. Иными словами, они способствуют передаче мемов от одного поколения к другому. Эта социальная роль настолько важна, что она была поддержана естественным отбором и отразилась в физиологии женщин.

По-видимому, поддержка пожилых людей была вообще характерна для эректусов. На территории Грузии были найдены черепа людей, которые жили 1,8 миллиона лет назад. Это чуть ли не самые древние останки Homo erectus, найденные за пределами Африки. И вот что поразительно. Один из черепов принадлежал глубокому старику, который лишился почти всех зубов задолго до смерти. Видимо, сородичи помогали ему прокормиться даже в состоянии немощи и без зубов. Находка показывает, что эректусы заботились о своих стариках[313]. И это был важный элемент уклада социума, ведь на пожилых людях во многом держалась память верхума. Думаю, мне нет нужды вас в этом убеждать. Вы же помните историю про то, как расстроилась коллективная память инуитов, когда они лишились своих стариков.

Память верхума непрозрачна. Многие мемы, бережно передаваемые из поколения в поколение, на первый взгляд совершенно бессмысленны. Например, охотники-собиратели с Огненной Земли используют сложную технологию изготовления луков и стрел. Она состоит из десятков традиционных операций, часть из которых малопонятна. Древко стрелы полагается с обоих концов покрывать белой глиной. Почему не красной? Оперение делают из двух гусиных перьев. Почему не утиных? Для лучников-правшей перья выдёргивают из правого крыла птицы, для левшей — из левого. Почему не наоборот?[314] Тут главное не задавать лишних вопросов. Технология складывалась веками. Зачем в ней что-то менять? Вдруг станет хуже. И такое опасение не напрасно.

Вот пример, который в этом убеждает. Индейцы мапуче, которые живут на юге Чили, до сих пор готовят кукурузу по старинному рецепту. Перед варкой они добавляют в замоченные кукурузные зёрна золу из очага. Зачем? Аборигены сами толком объяснить не могут. Таков обычай, и нарушать его нельзя.

Когда европейцы добрались до Америки, кукуруза уже была основой пищевого рациона многих тамошних жителей. Европейцы по достоинству оценили урожайность и дешевизну новой зерновой культуры. В XVIII–XIX веках кукуруза широко распространилась в Южной и Восточной Европе, а также в Соединённых Штатах. Она стала главной едой бедных семей. Ею кормили в тюрьмах и приютах. И всё бы хорошо, но вместе с кукурузой пришла пеллагра.

Эта болезнь вызывает язвы на коже, диарею, облысение, воспаление языка, деменцию, а в тяжёлой форме приводит к смерти. Сначала врачи предполагали, что проблема — в испорченной кукурузе. Потом решили, что пеллагра — инфекционная болезнь. Но карантины не помогали. Болезнь свирепствовала десятилетиями и подкосила здоровье миллионов людей. Лишь в XX веке удалось определить истинную причину пеллагры. Дело было не в инфекции. Кукурузная диета приводила к недостатку критически важного витамина B3. Парадокс состоял в том, что сама кукуруза содержит этот витамин в связанном виде. Чтобы его высвободить, достаточно лишь правильно кукурузу приготовить — угадайте как. Зерно нужно просто обработать щёлочью, на роль которой вполне подходит зола из очага[315].

Но как такое может быть? Откуда аборигены Южной Америки знали о существовании витамина B3? Ниоткуда. Они не знали ни о витаминах, ни о пеллагре. Они просто доверяли своей коллективной памяти. А память столетиями хранила полезные, хотя и непонятные мемы.

В научно-популярной литературе можно найти множество подобных примеров. И каждый из них подтверждает общий вывод: для работы коллективной памяти нужна вера в предков, в традицию, в народную мудрость. Чтобы верхум надёжно запоминал и регулярно воспроизводил мемы, культура доверия должна быть интегрирована в уклад социума. Культуры подчинения, обмена и участия тоже полезны для развития коллективной памяти, но культура доверия — её фундамент.

Как мы видели в третьей главе, культура доверия порождает не только коллективную память, но и особый стиль мышления верхума. Когда уклад социума основан на доверии, число мемов в коллективной памяти постоянно растёт, а мем-комплексы усложняются. В третьей главе я иллюстрировал этот кумулятивный эффект на примере изобретения электрической лампочки. Лампу накаливания придумывали десятки изобретателей в течение десятилетий. Каждый из них, как правило, не был знаком с другими, но использовал их идеи и вносил в новую технологию свою небольшую лепту. В отличие от изобретателей электрической лампочки все изобретатели ашельского рубила навсегда останутся безымянными. Но это и неважно. Ведь и лампочку, и рубило изобрёл не отдельный человек, а верхум, приводимый в движение культурой доверия.

Однажды появившись, память верхума не только резко увеличила количество полезных мемов, но и повысила их качество. Почему этого не происходило раньше? Попробуем понять. Давайте поставим мысленный эксперимент. Предположим, в каком-то племени охотников-собирателей нет никакой коллективной памяти, а есть гениальный охотник, который всегда возвращается с самой богатой добычей. Конечно, каждый молодой охотник хочет учиться у него. Однако при передаче мемов всегда есть риск потерять часть информации. И очень вероятно, что перенять у супермастера все его секреты не удастся никому из его подражателей. Тогда в следующем поколении лучший охотник, у которого будет учиться молодёжь, окажется хуже своего предшественника. Так от поколения к поколению комплекс мемов, необходимых для охоты, будет не совершенствоваться, а деградировать. Только коллективная память способна переломить эту тенденцию. Не верите?

Тогда я расскажу вам об одном довольно сложном, но очень интересном эксперименте с современными студентами[316]. 100 человек были разбиты на 2 “племени”, а каждое племя — на 10 “поколений” по 5 человек. Первому поколению студентов из каждого племени дали задание воспроизвести сложное изображение, пользуясь незнакомым графическим редактором. Естественно, у одних получилось лучше, у других хуже. Потом студентов из первого поколения попросили оставить инструкции, максимально полезные для студентов следующего поколения. Их последователи изображали тот же объект и оставляли инструкции своим наследникам. И так далее до десятого поколения. Разница между племенами была лишь в одном. В первом племени каждый человек получал инструкции от лучшего мастера из предыдущего поколения и только от него. А во втором племени каждому человеку были доступны все 5 инструкций его предшественников.

Результат удивил самих экспериментаторов. Мастерство рисовальщиков из первого племени упорно не хотело расти. К десятому поколению оно даже слегка деградировало. А вот средний уровень мастерства людей из второго племени рос быстро и устойчиво, потому что каждый рисовальщик пользовался самыми удачными находками всех своих предшественников. И в десятом поколении самый неумелый рисовальщик из второго племени смог превзойти самого умелого из племени конкурентов.

Что же произошло? У людей из второго племени был выбор, кому и в чём доверять. Фактически они получили возможность взаимодействовать не с отдельными учителями, а с верхумом в целом. Благодаря этому в памяти верхума запустился процесс накопления полезных мемов, от чего выиграл каждый член социума. Каждый человек стал более знающим и умелым.

Меня в этом эксперименте восхищает то, что его организаторам удалось в лабораторных условиях воспроизвести большой скачок, о котором шла речь в начале этой главы. В нём, как в капле воды, отразился процесс поумнения первобытных людей под влиянием верхума. Тот процесс, разумеется, был намного сложнее, сопровождался генетическими изменениями человека и длился больше миллиона лет. Но суть его примерно та же. Уклад социума, основанный на культуре доверия, запускает работу верхума. Верхум массово генерирует полезные мемы, накапливает их в своей памяти и обеспечивает свободный доступ к ним. А люди, которые пользуются этими знаниями, становятся умнее.

Четыре типа мышления верхума — откуда они взялись?

В 90-х годах прошлого века в нейрофизиологии произошло событие, эхо которого прокатилось далеко за пределами науки. Группа учёных под руководством Джакомо Риццолатти обнаружила у обезьян зеркальные нейроны[317]. Так открыватели назвали группу нейронов, которые зеркалили в мозге животного действия других обезьян. Например, если обезьяна хочет взять рукой банан, в её премоторной коре активируется ансамбль нейронов, планирующий это действие. Но часть этих же нейронов активируется и тогда, когда обезьяна наблюдает за другой обезьяной, хватающей банан. То есть, наблюдая за другими, обезьяна автоматически представляет себя на их месте. Позже зеркальные нейроны нашли и у других животных. Но больше всего их оказалось в мозге человека. Благодаря этому человек способен обезьянничать лучше обезьян.

Как работают зеркальные нейроны, до конца не понятно, но, похоже, этот механизм встроен в мозг на генетическом уровне. Человек способен мысленно зеркалить чужое поведение уже с первых недель жизни, будучи ещё полным несмышлёнышем. Новорождённый ребёнок[318], едва научившись различать лица, уже стремится подражать мимике других людей. Например, глядя на взрослого, открывающего рот, младенец тоже открывает рот. А если взрослый человек показывает язык, новорождённый вслед за ним пытается высунуть язык[319].

Подражание при поддержке зеркальных нейронов — простейший способ перенимать мемы. Этот способ доступен многим животным, не только людям. Но люди смогли развить на базе подражания намного более сложные технологии коммуникации с использованием символов. Например, язык. Способность зеркалить чужие действия и эмоции как бы помещает человека, принимающего информацию, на место человека, передающего информацию, даёт возможность взглянуть на ситуацию глазами собеседника, понять его намерения, почувствовать контекст. И это помогает людям разгадывать смысл символов, декодировать их. Так что спасибо зеркальным нейронам. Во многом благодаря им обмен словами и жестами превращается в обмен идеями.

Илл. 6-08. Человек и бонобо “зеркалят” друг друга.

Зеркальные нейроны не только помогают восприятию мемов, но и стимулируют обмен мемами. Вам наверняка знакома заразительность чужого кашля или чужой зевоты. Это ваши зеркальные нейроны побуждают вас повторять то, что делают другие люди, даже когда вы этого не желаете. Конечно, вы можете попытаться усилием воли подавить свой кашель или зевок, но сам позыв возникает автоматически. Так же автоматически у вас на лице появляется улыбка в ответ на улыбку и просыпается агрессия в ответ на агрессию. Тот же механизм побуждает ребёнка учиться ходить, как взрослые, держать ложку, произносить слова. Он стимулирует людей доверять чужим мемам и перенимать их. Можно сказать, что система зеркальных нейронов — это биологический прототип культуры доверия, на базе которой верхум эффективно порождает, распространяет и аккумулирует мемы.

Порывшись в трудах эволюционных биологов, можно обнаружить биологические прототипы и других культур, на которых базируется мышление верхума. Откуда, к примеру, взялась культура подчинения?

Когда животные живут группами, внутри группы часто возникает иерархическая структура, которая напоминает уклад социума, основанного на культуре подчинения. Доминантные особи получают привилегированный доступ к ресурсам, а более слабые вынуждены им уступать и подчиняться. Такие иерархии можно наблюдать и у обезьян, и у волков, и у крыс, и у кур, и у рыб, и даже у сверчков. Однако рыб или сверчков трудно заподозрить в том, что их поведением управляют мемы-институты. По мнению Ричарда Докинза, иерархии возникают совсем по другой причине — в силу внутригрупповой конкуренции[320].

Представьте два десятка кур, попавших в один курятник. Каждая из них стремится захватить лучшее место у кормушки. Между курами, естественно, начинаются драки. Но через некоторое время выясняется, что Пеструшка сильнее Чернушки, а Чернушка сильнее Хохлатки. Дальше драться смысла нет. И в курятнике вырабатывается своего рода табель о рангах. Каждая курица занимает подобающее место в иерархии и ведёт себя в соответствии с ним — уступает корм тем, чей ранг выше, и имеет право клевать тех, чей ранг ниже[321]. Воцаряется мир. Большинство кур перестаёт нервничать. Яйценосность в курятнике повышается. Я не шучу. Это научный факт[322].

Соподчинение кур в курятнике сильно напоминает иерархию людей в армии, в государственном управлении или в крупной корпорации. Правда, причины возникновения иерархии отличаются. В сообществе животных это животные инстинкты, подогреваемые борьбой за существование. А в человеческом социуме это комплекс мемов-институтов, образующих культуру подчинения.

Кстати, не только культура подчинения, но и культура доверия может стать причиной иерархии в социуме. Помните, в третьей главе мы говорили о лидерах мнений? Ими, к примеру, могут быть инфлюэнсеры в соцсетях или уважаемые учёные. В этой иерархии тоже появляются люди более высокого и более низкого статуса. Однако мы буквально нутром чуем, когда статусные различия вызваны подчинением, а когда доверием. Думаю, вы не раз попадали внутрь разных иерархий и сможете подтвердить это личными наблюдениями.

Когда уклад социума основан на культуре подчинения, люди высокого ранга ведут себя как альфа-самцы в стае обезьян или волков. Они ходят важно, держатся осанисто и говорят непререкаемо. Если бы у них была шерсть, они бы её топорщили, чтобы казаться крупнее. В их присутствии люди более низкого статуса стараются занимать меньше места, не встречаться с доминирующими особями взглядом и не задавать лишних вопросов. Ещё, не дай бог, попадёшь под горячую руку или нарвёшься на дурацкое поручение. Совсем другой тип поведения люди низкого статуса демонстрируют в социумах, построенных на культуре доверия. Они стараются быть ближе к инфлюенсерам и наставникам, стремятся привлечь к себе их внимание и готовы подражать им по собственной воле, а не по принуждению. Примерно так же молодые обезьяны подражают старшим. В свою очередь, люди более высокого статуса проявляют щедрость и охотно делятся своими знаниями. Они не так высокомерны, как командиры и начальники, но тоже гордятся своим высоким положением[323].

Почему же, попадая внутрь разных иерархий, мы проявляем животные инстинкты и начинаем вести себя подобно другим животным? Я вижу этому простое объяснение. Очевидно, культура доверия и культура подчинения имеют глубокие эволюционные корни.

Логично предположить, что не менее глубокие эволюционные корни есть у культуры участия и культуры обмена. И это действительно так. Имя этим корням — альтруизм.

Примеры альтруизма в живой природе можно встретить повсеместно. Даже среди примитивных организмов. Взять хотя бы кишечную палочку, которую я уже поминал в этой главе. Получая информацию о наличии в кишечнике лактозы, она, как мы знаем, синтезирует специальный фермент и выбрасывает его в окружающую среду. Фермент расщепляет лактозу до глюкозы, которая легко усваивается кишечной палочкой. Эдакое внешнее пищеварение. Но, выбрасывая фермент в окружающую среду, кишечная палочка добывает глюкозу не только для себя. Этой глюкозой питаются и другие кишечные палочки, даже те, что сами фермент не синтезируют. Что это, как не альтруизм?

Предвижу ваши протесты. Можно ли говорить об альтруизме кишечной палочки, если у неё нет ни мозгов, ни сердца? Хорошо. Приведу другой пример. Летучие мыши-вампиры питаются кровью лошадей, коров и других теплокровных животных. Но охота не каждую ночь оказывается удачной. Некоторые летучие мыши возвращаются в пещеру голодными. И тогда более удачливые охотники делятся с ними добычей, отрыгивая часть крови[324]. В биологической литературе можно найти множество подобных примеров. Животные делятся пищей, помогают слабым, порой даже жертвуют собой ради сородичей. То есть они явно действуют в ущерб себе и во благо себе подобным. Откуда мог взяться альтруизм в мире животных, где царят жестокие законы борьбы за существование? На этот интригующий вопрос пытались дать ответ многие учёные-биологи[325].

Один из ответов лежит на поверхности. Если представить, что в геноме животного завёлся некий “ген альтруизма”, то носитель этого гена вполне может пожертвовать своей жизнью ради жизни десятка своих близких родственников. Естественный отбор поддержит такую жертву, ведь она будет ненапрасной. Благодаря ей “ген альтруизма” увеличит число своих копий, продолжив жить в телах спасённых родственников. Правда, не всех. Чем меньше степень родства, тем меньше вероятность, что спасённые будут такими же альтруистами, как их спаситель. Биологи научились рассчитывать степень родства и количество родственников, ради которых имеет смысл жертвовать жизнью. Однажды эту формулу в шутливой форме выразил Джон Холдейн, один из создателей теории родственного альтруизма. Он сказал: “Я бы отдал жизнь за двух братьев или восьмерых кузенов”[326].

Но даже без всяких формул теория родственного альтруизма прекрасно объясняет, почему скворцы заботятся о скворчатах, а зайцы о зайчатах. Чем альтруистичнее ведут себя родители, оберегая и выкармливая детёнышей, тем больше шансов у молодого поколения дожить до детородного возраста. А значит, они с большей вероятностью передадут дальше “ген альтруизма”, полученный от родителей. Кстати, я только что пугал вас летучими мышами-вампирами. Так вот они тоже в первую очередь заботятся о своих детях. В 77 из 110 зарегистрированных случаев альтруистического поведения кровь, принесённая с охоты, доставалась детёнышам. Довольно часто летучие мыши подкармливали своих голодных родственников. И это тоже вполне укладывается в теорию родственного альтруизма. Но было и немало исключений[327].

Нередко летучие мыши-вампиры делятся пищей не с родственниками, а с теми, кого они по какой-то причине считают “своими”. В науке такой вид альтруизма получил название парохиального. Он распространён в животном мире очень широко. Например, стадные животные — зебры, антилопы, олени — защищают свой молодняк от хищников, занимая круговую оборону. Фактически они готовы жертвовать собой ради тех, кто не может защитить себя сам. Хищники, которые охотятся стаями, тоже демонстрируют парохиальный альтруизм. Представьте группу волков, напавших на крупного оленя. Самый активный из них явно нарывается на роковой удар копытом. Что заставляет волка рисковать своей жизнью? Ведь его героизмом может воспользоваться другой волк, который старался риска избежать. Откуда такой альтруизм?

Среди эволюционных биологов нет единодушия. Они по-разному объясняют происхождение парохиального альтруизма у животных[328]. Но мы не будем углубляться в эти тонкости. Для нас важнее сам факт. Парохиальный альтруизм — это реальность. Причём довольно жестокая. Самоотверженность животных по отношению к “своим” оборачивается непримиримой враждебностью к “чужим”.

Вот типичный пример парохиальности у обезьян. Шимпанзе живут группами, и группы ревностно охраняют свою территорию. С этой целью несколько самцов периодически совершают рейды вдоль границ. Если им при этом попадаются шимпанзе из других групп, они могут жестоко избить чужака или даже убить его. Известны случаи, когда убитого съедали. То есть разделение на своих и чужих доходит у шимпанзе до такой степени, что к чужим перестают относиться “по-человечески”. Они превращаются в животных “второго сорта”, которых не грех убить и съесть[329].

Человек, как и другие социальные животные, испытывает позывы родственного и парохиального альтруизма на инстинктивном уровне. Мы стремимся помогать родным и близким, готовы кооперироваться с теми, кого считаем своими, чтобы добиваться общих целей. И на этом биологическом фундаменте получила развитие культура участия.

Культура участия породила грандиозные мем-комплексы типа Линукса или Википедии. Такие масштабные проекты были бы невозможны без развитой системы мемов-институтов, регулирующих отношения между их участниками. Но при всей сложности культуры участия нельзя отрицать, что альтруизм — её важный компонент. Я не преувеличу, если назову альтруистами и разработчиков Линукса, и авторов Википедии, и супругов, которые совместными усилиями реализуют общий проект — растят детей. Как ни странно, альтруистами можно назвать и террористов-смертников. По крайней мере, в глазах “своих” они выглядят патриотами и героями. Однако для всех остальных “самоотверженный подвиг” террориста — это просто бесчеловечное убийство ни в чём не повинных людей. К сожалению, парохиальный альтруизм может порождать и такие уродливые явления.

В альтруизме животных можно обнаружить и корни культуры обмена. Но тут речь пойдёт об альтруизме особого рода. Роберт Триверс предложил называть его реципрокным, то есть взаимным[330]. В каком-то смысле любой симбиоз можно рассматривать как проявление реципрокного альтруизма. Например, небольшие рыбки-чистильщики питаются паразитами, которые обитают в пасти и жабрах более крупных рыб-клиентов. Трогательная забота чистильщика о здоровье клиента сопряжена с риском быть съеденным. Однако чистильщик идёт на этот риск. И клиент отвечает ему благодарностью. Он столь же трогательно не ест чистильщика, а ведь достаточно только сомкнуть челюсти. Альтруизм чистильщика и клиента взаимен.

Реципрокный альтруизм процветает и внутри групп животных. К примеру, обезьяны охотно помогают друг другу в разных ситуациях — защищают от врагов, делятся пищей, выискивают в шерсти паразитов. Но при этом они ждут от других обезьян такой же помощи. Как правило, услуги обезьян взаимны. А если взаимности они не встречают, то стараются наказать неблагодарных сородичей или как минимум не помогают им в дальнейшем. Это довольно сложная стратегия, для которой требуется длинная память. Животные должны помнить, кто кому какую услугу оказал и кто кого обманул. Однако эволюционные биологи доказали, что такая стратегия поведения является эволюционно стабильной, то есть она поддерживается естественным отбором[331]. Поэтому реципрокный альтруизм так широко распространён в живой природе (илл. 6-09).

Реципрокный альтруизм выглядит как торговля в кредит. При этом животные не имеют никакого представления ни о деньгах, ни о контрактах, ни о бухгалтерском учёте. Подобные мемы-институты, свойственные культуре обмена, появятся только в человеческом обществе. И то далеко не сразу. Реципрокный альтруизм животных — это всего лишь биологический прототип культуры обмена.

В первых главах мы подробно разбирали, как верхум генерирует новые и воспроизводит старые мемы, как он распространяет, рекомбинирует и аккумулирует мемы. Словом, мы разбирались в том, как устроено мышление верхума. И мы обнаружили четыре разных типа мышления верхума. Каждый тип мышления генерирует и распространяет мемы по-своему. Каждый базируется на собственном неповторимом укладе. Я назвал их культурой доверия, культурой подчинения, культурой участия и культурой обмена.

Илл. 6-09. Взаимный груминг — проявление реципрокного альтруизма у животных.

И вот теперь выясняется, что у каждого из четырёх типов мышления верхума есть свой биологический прототип. На первый взгляд это выглядит странным совпадением. Но если вы поразмыслите, то, скорее всего, согласитесь, что совпадение не такое уж странное, да и не такое уж совпадение.

По всем признакам полтора-два миллиона лет назад верхум уже работал. Но как он мог работать, если системы мемов-институтов, направляющих его мышление, ещё не было? Всё верно. Развитых культур, регулирующих циркуляцию мемов, ещё не было. Однако уже были их биологические прототипы. Благодаря им нарождающийся верхум получил способность мыслить.

Подражание на основе зеркальных нейронов стало биологическим прототипом культуры доверия. Таким способом передачи мемов пользуются многие птицы и млекопитающие. Естественно, им пользовались и ранние люди.

В результате борьбы за доминирование в группах ранних людей складывались иерархии. Они послужили прототипом будущей культуры подчинения. И этот прототип тоже был вполне работающим. Он регулировал движение мемов между особями разного уровня.

Родственный и парохиальный альтруизм ранних людей был животного происхождения, но он побуждал их помогать “своим”, кооперироваться и действовать в общих интересах. К этому же побуждает культура участия.

И наконец, биологическим прототипом культуры обмена стал реципрокный альтруизм. В раннем человеческом обществе он обеспечил движение мемов, подобное тому, что мы наблюдаем на рынке.

По мере развития человеческого общества биологические прототипы обрастали мемами-институтами и становились всё менее биологическими и всё более социальными. Постепенно на их базе сформировались четыре мощных культурных уклада. И теперь культуры доверия, подчинения, участия и обмена обеспечивают мышление верхума во всём его многообразии.

Коэволюция верхума и культуры

Однажды жизнь свела меня с весёлым парнем по имени Володя. По профессии Володя был фокусником-престидижитатором. То есть он полагался главным образом на ловкость рук, а не на сложный инвентарь. И фокусы свои он показывал буквально под носом у зрителя, что вызывало ошеломительный эффект. Представьте себе большой стальной гвоздь длиной примерно 10 сантиметров. Я наблюдаю за этим гвоздём с расстояния не больше метра. И вот под моим пристальным взглядом Володя засовывает этот гвоздь себе в нос по самую шляпку! Ну то есть полностью втыкает его себе в голову. Я тогда чуть в обморок не упал.

Как потом выяснилось, секрет фокуса был не в гвозде, а в анатомии человека. Отверстие в носу переходит в длинную пазуху, которая тянется почти до затылочной кости. При определённом навыке в эту пазуху можно засунуть гвоздь длиной и больше 10 сантиметров. То есть засовывание гвоздя в нос — это фокус того же типа, что и глотание шпаги.

Но в тот момент я всего этого ещё не знал и как заворожённый смотрел на Володю. А он как ни в чём не бывало достаёт из носа гвоздь, показывает мне и спрашивает:

Тут все вокруг заржали, и до меня дошло, что это розыгрыш.

Когда что-то исчезает или возникает, это должно происходить так, чтобы было заметно. Поэтому я кажусь себе фокусником Володей, когда говорю, что примерно 2 миллиона лет назад возник верхум. Если бы вы наблюдали этот процесс в реальном времени, то не обнаружили бы ничего заметного. Верхум возникал о-очень медленно, почти так же медленно, как исчезал Володин гвоздь.

Тем не менее процесс шёл. И шёл он быстрее, чем процесс возникновения верхума у шимпанзе, ворон или дельфинов. Их верхумы всё ещё возникают. А наш уже возник окончательно и бесповоротно.

Почему люди опередили остальных животных? Тут, видимо, сыграло свою роль одно обстоятельство, которое Джаред Даймонд назвал принципом Анны Карениной[332]. “Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему” — так начинается знаменитый роман Льва Толстого. Человеческий верхум, как счастливая семья, возник потому, что для этого сложились все нужные условия. А шимпанзе, воронам, дельфинам и остальным животным чего-то “для счастья” не хватило. Каждому виду животных — чего-то своего. Может быть, они не умели поддерживать в своих сообществах устойчивый порядок или были менее способны к социальному обучению. А может, им не хватило доверия друг к другу, или альтруизма, или уважения к авторитетам, или навыка оказывать взаимные услуги. Или же их анатомия не позволила развить полноценный язык для общения. Какой бы ни была причина отставания других животных, человеческий социум успел первым наработать уклад, необходимый и достаточный для запуска верхума.

А дальше начали происходить удивительные вещи. Благодаря верхуму ускорилось производство и накопление мемов. То есть верхум стал наращивать культуру. Среди мемов, которые генерировал и запоминал верхум, встречались новые мемы-институты и новые информационные технологии. Они включались в культурный уклад, делая верхум всё более производительным. Это, в свою очередь, ускоряло развитие культуры… Иначе говоря, запустился процесс коэволюции верхума и культуры. Верхум делал культуру всё более мощной, культура делала верхум всё более умным. И эта спираль стала раскручиваться быстрее и быстрее.

Волшебным ингредиентом коэволюции верхума и культуры служит уклад социума. С одной стороны, он является частью культуры. С другой стороны, этот комплекс институтов и информационных технологий — основа верхума. Чем лучше организован уклад, тем эффективнее работает верхум. По ходу коэволюции верхума и культуры росло число всяческих социальных ролей и правил взаимодействия, усложнялась система ценностей, совершенствовались старые и возникали новые, всё более изощрённые информационные технологии. И теперь культурный уклад большого социума представляет собой сложнейший многослойный мем-комплекс.

Чтобы вы могли прочувствовать сложность и многослойность культурного уклада, я собрал на одной картинке названия более сотни мемов-институтов, свойственных культуре обмена (илл. 6-10). Я намеренно ограничился всего одним типом культуры, чтобы уменьшить объём иллюстрации. И перечислил я далеко не все институты, свойственные культуре обмена. Но всё равно список оказался неудобоваримым. Проглядите его хотя бы наискосок.

Надеюсь, вы заметили в этой свалке терминов некий порядок. Более свежие мемы типа дериватива или цифровой валюты расположены на самом верху. А чем дальше мы уходим вглубь слоёв, тем идеи становятся всё старше и фундаментальнее. Понятиям взаимности, справедливости и другим институтам, которые лежат в самом нижнем слое, миллионы лет. И они имеют смешанную природу. Вероятно, в них биологического не меньше, чем культурного. Они поддерживают порядок взаимодействия людей, который биологи называют реципрокным альтруизмом. Он описывается очень просто. Помогай другим, делись с ними тем, что у тебя есть, отвечай добром на добро. А если на твоё добро кто-то добром не отвечает, больше ему не помогай.

Илл. 6-10. Некоторые мемы-институты, свойственные культуре обмена.

Как я уже говорил, реципрокный альтруизм — это биологический прототип культуры обмена. Его можно наблюдать у многих животных, не только у человека. Но только человек сумел надстроить над этим фундаментом и второй, и третий, и десятый слой институтов. В результате сформировался сложнейший культурный уклад, который направляет работу рыночного верхума.

Эволюционируя, культурный уклад вбирает в себя всё новые и новые институты. При этом смысл старых институтов постепенно меняется, а некоторые институты вообще из уклада выпадают. Например, понятие частной собственности в современном мире сильно усложнилось, социальная роль ростовщика уступила место роли банкира, а институт работорговли почти полностью искоренён.

При всей хаотичности картинки, которую я нарисовал, закономерности развития на ней вполне прослеживаются. Просто пройдите по картинке путём эволюции — снизу вверх. Чем развитей культура, тем больше в ней навороченных мемов — профессиональных понятий, сложных правил, изощрённых технологий, неочевидных ценностей[333]. Ещё хорошо заметно, что социальные роли в исполнении людей по мере развития культуры уступают место социальным ролям, которые исполняются верхумами. В нижних слоях на моей картинке вы найдёте довольно много людей — купец, крестьянин, ремесленник… В верхних слоях людей вы почти не встретите. Там действуют концерны, банки и профсоюзы.

С развитием культурного уклада верхум становится всё более мощным и производительным. В сообществе первобытных людей его работа едва просматривалась. Верхум генерировал и хранил в своей памяти полезные мемы в количестве сотен, ну от силы тысяч. Современные верхумы способны вовлекать в свою работу миллионы людей. Они могут хранить эксабайты информации и генерировать мемы с умопомрачительной скоростью. Например, на крупной фондовой бирже заключаются десятки миллионов сделок каждый день[334], и их цены становятся важной информацией для принятия решений участниками рынка по всему миру.

Эволюция культурного уклада и верхума очень напоминает биологическую эволюцию. И там, и там происходит постепенное усложнение. Биологическая эволюция не уничтожает простые организмы, хорошо приспособленные к своим экологическим нишам. Но при этом возникают всё более сложные формы жизни с повышенными мыслительными способностями. Аналогично этому по мере развития культуры “видовое разнообразие” верхумов всё время растёт. Причём наиболее сложно устроенные верхумы умнеют.

В предыдущих главах мы подробно разбирали, как умнеет верхум. Он способен учиться на собственных ошибках, а также умеет перенимать удачные мемы-институты у других верхумов. Порой верхум заимствует целые комплексы институтов, меняющих его собственный культурный уклад. Вот забавный пример такой трансформации культурного уклада.

Однажды на Новой Гвинее антропологи наблюдали серьёзную дискуссию в деревне Иракия. Сельская община была обеспокоена состоянием свиноводства, которое в тех краях имеет первостепенную важность. Свиньи там — не только источник пищи, но и своего рода валюта, на которую можно многое приобрести в других деревнях. Иракийцы видели, что соседнее племя Форе сильно обгоняет их по поголовью свиней и, соответственно, по уровню благосостояния. И тогда старейшины решили просто перенять у Форе все полезные идеи. На общем сходе было объявлено, что отныне жители деревни обязаны развлекать своих свиней — петь, танцевать и играть им на флейтах. На деревенских праздниках свиньям теперь полагалось отдавать первый кусок из печи. Женщинам предписывалось меньше сплетничать, чтобы у них оставалось больше времени для ухода за свиньями. А мужчины должны были сажать больше кормового батата и не отлучаться из деревни, пока их свиньи не окрепнут[335]. Когда эти и другие новшества были внедрены, поголовье свиней в деревне Иракия и в самом деле выросло.

Обратите внимание, что жители новогвинейской деревни не вдавались в тонкости причинно-следственных связей. Они, не мудрствуя лукаво, позаимствовали у соседей весь комплекс институтов, который ассоциировался с более высоким благосостоянием. Новые институты заметно изменили уклад социума, и эта мера сработала.

Аналогичные примеры, но совсем в другом масштабе мы наблюдали в конце XX века, когда многие страны бывшего социалистического лагеря начали рыночные реформы. Тогда они перекраивали культурный уклад своего социума, чтобы создать рыночный верхум, способный эффективно управлять экономикой. Не всем с этой задачей удалось справиться одинаково хорошо, но понимание неизбежности перемен было у всех.

Примеры из истории Новой Гвинеи и Восточной Европы показывают, что верхум способен переделать сам себя, если знает, как это сделать, чувствует необходимость преобразований и обладает достаточной волей. Все три условия выполняются довольно редко. Поэтому на практике верхумы гораздо чаще настроены защищать свой культурный уклад, чем менять его. В пятой главе я показал это на примере верхумов, которые не в состоянии понять друг друга. Ограждая свой уклад, они зачастую ставят блок на пути самых безобидных мемов из чужого социума. А уж заимствовать чужие институты — это для них что-то сродни самоубийству.

Что же происходит в тех случаях, когда верхум вопреки необходимости не хочет или не может себя переделать? Культурный уклад всё равно эволюционирует. Только преобразования происходят не по воле самого верхума, а благодаря “борьбе за существование”. Этими словами Чарльз Дарвин назвал целую главу в своём классическом труде “Происхождение видов”[336]. По Дарвину, борьба за существование — результат того, что живые организмы стремятся к неограниченному размножению, а ресурсы, необходимые для жизни, всегда ограничены. Говоря современным языком, борьба за существование происходит из-за перенаселения экологической ниши. В этой борьбе с большей вероятностью выживают и продолжают свой род те, кто лучше приспособлен к условиям экологической ниши. Так естественный отбор движет биологическую эволюцию.

Возьмите любой живой организм. Его устройство закодировано в его геноме. А теперь представьте, что культурный уклад — это аналог генома. Его мемы-институты определяют устройство и работу социума подобно тому, как гены определяют устройство и работу живого организма.

Геном — намного более стабильная структура, чем культурный уклад. Даже если геном и меняется при жизни организма, эти изменения, как правило, не принципиальны[337]. Осёл рождается и умирает ослом. И ему ни за что не стать слоном. В отличие от генома культурный уклад может существенно меняться при жизни социума. Вспомните хотя бы реанимацию Демократической партии в США, которая сумела переделать себя под новые условия среды. Но когда культурный уклад теряет свою гибкость, социум становится неконкурентоспособным и может просто исчезнуть. Вспомните кончину Коммунистической партии Советского Союза, которая в условиях жестокого кризиса так и не смогла изменить свои цели и своё внутреннее устройство.

Войны между странами или рыночная конкуренция между корпорациями — это тоже примеры борьбы верхумов не на жизнь, а на смерть. В борьбе за существование слабые социумы проигрывают, вытесняются, сжимаются или полностью разваливаются. А более сильные побеждают, расширяются и распространяют свой культурный уклад. Таким образом, даже в случаях, когда верхум не в состоянии учиться или не хочет меняться, культурная эволюция не останавливается. Она просто приобретает более жёсткие формы, схожие с естественным отбором в живой природе.

Особенности культурного уклада могут усиливать или ослаблять конкурентоспособность верхума. Классический пример — аграрная революция, которая произошла на Земле несколько тысяч лет назад благодаря одомашниванию растений и животных. От охоты и собирательства люди стали переходить к сельскому хозяйству. Быстро выяснилось, что новая технология добывания еды может прокормить гораздо больше людей. Люди стали селиться плотнее, появились постоянные поселения. С повышением плотности населения усилилась потребность в поддержании порядка. Стали формироваться институты государственного управления. Плюс к тому через некоторое время появилась новая информационная технология — письменность. Короче, культурный уклад сильно изменился, что привело к увеличению среднего размера социума.

Рост населения обострил конкуренцию за ресурсы. И тут оказалось, что размер имеет значение. В условиях конфликта большой социум получает очевидные преимущества перед маленьким. Он может мобилизовать для борьбы больше ресурсов, а при необходимости выставить больше бойцов. Вот почему в результате аграрной революции небольшие сообщества охотников-собирателей были вытеснены в неудобные для жизни места[338]. Их культурный уклад теперь большая редкость на Земле.

В борьбе за существование имеет значение не только размер социума, но и его скоординированность. И она тоже сильно зависит от культурного уклада. Думаю, мне нет нужды вас в этом убеждать. Вся мировая история изобилует примерами того, как “порядок бьёт класс”. Вспомните хотя бы римские легионы. Благодаря их высокой организованности и технологическому оснащению они громили орды варваров, которые индивидуально могли превосходить римлян и силой, и храбростью. Кстати, “порядок бьёт класс” — это была любимая поговорка Николая Старостина, патриарха советского футбола. Он был уверен, что она справедлива не только в военном деле, но и в командных видах спорта.

Итак, примерно 2 миллиона лет назад наметилась коэволюция верхума и культуры, хотя в те времена она протекала о-очень медленно, почти незаметно.

В социуме сложились стабильные социальные роли — родители, друзья, соратники, вожди, старейшины, бабушки. Сформировались общепринятые представления о справедливости, о добре и зле, об уважении к старшим, о собственности и многие другие правила поведения и ценности. Возник протоязык — первая мощная информационная технология. Так сформировался культурный уклад социума. И на этой основе развернул свою работу верхум. Верхум поточно производил и накапливал мемы, которые помогали людям добывать пищу, растить детей, лечить болезни, бороться с врагами. Среди всего этого разнообразия мемов, производимых верхумом, появлялись новые институты и более совершенные информационные технологии. Они обогащали культурный уклад социума. А это, в свою очередь, увеличивало продуктивность верхума.

Начала раскручиваться спираль коэволюции верхума и культуры. Всякий раз, когда верхуму удавалось обогатить культурный уклад, скажем, государственными или рыночными институтами, сам верхум получал новый импульс развития. Не менее мощные импульсы верхум получал, когда возникали новые информационные технологии. Язык, письменность, караванное сообщение, морской транспорт, почта, книгопечатание, библиотеки, телеграф, радио, телевидение, мобильная связь, интернет — каждая подобная технология подстёгивала обмен мемами, ускоряла мышление верхума и развивала его память.

Поначалу скорость коэволюции верхума и культуры была сопоставима со скоростью биологической эволюции человека. И они друг друга поддерживали. Как мы видели, культура стала ключевым фактором, определившим многие анатомические особенности человека, такие как большой мозг, короткий кишечник и безволосая кожа. Но и обратное влияние было очень сильным. Большой и умный мозг стал важным компонентом работы верхума. А развитие органов речи способствовало быстрой и точной передаче мемов внутри социума.

Такое сбалансированное развитие человека, верхума и культуры происходило на протяжении сотен тысяч лет. Каждый элемент этой тройственной системы эволюционировал под влиянием остальных двух. Но потом коэволюция верхума и культуры резко ускорилась, и они ушли в отрыв. Биологическая эволюция человека не то чтобы остановилась, но просто перестала за ними успевать. В сравнении с галопирующим развитием верхума и культуры она стала о-очень медленной.

В современном мире мощь общечеловеческого Верхума несопоставима со скромными мыслительными способностями отдельного человека. Человек живёт в мире, созданном Верхумом. Его убеждения и желания определяются Верхумом. Правила, которым он подчиняется, исходят от Верхума.

Как же человеку жить в этом мире, сохраняя здравомыслие и человеческое достоинство? К этой волнующей теме мы постепенно подойдём в следующей главе.