Верю в нашу победу... Письма с фронта

«Доволен, что начало стахановского движения в стране застало меня у Боброва (сталевар, у которого А. Н. Грязнов был подручным. — Примеч. сост.), — записывал Алексей Николаевич в тетрадке по старой рабкоровской привычке. — Пошел с ним домой, разговорились.

— Давай, Гриша, одиннадцатую ударной объявим!

Он обернулся.

— На мартене? Обалдел!

Пришлось еще раз говорить и дома, и у печи. Доказывал: у нас нормы занижены, можно снимать с квадратного пода печи не 4—5 тонн стали, как сейчас, а больше, может быть, 8—10 тонн. Надо скоростные плавки варить… Спорили. Прикидывали. Он загорелся»[2].

«Мечтаю о времени, — заносил сталевар в свою тетрадь, — когда автоматика полностью освободит людей от изнурительного труда, высоких температур и вредной атмосферы. Исчезнут тогда тяжелые профессии. Сталевар у печи — это будет высококультурный, знающий хозяин новейшей техники».

«Галочка! Я хочу тебя видеть образованным, культурным человеком, — пишет он. — Впитывай сердцем все, что есть лучшего в жизни, а главное — знания… Поставила целью овладеть ленинизмом — добивайся…

Быть комсомольцем — значит быть идейно выше других, учиться лучше, работать лучше. Уж быть, так быть! Читай о комсомоле, о замечательных людях нашей страны, читай книги Ленина, которые находятся в моей библиотеке. Познавай, как сделать лучше жизнь народа, как укрепить еще более Советскую власть».

Здравствуй, Клавдия!

Получил три твоих письма сразу. Я читал их в походе, в снегу, в буране. Обогрело меня ласковое слово любимой, самого близкого, родного человека.

Мы делаем одно дело. Ты работаешь на заводе, я в рядах Красной Армии, и все это одно целое.

Я читал в «Правде» статью о новой доменной печи в Магнитогорске. Мне кажется, я тоже участник строительства. Люди, отличившиеся на стройке, со мною рядом шли через буран.

О здоровье моем не волнуйся. Выдержу суровую зиму, которая надвигается. Сорок зим прожил — ничего не случилось… Так ничего не случится и в сорок первую.

Пусть это мне стоит дорого, но бить буду их беспощадно. Батальон мой будет драться, как молодой сильный лев. Народ рвется в бой. Чувствуется ярость, решимость, ненависть к врагу.

Разговариваю ли с бойцами, находимся ли мы на тактических занятиях — везде ощущаю подъем. Посмотрю на бойцов — сердце радуется. В каждом горит огонь ненависти к захватчикам, желание откинуть их от города Ленина.

Будь здорова ты и Галочка.

Ваш навсегда А л е к с е й.

Здравствуйте, Клавдия и Галя!

Вот я и дождался чести быть в боях.

Я рад, что не впустую живу в такой опасный для страны период, что придется отчаянно драться.

Ты знаешь, Клавдия, я никогда не держался тихой заводи, всегда находился на стремнине. Так было в нелегкие годы восстановления Белорецкого завода, когда меня избрали секретарем парткома, так было в Магнитке у мартеновской печи, так было в морском флоте. Выходит, я к боям готовился всю жизнь. И вот пришел час испытаний, который выворачивает человека наизнанку, показывает всем — есть ли в нем доброе зерно или внутри у него гниль, трусость, себялюбие.

Мне кажется, жизнь меня неплохо подготовила к боям. За дело важное, народное каплю за каплей отдам свою кровь.

Работайте, учитесь, верьте: мы разобьем вражеские полчища, сколько бы их ни было против нас. У нас, кроме танков, самолетов, есть великая любовь к Советской Родине. Мы отстаиваем Ленинизм. Мы отстаиваем Коммунизм. Мы за процветание свободных народов, за их равноправие, честь и независимость.

Броневое кольцо, которым заковало Ленинград, будет разорвано. Будем биться до тех пор, пока ликвидируем блокаду, пока соединим Ленинград со всей о раной, со всем миром.

Будьте здоровы, мои милые.

Любящий вас А л е к с е й.

Дорогие Клавдия и Галя!

14 января 1943 года меня ранило. Пуля прошла в правую сторону груди повыше сосочка. Вышла к правому боку. Мне показалось: ударило чем-то большим, думал — осколок. Обожгло меня и сбило с ног. Упал в окоп, крикнул: «Ребята, меня ранило. Перевяжите меня». Но все, прижимаясь к земле, ползли дальше, наверно, мой голос ослаб, не доходил до них. Поднялся. Подбежал к другим моим ротам. Там упал без сознания. Мороз. Полушубок разрезан. Фуфайка мокрая, в крови суконная гимнастерка и свитер тоже. В правом валенке накопилась кровь. Когда пришел в себя, скорее почувствовал, чем увидел, — меня держат два красноармейца, перевязывают рану. Спрашиваю: «Кто?» Отвечают: «Мы… ваши, товарищ комиссар… Сейчас… Сейчас…». Ползком и согнувшись, повели меня по траншее. А ураган не утихал — кругом разрывы снарядов и мин, трескотня пулеметов.

Пока меня вели обратно до Невы, два раза терял сознание. Потом лежал на льду реки, дожидаясь санитарной машины. Она повезла раненых и убитых в деревню Манушкино, километрах в 20 от передовой. Доктор мне сказал:

— Вы счастливый. Пуля прошла удачно. Чуть-чуть левее бы ударила, прошила бы сердце.

Боль сейчас немного утихла, и я могу вспомнить, как проходил этот бой.

Мой батальон получил задачу: овладеть противоположным берегом Невы около 8-й ГЭС, 8-я ГЭС занята немцами. Они обстреливали все пространство реки и наш правый берег, на котором мы группировались для штурма. Лес был завален снарядами, бомбами и минами. Самолеты вражеские непрерывно над головами. Как часть какая сунется на лед, так подкошена. Много трупов на льду. Я первый из батальона выскочил к берегу. Люди мои смотрят на меня. Кричу:

— За Родину — за мной!

И побежал. За мной помначштаба т. Плеве, и народ тронулся с винтовками наперевес. Река широкая. Я устал. Бежали. Стрельба по нас отчаянная — проруби с одного удара снаряда. Все же вырвались.

За мной перебежало на другой берег человек пятьсот. Командир батальона подтягивал идущие позади роты. И тут я получил вторую боевую задачу: занять траншеи вдоль берега по направлению к 8-й ГЭС.

Над нами крутой, высокий берег. Я полез. Правой рукой держусь за куст, левую поднял вверх.

— Батальон, вперед!

У меня в руке карабин, в карманах патроны и три гранаты с запалами. Лезу. Меня люди догнали у проволочного заграждения. Порвал маскхалат, перелез первым. Лес. Вдоль берега траншея. Кричу бойцам:

— За мной, по траншее!

Откуда-то справа и сверху автоматные очереди. Смотрю — что-то черное на сосне. Прицелился из карабина, два раза выстрелил — замолчал немец. Люди за мной ползут до дороги. Ее перепахивают снаряды. Земля покрывает нас с головой.

Я полез к первой роте. Добрался. Только заговорил с командиром, как меня ранило. Жаль было уходить от своих бойцов. Хорошо дрались.

Вот, Клавденька и Галочка, — теперь я себя узнал полностью. Человек я не для кабинета, а для боя. В кабинете я грубоватым выгляжу, а в бою, как раз, что требуется. Видно, создан я для огневых дел — или у мартена, или в атаке.

Больше писать не могу. Рука отекла, опухла. Скорей бы вылечиться да в бой. Осталось 4 километра, чтобы соединиться с Синявинским направлением и этим разорвать блокаду Ленинграда.

А л е к с е й.

Здравствуй, милая дочка Галочка!

Хочу спросить тебя, кого из композиторов ты полюбила? Чей портрет ты повесила в комнате — Баха или Бетховена, Чайковского или Шопена, или я не знаю, кто душе твоей ближе? Я — за добрую новую музыку так же, как за добрую старую…

Галочка! Конечно, время тяжелое. Идет война. Я уже ранен. Вам очень трудно с мамой. Вы голодаете. Казалось бы, не до музыки. Нет! Сознание, что ты, дочь простого сталевара, познаешь прекрасное, помогает мне здесь жить и биться с врагом.

Дней через десять я выпишусь из госпиталя и опять пойду в бой. Когда кончится война, возвращусь к тебе, и под твою музыку забудем все невзгоды. Звуки, которые рождаются под твоими пальцами, самые мне дорогие и милые.

Галочка, что ты прочитала за январь?

Поцелуй маму.

Твой п а п а.

Добрый день, дорогие мои Клавдия и Галочка!

Мне сегодня исполнилось 40 лет. Еще прожить столько, да ладно.

Мне кажется, я неплохо прожил. По крайней мере, честно. Совесть меня не мучает. Никогда я не оставался на задворках, не искал легкого хлеба, легкой жизни. Всегда был в тех местах, которые партия и мой народ считали главными. Трудно было в мартеновском цехе, а как хорошо вспомнить свою борьбу за тяжеловесные и скоростные плавки, за совмещение профессий сталевара и мастера. Я не жалел себя и не жалею. Я люблю рабочих людей, люблю бойцов, готов отдать им всего себя без остатка. И в этом я вижу радость и счастье.

Ваш А л е к с е й.

Здравствуйте, дорогие Клава и Галя!

Жив я, но не очень здоров. Рука хуже и хуже. Действуют лишь два пальца и немного средний. Мизинец и его сосед почти мертвые: ворошатся только при теплой погоде. Как похолодает, рука чужая. Сую в карман, а она — мимо. Некрасиво получается. Как я теперь буду работать сталеваром? Пожалуй, лопату в руки — и ту не возьмешь. Тренируюсь — два пальца захватывают черенок, другие не хотят.

Видел тебя, Галочка, во сне. Береги себя, доченька любимая. Тебе скоро исполнится 15 лет. Еще два-три года, и ты самостоятельный человек. Тогда сама будешь отвечать за себя, а пока за тебя отвечаем мы… Слушай маму. Я ей поручил твою судьбу. Крепко вас целую, мои милые.

Ваш А л е к с е й.

Привет вам мой самый пламенный, фронтовой, Клава и Галя!

Вчера была комиссия, и мне написали — пройти краткосрочные фронтовые курсы на командира батальона. Это решение мне по сердцу. Неужели батальоном не смогу командовать? Смогу. Уверен. Батальон будет характером в меня — стойкий, драчливый, яростный. Требовательности у меня хватит. Язык мой бойцам понятен. Конечно, батальон для сталевара, может, и много. Но приложу всю энергию, чтобы справиться, чтобы умело бить врага.

Вчера я на комиссии услышал, что меня знают как сталевара, и это мне было очень приятно. Вхожу.

— Старший лейтенант Грязнов по вашему приказанию прибыл.

— А, товарищ Грязнов, — говорит председатель, — наш знатный сталевар. Вы неплохо работали на батальоне. Кем бы вы хотели быть?

— Командиром батальона, если пошлете.

— Послать можно, вы заслужили, — сказал председатель, о чем-то пошептался с членами комиссии и велел мне подождать в коридоре.

Через несколько минут ко мне вышел один из членов комиссии.

— Послушайте, товарищ Грязнов. Вы были ранены, и мы можем вам помочь возвратиться на завод. Сталеваром вам трудно будет с больной рукой, — мастером сможете. Думается, так вам лучше будет.

Ты знаешь, Клава, как я душой стремлюсь к тебе, к дочурке нашей Галочке, как я хотел бы встать к мартену, варить сталь. Но я не мог сказать, чтобы меня с фронта послали в тыл. Здесь тысячи тысяч идут на смерть ради жизни детей, ради будущего, а я что — сбегу?!

Ничего не сказал я члену комиссии. Он смотрел на меня и тоже молчал. Он меня понимал, и я ему за это благодарен.

Пришлите мне фотографии обеих, в рост. Хочу видеть, как выросла Галочка.

Целую крепко.

А л е к с е й.

…Могу вас порадовать: мне вчера вручили правительственную награду — медаль «За оборону Ленинграда»… Награда меня радует. Она будет памятью на всю жизнь о моих делах, которые известны только лесу, болотам, снегу, морозу да тем бойцам, которые сами были в боях с 11 до 18 января 1943 года в прорыве блокады.

Ваш А л е к с е й.

Получил, Клава, от тебя первое письмо за два месяца, очень был рад. И от Галочки телеграмму.

Я чувствую по письму: ты, Клава, думаешь — комиссия могла бы меня отпустить домой. Я, конечно, не заявлял и не настаивал. Считал, что заявлять — это значит проситься из армии. А разве это хорошо? Тем более, мне раненая рука не помешает вести в бой солдат.

Ты знаешь меня двадцать лет со дня, когда мы с тобой сняли иконы, а отец плакал, но мы решили жить по-ленински. Семья в уме, а в руках оружие, и перед тобой враг. Не убьешь его — убьет тебя, убьет ленинградцев, убьет нашу жизнь.

Ежедневно, ежечасно кипит бой. Немцы бьют по Ленинграду.

По радио то и дело:

— Граждане! Район подвергается артиллерийскому обстрелу. Прекратить движение. Все в укрытия!

Так живет город-фронт, город-герой, город Ленина — Ленинград.

Разрушено много. Но ленинградцы держатся мужественно. Стойкий народ ленинградцы.

Готовлю себя к решающим боям.

А л е к с е й.

Дорогая моя Клава!

Получил твое письмо от 22 июля — печальное, грустное письмо. Я тебя понимаю. Некоторые люди, которых ты встречаешь, не ощущают войны, живут, как прежде. Пусть те, которым легко в этот тяжкий для народа час, стыдятся честных людей.

Будь гордой, Клава. Быть женой советского офицера не каждой дано. Гордись тем, что ты жена фронтовика, командира, большевика.

Пусть мы переживаем самое тяжкое, но никто никогда не посмеет сказать: они не были с народом в грозный час.

Нам ли плакать? Нет, мы выдержим, мы выстоим, мы победим. Возвращусь искалеченным, все равно плакать не будем. Мы знаем: не по пьянке искалечился, а в великой войне, когда решалось — быть или не быть Советскому Союзу.

Все идет по-военному строго. Дисциплина, как положено в армии, — железная. Я лично за самые крутые меры для поддержания порядка в армии. Люди разные. Есть такие, которым дисциплина не нравится, но таких мало.

Для меня армейская дисциплина — дело святое. За два с лишним года войны я ни разу не нарушил ее, ни разу не получал на вид. Особенно сильно подтянули меня работа комиссара батальона, бой на Неве — тысячи глаз смотрели на меня, оценивали каждый мой шаг, слово, мысль. И я действовал, забывая о своих желаниях, как тогда в 1938 году, когда меня, сталевара, поставили секретарем райкома… Помнишь, каким я приходил к рассвету домой, — само дело ставило меня в рамки.

В батальоне у меня были солдаты 21 национальности. Надо было дойти до каждого. Меня ласково встречали русские и башкиры, киргизы и узбеки — бойцы всех семи рот. Они старались делать все, как делал я. Даже усы отращивали, как я. Жалко, погибли многие из них. Они любили меня. Я любил их. Они улыбались мне. Я улыбался им и учил их любить Родину, народ, Советскую власть. Погибло много…

Я положил ручку и встал. Стою. Встань и ты, Клава, и ты, Галочка. Почтим память погибших товарищей, которых я любил.

Живите с Галей дружно. Пусть ваша дружба будет знаком уважения ко мне.

Привет всем рабочим, ИТР Магнитки. Желаю им выше поднять знамя борьбы за сталь, чугун, прокат, руду и кокс.

Привет моим сталеварам.

Увидишь, Клава, Гришу Боброва, передай, что я с радостью узнал, как мартеновцы собирали для меня посылку. Это сильно подействовало на меня. Спасибо моим друзьям — сталеварам.

Ваш А л е к с е й.

Дорогая Клава!

Опять была комиссия, не та, что прежде, — другая. Подбирали командиров, из тех, кто был ранен, для посылки куда-то в тыл, работать в военкоматах. А я думаю так: или на войне, или в мирном труде. Пока идет война, вертеться нечего. Довоюю.

Опять очень долго нет писем. Волнуюсь.

Твой А л е к с е й.

Дорогая моя доченька Галя! Милая!

Поцеловать бы тебя и радоваться, радоваться, радоваться.

Твое письмо от 16 декабря получил. Спасибо, что поздравила, что не забываешь папу. И я от всей души поздравляю тебя. Желаю счастья не только на 1944 год, но и на все годы — до 2044-го.

Я хочу с тобой сегодня поговорить на тему душевную.

Ты, Галочка, как раз в таком возрасте, когда человек сильно меняется, когда появляются новые мысли и привязанности. Это естественно. И кругом тебя много хороших ребят. Умей отличить хорошее от показного. Бывает, внешность самая распрекрасная да и язычок подвешен, а копнешь — гнильцой попахивает. Девушка должна уметь уберечься от плохого, не давать себя опутать лестью, сладкими обещаниями. Умей чувствовать, угадывать мысли и стремления людей, их подлинную сущность. Это не значит отделиться от молодых людей — ни в коем случае. Имей друзей. Не стесняйтесь повеселиться, похохотать, но чтобы это было открыто, правдиво. Чтобы мама знала твое состояние — она умница, у нее богатый жизненный опыт. Говори маме о своих чувствах, желаниях. Не стесняйся ей говорить правду, даже горькую, для других — самую секретную. Жизнь прожить — не поле перейти. Не всегда приятно. Бывает и горько. Одной тяжело — мы поможем. Никогда не носи переживаний в душе. Не будь замкнутой. Мы с тобой, мы — друзья. Я твой друг, как и мама. Не стесняйся и мне писать самое сокровенное. Я тебя пойму.

Мне было труднее в жизни. Отец мне не был другом. Я не мог ему сказать, что у меня болит, не мог показать рану. А маму я не помню…

Да я же тебе рассказывал, как с десяти лет работал у богачей по 12—14 часов в сутки и ласки никакой не видел…

Вырастешь, выйдешь замуж, будут у тебя дети — расскажи им о моем безрадостном детстве. Чтобы сравнивали со своим, чтобы ценили свое счастье. Будет сын или дочь спрашивать тебя о дедушке, скажи им: он видел жизнь, он в тяжкие времена работал у мартеновской печи Магнитки, бился с фашистами на Ленинградском фронте. С годами они поймут, что это означало.

Счастья тебе большого и радости в жизни.

Твой п а п а.

Дорогая дочка Галочка!

Эта бумага испачкана моей кровью, которая у меня шла после ранения в схватке за Выборгом… Я не стал переписывать на чистую бумагу, пусть она послужит тебе памятью обо мне, о войне…

Я шел с бойцами в атаку. Отогнали чужих за речку. Дело дошло до гранатного боя. Они за камнем по ту сторону горы. Я со своими орлами по другую. Началась переброска гранат. Я бросал, как камни, штук 8 или 9. Мне подавал связной. Его убило. Всю группу у меня перебило. У меня было мало ребят. Выполнили поставленную задачу — отстоять сопку и на ней КП. Мы и отстояли, и отогнали противника километра на полтора. Вот все, что хотелось сказать пока вгорячах…

Я сижу. Кровь на брюках, гимнастерке — на всем. Не хочу уходить с поля боя, но заставляют.

В бою был спокойный и к жизни своей безразличный. Ничуть не нервничал.

Ваш А л е к с е й.

Здравствуйте, Клава и Галочка!

Враг метит мне в грудь. Возле двух пятен прошлого пулевого ранения еще рана от гранатного осколка. Его пока не вытащили. Наверное, из леса отвезут в Ленинград.

Бой был жестокий. Врукопашную. Гранатами обменивались с немцами, как камнями. Моему спокойствию удивлялись и мои солдаты, и бойцы другой роты, которые поодаль выглядывали из-за камней. Когда раненый я бросился за камень к санитару, они сказали: «Ты дрался, как лев».

Мне не обидно, что меня ранило. Убило бы даже, вам не стыдно было бы за меня.

В моей роте в момент выхода врукопашную осталось всего 9 человек, а задача была на полную роту. И все же выполнили задачу. Бой шел 13 часов.

Когда раненый шел обратно, удивлялся: как это я уцелел. Ветви деревьев будто ножницами сострижены, вершины поломаны, как в бурелом. Камни раздроблены, — они не выдержали. Меня три раза чуть не угробило прямым попаданием из гранатометов. А осколками и камнями по каске стукало, точно град с неба.

Иду. В руках винтовка. На боку наган. Патронташ с остатками патронов. Через речушку прошел по пояс в воде. Потом грязь по колено. Добрался до КП. Меня поцеловал командир батальона капитан Стрекалов, сказал: «Мы тебя не забудем». Я не хотел уходить. Попросил дать мне людей, чтобы я мог с ними дальше наступать, — и слушать не стал. Приставил ко мне бойца, накинул плащ-палатку и отправил в госпиталь.

Сейчас прилег у дороги, под сосной, смотрю, как идут машина за машиной с ранеными.

Будьте здоровы.

Ваш А л е к с е й.

Здравствуйте, Клава и Галочка!

Еще раз крепко вас целую и обнимаю. Погружаемся ехать скорее. Пожелайте мне еще раз удачного боя. Готов опять драться. Будьте здоровы, дорогие мои.

Ваш А л е к с е й.