Верю в нашу победу... Письма с фронта

«…Радостно отпраздновали мы день совершеннолетия нашей любимой дочки, — рассказывает мать героини Нина Дмитриевна в своих записках «Наташа Ковшова» («Молодая гвардия», 1952). — Пришла бабушка, сестры мои — Надя и Катя со своими детьми, друзья Наташи по школе и комсомолу.

Наташе преподнесли много подарков. Весело было у нас за праздничным столом. Наташа встала, счастливо и смущенно улыбаясь, сказала:

— Не умею я произносить торжественных речей и тостов. Но я просто обещаю вам: сделаю в жизни все, что потребует от меня мой гражданский, мой комсомольский долг. И самое трудное тоже сделаю. Трудное я особенно люблю…

— Я была почти уверена, — вспоминает Нина Дмитриевна, — что она поступит в геологоразведочный институт, — об этом мы с ней не раз говорили. Втайне я уже мечтала, как мы с ней вдвоем после окончания института поедем на наш родной Урал жить и работать.

Вскоре после выпускных экзаменов Наташи мне пришлось уехать в служебную командировку. Когда я возвратилась, в жизни Наташи многое изменилось. Она решила поработать в тресте «Оргавиапром», а летом 1941 года держать вступительные экзамены в Московский авиационный институт.

Комсомольцы треста выбрали Наташу секретарем первичной организации, а в ноябре 1940 года она стала членом пленума Коминтерновского райкома ВЛКСМ».

30 ноября 1942 года.

Дорогая мать!

Эту тяжелую и горькую весть для Вас мы сообщаем Вам своим снайперским коллективом, членом которого не так давно была Ваша дочь Наташа.

Ваша любимая дочь Наташа погибла смертью храбрых в борьбе с ненавистным всему человечеству врагом. Был август месяц. Наши войска очищали от кровавого зверя нашу родную землю. Шли жаркие бои, участницей которых была и Наташа со своей неразлучной подругой Машей Поливановой.

Враг, выбитый из своих укреплений, старался возвратить утерянные позиции. Он предпринимал яростные атаки одну за другой. За короткий срок враг выпустил по небольшому участку нашей передовой линии свыше тысячи снарядов и мин. Земля стонала под ударами. На ней, казалось, не было живого места. Одновременно фашисты поливали всю площадь ливнем пулеметного и автоматного огня. Вдруг весь этот адский грохот смолк. Стало ясно, что враг идет в атаку. Он напирал, хотел прорваться как можно скорее, ибо минуты решали успех. Часть бойцов, где были Наташа и Маша, были окружены и отрезаны фашистами. Командира убило. Тогда раздался спокойный и твердый голос: «Снайпера! Слушать мою команду! Принимаю командование на себя!» — Это была Наташа. И от того еще, что он принадлежал девушке, все быстро пришли в себя и восстановили порядок. Каждый занял свое боевое место. Горстка воинов под командованием Наташи стойко отражала атаки гитлеровцев. Но вскоре в живых осталось только трое — Новиков, Наташа и Маша. Они тоже были ранены, особенно тяжело Новиков. Девушки лежали рядом и стреляли. Близко к ним подобрался фашистский офицер, который предложил им сдаться. «Получай, фашистский гад!» — крикнула Наташа, выстрелив в него в упор. Пули снова засвистели около девушек, земля взметнулась от разрыва мин, все окуталось пылью и дымом. Гитлеровцы подползли к подругам. Враги уже знали, что это девушки, что они ранены и истекают кровью.

«Машенька, у тебя есть гранаты?» — «Две», — ответила Маша. — «И у меня две». Загремели взрывы, и к десяткам валявшихся вражеских тел прибавились новые трупы.

«Мне плохо, Наташа, у меня нет сил бросить вторую гранату…» — «И не надо бросать. Ты только встряхни, чтобы и себя и проклятых…» — сказала Наташа.

Девушки лежали неподвижно. Они больше не стреляли. Фашисты обступили их со всех сторон, рассматривая бледные, как мел, лица и мокрые от крови гимнастерки. Тогда раздались еще два взрыва. Это сделали свое дело последние гранаты, которые были у Наташи и Маши.

Так оборвались молодые, прекрасные жизни двух девушек-подруг, разивших врага до последнего мгновения.

После того, как была отбита атака гитлеровцев, все узнали о безвозвратной и горькой потере любимых девушек — Наташи и Маши. Все поклялись у их могилы мстить и мстить врагу.

Гордитесь же Вашей Наташей, она была любимицей у нас и ее светлого образа мы не забудем никогда. Наташа истребила 167 фашистов.

За беспримерный героизм в борьбе с немецкими фашистами, за проявленное мужество и отвагу Наташа и Маша представлены посмертно к званию Героя Советского Союза.

Снайперы — ученики Наташи: Файзуллин, Субботин, Потехин, Жалнин, Куприянов, Александров, Конаков.

Секретарь бюро ВЛКСМ — старший лейтенант Герасимов.

Милая, родная моя мамусенька!

Вот я и на фронте. Все обстоит очень хорошо. Настроение отличное. Всего три дня мы в бою, а уже так много успехов.

Каждый бой оканчивается нашей победой, да какой! Немцы удирают, бросают все. Мы заняли уже шесть населенных пунктов и в каждом захватили большие и важные трофеи. Противотанковые пушки, пулеметы, целые склады боеприпасов и провианта, лошади, повозки, машины, велосипеды и прочее. Много-много всего. Мы выбиваем фашистов так быстро, что они даже не успевают сжигать деревни. При отступлении зажгут несколько домов — и всё, а то и того не успеют. Бойцы и командиры показали себя с самой лучшей стороны: отвага, выносливость и преданность — качества, обязательные для каждого. Девушки-санитарки — настоящие героини, под градом пуль и разрывов мин идут вместе с бойцами, перевязывают раненых, вытаскивают их из самого огня. Мы с Машей все время находимся вместе. Она хорошая подруга, смелая и сообразительная. С ней хорошо в бою, она не бросит в беде.

Я по-прежнему верю, что со мной ничего не случится, что все будет хорошо. Интересно, что, попав первый раз под неприятельский огонь, я не испытывала никакого страха. А сейчас я уже совсем привыкла к свисту пуль (фиии-ууу) и завыванию мин, даже головы не поворачиваю.

Командир нашей части, наш непосредственный начальник, — очень хороший, смелый и умный командир. Мы все время находимся при нем и вместе с ним участвуем в бою.

Ну, а как вы там живете, все ли здоровы? Я о вас очень и очень соскучилась. Скоро разобьем врага и приедем к вам, мои родные, любимые! Мамуленька, родненькая! Не беспокойся обо мне, все будет хорошо, любимая моя матя! Вот подожди, весна придет, и будет все в порядке.

Целую тебя крепко, крепко и нежно, моя хорошая мамочка.

Передай привет Кате и Аркаше. Целуй их за меня. И пусть они тебя поцелуют.

Твоя Н а т а ш а.

Любимые мои![3]

Простите, что давно вам не писала. Время теперь горячее, письма писать некогда и негде. Да! Началась настоящая фронтовая жизнь, о которой я раньше только в книжках читала и в кино видела.

Живем в лесу, в шалашах из еловых веток, жаримся возле костров. За последнюю неделю ваша Наталка так закоптилась, что стала похожа на цыганку. Даже был случай: после того, как я умылась основательно теплой водой, один командир сказал: «Да вы, оказывается, светлая, а я считал вас брюнеткой». Вот какие дела!

Ну, ничего, зато фашистов мы здорово бьем! Выгоняем их из наших деревень и сел. Вчера ночью еще деревню освободили! Гитлеровцы тут расположились, как дома. Окопались, укрепились и думали, что их ничем не возьмешь.

А мы их жмем, и давим, и гоним.

Вы за меня не беспокойтесь. Все будет хорошо. Я до сих пор даже не ранена, даже шинель пулей не задело. Правда, шинель моя требует довольно основательного ремонта, так как ночуем мы у костра, а ночью довольно сильные морозы, ну и стараешься к костру поближе лечь, а потом заснешь — и все в порядке. Уголек отскочит и дырка готова! А я, как вам известно, люблю тепло, поэтому и полы моей шинели представляют собой особенно живописную картину. Ну, ничего, мне ее обещали починить.

Ну, а как вы там живете? Я от вас давно не получала писем, так как в связи с переездом на фронт доставка писем несколько задержалась. Пишите скорее и чаще. Очень радостно получать ваши письма. Последние (от бабуси, Веры и Валюши) я получила как раз перед боем (4 марта) и прочла их в лесу, под звуки выстрелов нашей артиллерии и разрыва мин. Так тепло и радостно стало на душе! Ведь подумать только, что в такой момент, на таком большом расстоянии от вас получила кусочек домашнего тепла, искорку вашей любви, нежности, ласки. А это во время военных действий самый дефицитный и дорогой товар. Пишите мне, не дожидаясь моих писем. Я теперь смогу писать вам очень редко. Но знайте, что всегда и везде я думаю о вас, и ради вашего спокойствия и счастья, ради счастья нашей Родины бью фашистскую гадину.

Я ведь очень и очень люблю вас, мои хорошие, и мне хочется приблизить день нашей встречи. Он будет замечательнейшим днем! Ведь правда?..

Целую вас всех много-много раз крепко и нежно (боюсь только копотью измазать!). Пишите, мои родненькие!

С приветом Н а т а ш а.

Здравствуйте, мои родненькие!

Вы, наверное, очень давно не получали моих писем.

Я жива, здорова. Командира моего ранили, и меня командировали сопровождать его в Москву. Сейчас я уже собираюсь ехать обратно на фронт. Вы обо мне не беспокойтесь. Меня ни одна пуля не берет. Я счастливая. Видишь ты, командира ранили, адъютанта его убили, а я жива, здорова, а все еще говорят, что береженого бог бережет, а оказывается наоборот.

Ну, а вы-то как там живете? Так грустно, что в Москве нет никого из вас. Я сейчас живу у Любы, она ведь такая хорошая. Но это все-таки не то. Вот мы с войной покончим, тогда приезжайте в Москву меня встречать с пирогами.

А меня ведь уже к награде представили. По-моему еще рано. Ну, да я еще оправдаю это. Я пока только 11 фрицев сбила, это мало.

Ну, целую и обнимаю вас всех крепко.

Н а т а ш а.

Милая мамусенька!

Сколько раз я тебя просила: не волнуйся за меня понапрасну. Все будет хорошо.

Я хорошо провела время в Москве. Побывала в кино и театрах. Командира моего эвакуируют в Ташкент. Ему отняли ногу выше колена. Я сейчас снова в батальоне. Боев пока нет. Мы с Машей обучаем снайперские группы. Живем хорошо, только временно с Машей врозь. Ну, ничего, скоро снова будем вместе. Первое мая встретили весело. Был хороший концерт. Напелись, наплясались. Настроение замечательное. А погода испортилась: выпал снег. Ну, будь здорова, моя миленькая, родная мамочка.

Целую крепко.

Н а т а.

Здравствуйте, мои хорошие, родные, милые!

Пишу Вам из роты выздоравливающих, куда я попала после боя 20 мая. Меня немножко ранило осколком мины в левую руку, повыше локтя. Рана у меня легкая — навылет, кость не задета. Через месяц опять пойду в бой. Вы не беспокойтесь. Самочувствие отличное. Настроение тоже.

Ну и погнали мы опять проклятых гадов — за один день заняли шесть пунктов! Мне удалось убить в этом бою еще пять фрицев. Больше не успела. Жаль. Ну, ничего, мы еще повоюем!

Мои дорогие! Будьте здоровы и веселы, Пишите. Мамке об этом не сообщайте. Пусть лучше не знает.

Целую крепко-крепко.

Ваша Н а т а.

Милая моя мамусенька! Родненькая моя! Что-то давненько нет от тебя весточек. Матя моя хорошая! Что это значит? У меня все в порядке. Как всегда, жива, здорова, весела. Настроение отличное и даже лучше. В последнем бою мы снова заняли шесть деревень, а мне удалось подстрелить еще пять фрицев. Ты знаешь, как здорово! Мы вошли в деревню прямо вслед за штурмующей группой, за танками. Ну, и дали жару фрицам! Будут помнить. А до этого я обучала группу снайперов и… уже успех: один мой снайпер открыл счет — убил двух пулеметчиков и одного снайпера. Правда, молодец? Горжусь своим учеником. Ну, а ты как живешь? Когда в Москву собираешься? Пиши чаще. Мы с Машенькой ждем твоих писем. Ну, целую крепко-крепко тебя, моя матя, и Катю и Аркашу.

Твоя Наташа.

Обо мне не беспокойся, все будет в порядке.

Здравствуйте, мои хорошие!

Жив курилка. Дела мои идут хорошо. Раны мои одна за другой зажили, кроме одной, на левой руке. Но и эта рана тоже заживает ускоренными темпами… с обеих сторон очень чистая, скоро совсем станет хорошая, постепенно затягивается. Числа 15—16-го думаю выписаться в часть.

Вы обо мне не беспокойтесь, я чувствую себя очень хорошо, только скучаю от ничегонеделания. Боюсь, что после окончательного выздоровления меня не будут пускать на передовую. Комбат приезжал навестить нас и заявил мне: «Теперь меня не проведете — дальше командного пункта я вас не пущу!». Вот еще не было печали.

Я ведь сюда приехала не под кустиком сидеть. Но, я уверена, что и этот вопрос будет урегулирован, и я снова смогу пойти в бой, чтобы мстить врагу за родную советскую землю, за кровь советских людей, за слезы и муки женщин и детей и гнать, гнать до тех пор, пока им бежать будет некуда, а там придавить их, чтобы раз и навсегда покончить с фашистской нечистью.

Миленькие мои, а как вы живете? Почему редко стали писать своей Натке? Или может быть забывать стали? Нехорошо…

А я уж так о вас скучаю, что просто сил никаких нет, так бы и полетела к вам, обняла бы вас крепко-крепко и расцеловала нежно и горячо!

Бусенька, родненькая моя! Как твое здоровье? Не хвораешь ли ты, моя ласковая бабуся? Ты береги свое здоровье, не переутомляйся, милая, хорошая ты моя бабусенька.

А девочки — сестрички мои? Как они там растут без «братишки» своего — Натика? А? Шалуньи мои драгоценные. Котятки беленькие и черненькие. Как хочется мне на вас посмотреть, хоть бы карточку прислали. Мама и Верусенька догадались, а от вас у меня нет ни одной карточки. Ай-яй-яй!.. Обязательно сфотографируйтесь вместе с мамочкой, Толиком и бабусенькой. У меня по этому случаю будет большой праздник-концерт в составе: соловьи — хором и соло — кукушки, лягушки, жаворонки и прочие певчие птички. Их здесь хоть отбавляй. Вообще природа замечательная. А ландышей сколько! Ягоды цветут, так что скоро появятся также деликатесы, как клубника, черника, малина, брусника и прочее и прочее. А самое главное — все в неограниченном количестве и совершенно бесплатно, ешь — не хочу. А грибочки уже начали появляться. Мы ходили и набрали штук 15—20 маслят и подберезовиков. И, конечно, сварили суп у себя в шалаше, на костре. А шалаш у нас замечательный. Стоял в самом центре на пригорке, и вывеска к дереву была прибита: «Дача № 13». Это, конечно, я придумала. Все очень смеялись.

А сейчас мы переехали в другое место, продвинулись вперед. Теперь живем в землянке. Тоже не плохо. Печка, нары, даже стол и полочка есть. Ну, конечно, без букета ландышей не обошлось, а отсюда уют и запах. Красота!

Красота-то красота, а в часть мне очень хочется скорее попасть. Вот я каждый день хожу, прошусь, чтобы выписали, а они все держат. Я с ними уже и ругаюсь, и ласково — ничего не помогает. Ну, просто беда, да и только. Ну, ничего, скоро выберусь.

Надо кончать, а то тут все в ужас пришли от такою длинного письма. Говорят, никто читать не будет, а я сказала: «Чем длиннее, тем лучше». Не правда ли. Я ведь знаю, что правда.

Ну, все-таки кончаю. Целую и обнимаю всех вас оптом и в розницу много-много раз.

Напишите, как Милочка растет, как проказничает. Ну, желаю всего самого, самого лучшего.

Ваша Н а т а ш а.

Милая моя тетушка, родная Надюшка!

Сегодня получила от тебя письмо и спешу на него ответить. Я жива, здорова, бодра и весела, как всегда. Снова у себя в батальоне, где встретили меня тепло и радостно. Только одно удручает: никуда меня наш комбат не пускает и винтовки не дает. Говорит: «Пока рана совсем не зарастет, я вас никуда не пущу. А будете возражать, отправлю опять в медсанбат и скажу, чтобы раньше срока не выписывали». Слышишь, как громко! Ну, это, конечно, шутки. В первом же бою я буду опять на своем месте.

Правда, за бой 20 мая я получила самый строгий выговор от комбата. Он перед боем указал мне точку, из которой я должна стрелять, а я посмотрела — оттуда ничего не видно, и со своим учеником Борисом Б. выдвинулась вперед. Смотрю, уже наши танки пошли на деревню, за ними штурмующая группа. Ну, я вижу, что мне больше дела будет в деревне и туда (как раз группа наших автоматчиков во главе замкомбата двигалась туда). Ну, прямо за штурмующей группой влетели мы в деревню. Там же удалось подстрелить пять фашистских автоматчиков. А потом меня позвал комбат. Ну, а дальше комбат так рассказывает: «Вы у нее спросите, что она только там ни делала?.. На немецкий танк лазила, прикладом по нему стучала, раненая раненых перевязывала, и спрашивается — для чего? Ведь это не ее снайперское дело. А результат? Вышел из строя нужный человек». Ну, он уж очень преувеличивает. Просто меня, замкомбата и комиссара ранило одной миной, когда мы собирались двигаться вперед. Раненого комиссара я отправила со связным, а сама осталась одна с замкомбата в каменном доме. Тащить я его не могла, так как ранена была в обе руки и обе ноги. Причем левая рука сразу повисла, как плеть, и ни туда и ни сюда. Но правая действовала, а поэтому я ему немножко помогла на месте. Я никогда не забуду этих минут, проведенных с глазу на глаз с умирающим (он умер очень скоро, даже вынести его не успели).

Все время он кричал: «Наташа, Наташа, я умираю!». Я затащила его в комнату каменного дома, положила под голову шапку. «Мне душно, Наташа, сними с груди камень». Я расстегнула ему воротник шинели, распустила пояс. «Теперь лучше мне. Возьми меня за руку, Наташа, за правую руку, я сейчас умру…». Он помолчал минуту. Я стряхнула с лица его пыль и копоть. «Ты передай всем, что я умер, как настоящий москвич-большевик. Отомсти за нас, Наташа. Поцелуй меня». Поцеловала я его, и он замолчал и больше не говорил ни слова до тех пор, пока не пришел адъютант комбата и не отправил меня на перевязку.

Я сама дошла до медпункта, а уже оттуда отправили на лошади, а потом на машине. Хотели меня из медсанбата направить в полевой госпиталь, да я не поехала, потому что это значит, почти наверняка, что загонят в тыл, а потом в свою часть вряд ли попадешь. Поэтому и лечилась я в роте выздоравливающих, а оттуда выписалась досрочно. Ранки мои, несмотря на то, что кровь у меня третьей группы, заживали на редкость хорошо, без единого нагноения, что при осколочных ранениях бывает очень редко. Сейчас чувствую себя очень хорошо. Рука левая работает почти нормально, только значительно слабее правой. Ну, это скоро пройдет.

Сегодня на нас заполняли характеристики для получения снайперского значка. Так что скоро получим. Ну, пока всего хорошего. Спасибо за хорошую помощь в тылу! Постараемся не подкачать на фронте.

Целую и обнимаю тебя, моя любимая тетушка. Поцелуй за меня всех обезьянок и бабусеньку с Толиком.

Твоя Н а т а ш а.

Маме про ранение не пишите, а то она и так беспокоится.

Мамусенька, родная моя!

Не сердись ты на свою дочурку за то, что она редко пишет. Ведь недаром даже Лебедев-Кумач вместо письма пишет:

Припев я немного изменила, а все остальное так.

Мамульчик ты мой миленький! Не беспокойся обо мне. Все хорошо. Настроение отличное. Здоровье тоже.

Теперь уже скоро им конец. Мы вернемся домой с победой, и я снова крепко обниму и расцелую мою любимую мамочку.

Будь здорова и бодра. Целую крепко.

Н а т а.

Привет от Машеньки, она у меня совсем молодец. Ее ученик убил уже 14 фрицев. Вот это да!

Милая, родная моя мамусенька!

Сегодня получила от тебя письмо. Такое милое, нежное, родное письмишко. Как хорошо и легко на душе становится от каждой строчки! Любимая моя матя, живем мы с Машенькой по-прежнему хорошо. Все время вместе. Живем в землянке, топим печурку, вспоминаем про всех вас, родных, близких, ходим на охоту за фрицами и за черникой (когда выберется свободное время). Последний раз мы с Машенькой ходили на охоту на рубеж, который от нас находится за 10 километров. Вышли мы с ней из нашей земляночки на горке, из так называемого «березового домика» (вся внутренность в землянке была выложена беленькими стволами березки), вышли часов в 11 вечера, уже темнело. Идти нужно было через большой лес и поле ржи, а нас только двое. Мы с ней вооружились, как большие: винтовки, гранаты за поясом, а у меня даже револьвер «ТТ» (это мне один политрук дал на время охоты), и отправились. Ночь темная-темная. Все тропинки такие кажутся незнакомые… Встали мы с ней посреди поля. Кругом рожь выше головы, ничего не видно. Я говорю — направо, а Маша — налево. Спорили-спорили, решили немного вернуться. Идем, тропинка вроде знакомая, свернули и, оказалось, правильно. А то мы уже, было, решили, что зашли к фрицам. Вот бы был номер! Но нам везет. На охоте были два дня. За два дня вдвоем с Машенькой сбили 11 фрицев. Пришли домой поздно ночью. У Машеньки температура 39,4°. Я всю ночь не спала. На утро вызвала доктора — воспаление легких! Вот так и поохотились. Ну, ничего. Болезнь удалось скоро прервать сульфидином.

На третий день температура уже нормальная. Зато у меня 38°, и правая щека, как кулак, раздулась: флюс. Вот беда! Все не как у людей. Ну, а теперь снова все в порядке. Снайперята живы, здоровы и веселы. На днях был большой бой. Мы в нем не участвовали по приказу военкома полка. Нас берегут до поры до времени. Вообще это скучно, но, может быть, к лучшему. Моя замечательная Машенька шлет тебе привет и крепко целует. Для меня большое счастье, что она везде со мной. Посылаю тебе нашу фотографию. Мы только собрались идти, я пилотку поправляла, а нас и запечатлели. Посылаем и надеемся, что она до тебя дойдет. Ну, мамулька, до свидания. Целуем тебя крепко, крепко и обнимаем нежно.

Твои снайперята М а ш а и Н а т а ш а.

Милая моя мамусенька!

Сегодня получила твое письмо с моей довоенной фотографией. Ты права, мне очень приятно смотреть на нее: я то и дело ее достаю из кармана гимнастерки. У меня уже нет ни одной своей фотографии, все куда-то исчезли. Да! А ты получила мою фотографию, где мы с Машенькой сняты?

Мы совершили большой переход, примерно 115 километров, и теперь наступаем в другом месте и с другой армией. Место здесь очень болотистое, грязь везде по колено. Ну, ничего, мы и здесь повоюем. Ты Машеньке напиши, чтобы она зря не нарывалась, а то с ней никакого сладу нет. Я после ранения стала много осторожней. А насчет денег ты мне не говори. Раз у вас есть чего покупать, да еще такие вкусные вещи, то пусть лучше будут у тебя деньги, а не у меня, они мне понадобятся только после войны: платьице хорошее купить! А пока целую и обнимаю крепко.

Твоя Н а т у с я.