Весь спектр любви

Глава 9 «Новый навык»

Судьба была ко мне благосклонна — в девять пришло смс.

«Не смогу сегодня, дела в университете. Напишу завтра. Какой у тебя график?»

Он приказывал, ставил в известность, уведомлял, не спрашивал, не интересовался моим желанием.

Я брела домой абсолютно разбитая. День высосал из меня остатки жизненных сил.

У всех Это так происходит…?

Оля говорила, что Вова часто приходил к ней на работу с цветами и долго мялся у порога. На свидание пригласил только спустя месяц знакомства.

А тут… Я…

Он меня пугает. Правда. Не пойму почему. Ведь он не сделал ничего предосудительного. Он симпатичный. Похоже, весьма и весьма умный. Но вот только…

Надо собраться, дать себе пинка и сказать «нет». Как угодно, изобретая, придумывая, и, может быть даже, сказав неправду.

А вдруг он не поверит? Или уличит? Или…

Я кружила по кварталу, внутренняя дрожь не отпускала, и не позволяла сосредоточиться, заставляла видеть мир каким-то искаженным, совсем незнакомым. Даже путь домой.

Новую куртку от холодного питерского дождя можно было выжимать. Рукава так точно. Пальцы не слушались от холода, будто задеревенели, и тяжелая связка ключей выпадала и плюхалась с громким «шмяк» на каменные полы.

— Танюшь, — послышалось сзади. — Что случилось?

По лестнице поднималась Галина Тимофеевна с похоже весьма приличной по весу сумкой в руках.

— Все… все нормально.

Обычно люди задают вопрос, совсем не ожидая (или не надеясь), что такие как я, могут вывалить на них все свои проблемы, если они, конечно, не твои близкие. Я уверена, совсем не хочет слушать мою исповедь и председатель квартиры.

— Ага. Я прямо вижу, как все хорошо.

Галина Тимофеевна вздохнула, подняла ключи и вставила их в замочную скважину, а когда дверь открылась, шагнула в темную прихожую и щелкнула выключателем.

Мы обе замерли, удивленно взирая на совсем непривычный, но такой знакомый коридор. Он был весь залит теплым светом нескольких ламп, сделанных точно, как в лофте, только спрятавшихся, как важные свидетели, или, наоборот, опасные заключённые, за металлической решеткой в форме шарика.

— Какая красота, — всплеснула руками председатель квартиры, да так, что даже тяжелая сумка не помешала. — Ох, молодец Олежка. Ну пусть за свет больше будет чутка, зато видно то как все хорошо.

— Как же он смог? — удивилась я. — У него растяжение связок правой и порез на левой руке.

— Скрутить два провода я в любом состоянии в состоянии, — послышалось от двери кухни.

И показалось мне, что в этом заявлении сквозила насмешка мне адресованная.

Да, наверное, для человека, который умеет делать такое, мои потуги починить окно скотчем выглядели смешно.

— Батюшки мои, — в этот раз тяжелая сумка все-таки на пол шмякнулась, выпав из ослабевшей руки Галины Тимофеевны.

Я тоже повернулась, следуя за ее взглядом, и открыла рот от изумления.

Облокотившись на стену, в проходе, ведущем на кухню стоял… Олег, или совсем не Олег. Вместо неопрятной шевелюры и торчавшей в разные стороны бороды, достигавшей самой груди, перед нами предстал симпатичный мужчина, гладко выбритый и со стрижкой средней длины. Под ужасным волосяным покровом скрывался вполне себе волевой подбородок и, что поразительно, ямочки на щеках, когда он улыбался. И я только сейчас осознала, что он для меня был с этой бородой, несмотря на то, что Галина Тимофеевна озвучила мне его возраст, взрослым уже пятидесятилетним мужчиной, а в действительно оказался почти моим ровесником

Волосы у него необычного золотисто-пепельного цвета, и совсем не выглядели теперь, как поседевшие. А может это все из-за света.

— Какой красавец! Маша в обморок упадет, — покачала головой председатель квартиры. — Не знала, что у нас такой бриллиант под боком живет. Но чувствую, неспроста такие перемены…

— Мать приезжает, — улыбнулся Олег. — Она меня с бородой если и видела, то не с такой.

— И правильно, нечего маму пугать, — подбоченилась Галина Тимофеевна.

— Давайте помогу, — мужчина шагнул к большой сумке, но был отогнан возмущенными воплями председательницы.

— Руки береги, не немощная еще. За такую красоту наварю тебе борща, — подхватив огромный баул, женщина поспешила на кухню. Про меня она благополучно забыла.

Я же тихонько поставила обувь на полку и прошла в свою комнату.

— Тань, а у меня действительно голос какой-то ни такой?

— Скрипит, как несмазанная дверь.

— Нравится мне твои определения, — он почесал ладонью подбородок. — Скрипит не дверь, а фурнитура. Петли. — усмехнулся. А потом серьезно. — Поможешь?

— Конечно, — кивнула я. — Только пить алкоголь нельзя. Если не перестать, толку будет ноль. Справишься?

Он промолчал, но кивнул.

— Хорошо, я завтра принесу все, что надо.

— Скажешь, что там по деньгам?

— Олег, ты мне и так помог и уже не раз, какие могут быть деньги?

— Так не пойдет, — покачал головой мужчина.

— Хорошо, заплатишь? Если увидишь результат. Точнее услышишь.

Он усмехнулся. У него оказались красивые губы, нижняя чуть полнее верхней. Сегодня просто день удивительных открытий. Только первое меня напугало, а это порадовало.

— А совсем обнаглеть можно?

— В каком смысле? — я не понимающе похлопала глазами.

— Я видел у тебя книги есть, а у меня все закончилось. Может, сдашь в аренду?

— А да… Пожалуйста. У меня правда в основном фэнтези, — я распахнула наконец-то дверь в свою комнату. — Проходи, выбирай. К сожалению, иметь много книг и по деньгам, и по месту накладно, но самые любимые я все-таки купила на бумаге.

— Жюль Верн?

— А да, это моя любимая.

Он бережно взял книгу в руки.

— В детстве любил его читать, классе в пятом-шестом. Он умел раздвинуть крохотный мир до огромного и показать, что даже этот огромный совсем не так огромен, как казалось.

Я повесила куртку на крючок у входа, открыла узкий шкаф, и пока снимала и укладывала кофту и шарф, поймала себя на том, что рассматриваю нового Олега. Будто в первый раз. В желтоватом свете лампы волосы поблёскивали золотом, плечи широкие, пусть и слегка сутулится, но очевидно, ему приходится заниматься физическим трудом, под распахнутой сейчас рубашкой скрывалась узкая талия. На самом деле он был худощав чуть больше, чем надо, а за счет роста выглядел вообще настоящей жердью. Плечи — это единственное, что спасало.

Природа щедро одарила его здоровьем, ведь несмотря на образ жизни, имелся отличный цвет лица без одутловатости, красноты и кругов под глазами, может бледноватый, но исключительно потому, что он больше напоминал йети, чем мужчину до сегодняшнего дня. Пока что организм справлялся. Пока… Мне вдруг стало безумно горько от того, что он все это потеряет, если не прекратит.

Блин, шарф мокрый…

— Вот эту можно взять? Я быстро читаю и буду предельно аккуратен.

— Точно? А вдруг окно опять откроется?

— Ты сейчас сыронизировала?

Он пристально на меня посмотрел.

— Кажется да, — подумав, решила я.

— Точно? — он приподнял бровь и стал похож на молодых людей из американских фильмов про чирлидеров и регби.

Я кивнула.

— Что ж, обещаю, пока беру у тебя книги и лечусь…

— А что ты предпочитаешь читать? — это вырвалось совершенно неожиданно.

Он, уже направившийся к выходу, пригнувшись, чтобы не удариться головой о низковатый для его роста потолок второго яруса, у самой двери остановился и обернулся, напоминая вопросительный знак. — Вкусы разнятся, но в основном фэнтези, фантастику.

Олег изучал меня долго, а потом резко тряхнув головой, исчез в дверном проеме в коридоре.

— О, привет! — послышался через мгновение голос Марии.

— Привет.

— Ничего себе перемены! Просто обалдеть! Как тебе идет без бороды!

— Ну уж наговоришь!

— Точно тебе говорю! Круто!

— Мать приедет в конце недели. Вот… О кстати…

Послышались шаги и хлопок дверью. А через полминуты в мою дверь постучались и сразу же открыли, отчего я, стоявшая к ней почти вплотную и бессовестно вслушивающаяся в разговор, оказалась лицом в собственном пледе. Отскочила от него как мячик от стенки и едва не упала.

— Ой, прости пожалуйста, — послышался голос Олега.

— Все нормально,

— Возвращаю. В целости, — он широко улыбнулся.

— Верю.

Дверь за ним наконец-то щелкнула, отгородив меня от Олега и от ожидавшей его наверняка Маши. Надо отдать должное звукоизоляции, тут она была совсем даже ничего.

Плед надо выстирать…

Только я почему-то свернула его и отнесла наверх, положив в нижний ящик невысокого шкафчика.

Вся эта канитель, как ни странно, слегка притупила ощущения от сегодняшнего дня. Евгений стал обращаться призраком, мое сознание всячески пыталось от него избавиться, и у него неплохо получалось.

Я приняла душ, приготовила ужин и уселась смотреть сериал, который меня очень увлек, заняв руки бисером и отложив телефон подальше.

Но, как показало время, это не помогло.

Телефон сначала зазвонил, но вызывавший быстро скинул звонок, и спустя минут пять с того же незнакомого мне номера пришло смс.

«Здравствуйте, Татьяна, это Лиза, дочь Татьяны Стручковой. Мне очень надо с вами встретиться. Когда вам будет удобно?»

Дочь Татьяны Петровны?

Я удивленно отложила телефон и подошла к окну, там внизу, под фонарем, готовая увидеть фигуру женщины.

Откуда у нее мой номер? Да и она ли это вообще?

Воспоминания той страшной ночи в квартире окатили, как из ведра ледяной водой. Я не боюсь крови, но в тот момент мне было страшно и неприятно, до такой степени, что, когда я оказалась-таки в своей комнате, захотелось содрать кожу с ладоней или руки себе отрубить.

А ведь тот, кто это сделал, и чей голос звучал сейчас в моем сознании, так и не был пойман. И мужчина в куртке, это ведь он? Или не он? Голос и облик могли принадлежать разным людям.

Умение, оттачиваемое два десятка сознательных лет, дало свои плоды, и урожай был весьма хорошим, но порой происходил сбой, и все, что ты пытаешься замять, держать от себя на расстоянии в эмоциональном плане, обрушивается подобно лавине.

Хочешь жить, смотри на мир чуть прищуренными глазами, мне бабушка так всегда говорила. И была права. Все смешалось и в полную силу ударило по мне. Этот рассказ Татьяны Петровны о дочери… Он был печален со всех сторон. Я это чувствовала. Ведь сама старушка так и умерла непонятой и одинокой. А ее дочь… Это было, пожалуй, самое плохое во всей этой истории. Ведь она, по ее словам, жила ради дочери.

А может быть Татьяна Петровна обманывала саму себя, говоря, что все делала для нее, но на самом деле непониманием губила их отношения, а может быть сама дочь не смогла объяснить матери ситуацию.

Люди с РАС во многом более просты в общении, стараясь проговаривать, уточнять. Хотя многие потому считают нас утомительными тупицами. Для нас же это норма, и те, кто нас любит, не считают зазорным разжевать и класть в рот, боясь, что мы своим непониманием, навредим сами себе, а в иной ситуации еще и оттолкнув собеседника. В нашей семье мы много говорили. Мама часто поет. Говорит, объясняет. А я слушала и старалась задавать максимальное количество вопросов. И она мне это позволяла. И позволяет до сих пор.

Что же они не договорили друг другу с матерью?

И что хочет от меня ее дочь?

А если это не она?

«Вероника Витальевна, простите, что поздно. Хотела спросить, а не в курсе ли вы ситуации с делом Стручковой? Мне написала женщина. Представилась ее дочерью. И захотела встретиться.»

Сообщение доставлено…

Ждать пришлось недолго, и как психолог, Вероника Витальевна знала свою работу.

«Да, ее дочь прилетела вчера. Я доложу начальству, что следователь неправомерно раздает информацию из дела. Не советую вам встречаться с ней. Она находится в стрессовом состоянии»

«Поняла. Спасибо»

Когда я отложила телефон, по щекам бежали слезы. Теперь, когда пробило брешь в той эмоциональной отрешенности, в которой я пребывала, удержаться было уже невозможно. И услужливая, очень хорошая память вдруг воспроизвела все, что казалось даже не собиралась запоминать. Печальные глаза с тонкими морщинками по векам. Седые пряди из-под беретика. То ли еще от природы, то ли от влажности они стремились завиться в колечки, но у них, как и у хозяйки уже не хватало сил.

Она осталась совсем одна. Жаль, что тому было виной то ли ее упрямство и гордость, то ли обида дочери.

И, как итог… Здесь, в тепле и уюте своего убежища, мне стало вдруг совсем не по себе. И снять стресс, оставить его грустное темное облако, мне захотелось совсем в другом месте. Чтобы оно тут не прижилось…

Оделась я быстро. Да, время почти двенадцать, но я живу в городе, который не спит. И по улицам даже из окна видно гуляющих людей.

— Тань, ты куда?

Олег, оказывается, сидел на кухне с моей книгой и огромной кружкой чего-то, может быть когда-то и горячего, но теперь уже давно остывшего и растерявшего весь запах.

— Мне надо… погулять.

— Что-то случилось?

Я посмотрела на него. Пусть и на мгновение, но на его лице, теперь открытом мне, показалось, есть намек на беспокойство. По крайней мере мама всегда так пристально на меня смотрела, когда волновалась. Но он-то почему? Я ему никто.

— И да, и нет. Надо сбросить… напряжение.

Я застегнула сапоги.

— Могу с тобой пойти, хочешь?

Я удивленно замерла.

— Там холодно, и я буду молчать.

— Гулять перед сном полезно.

Его сборы заняли в разы меньше времени. Он накинул куртку, выключил свет на кухне и втиснул ноги в большие мужские полуботинки.

— А шарф?

— Э… — он приподнял бровь.

— Если лечить горло, то и застужаться не стоит.

— И так сойдет.

— Нет.

— Чувствую себя, как в садике.

— И правильно. Мама наверняка заставляла.

— Ну у нас знаешь ли с температурой за минус сорок без шарфа тяжковато. А тут… Хотя я и там…

— У тебя нет шарфа?

— Неа, — он развел руками.

— Я сейчас.

У на полочке лежал шарф, который я купила на день рождения Вове, что ж куплю еще.

— Вот.

— Он новый с биркой.

— Это был подарок для мужа сестры.

— Так пусть им и останется.

— Сейчас он тебе нужнее.

По лестнице мы спускались молча, но когда дверь парадной открылась, и я вышла на улицу, то не могла сдержать удивленного вздоха, больше даже похожего на восхищение.

Полное безветрие, тонкие легкие снежинки кружились и мягко падали на асфальт, и не таяли. Небо пусть и затянуто тучами, но они не прижимали к земле своей тяжестью, а, наоборот, казались пушистым одеялом. Под ним было уютно, как и знакомый желтоватый свет фонарей — как та лампочка в коридоре, на смену которой пришла семья решетчатых плафонов со светодиодным наполнителем. А в таком свете падающий снег казался по настоящему сказочным. Как и в детских воспоминаниях.

Я глубоко вздохнула.

Мы пошли по набережной, в сторону Казанского собора.

Мой нечаянный спутник молчал. На самом деле ему было тяжело идти рядом со мной, приходилось делать шаг и замирать, пока я буду догонять и так каждый раз. Но Олег не жаловался. А я погрузилась в мир, в котором была удивительная защищенность и покой. Я оставила все воспоминания в комнате, чуть приоткрыв окно, чтобы холод выстудил их, оставил лишь скелеты, которые поддаются логике. Надеюсь, что вместе с зимней прохладой уйдет и их острота, как запах от сильно надушившегося человека.

— А у вас, и правда, в Магадане так холодно?

— На самом деле то, что здесь ощущается как минус десять, у нас минус пятьдесят. Там не так влажно, точнее даже очень сухо. И мало ветра. При сильных морозах в воздухе беловатая дымка. И дым из труб всегда почти вертикально, как по линейке.

— Ты скучаешь по дому?

— По какому? У меня их было несколько. Здесь тоже дом… своего рода.

Фары проезжавших мимо автомобилей рисовали на стенах старых особняков смешные тени. Они двигались, перетекали из одного в другое, преобразовывались в зависимости от угла, под которым падал свет.

Он долго молчал, а потом…

— Остаются воспоминания. Там зима пахнет настоящим снегом, дымом с котельной, смазкой для лыж. Жареной картошкой. Других продуктов, ну кроме разве консервов, было сложно достать. Нам по крайней мере. От областного центра мы жили в трехстах километрах. Спасались только своими огородами. Представь. Поселок на десять тысяч жителей. А вокруг на сотни километров леса, сопки, медведи, ягоды и грибы, за которым летали на вертолетах. Там Колыма, ледяная даже в самый жаркий летний месяц. Мошка. Так что без сетки никуда, а с сеткой перед глазами пелена неделю. Там снег по грудь. Там можно спрыгнуть в сугроб с пятого этажа и даже синяка не заполучить.

— А почему тогда ты здесь?

— Потому что там нет будущего. Это всего лишь воспоминания. Я никогда бы не хотел туда вернуться.

— Это заставляет тебя прикладываться к бутылке?

— Ты вроде бы сказала, что будешь молчать.

— Прости.

Снег переливался в свете фонарей. Девушка, шедшая параллельно с нам с другой стороны канала, принялась ловить ртом белые льдинки, летевшие с неба.

— Если бы поселок не умирал, и если бы… а хотя, по чести сказать, многие из тех, кто… В общем, многие уехали. Только не для меня, не для матери с братом там не было уже места. И не только потому что… — он кинул на меня быстрый взгляд, — не важно.

— Галина Тимофеевна рассказала мне о том, что с тобой случилось.

— Что конкретно? — он резко остановился и отвернулся от меня к скованным тончайшим ледком водам канала.

— Про ребенка.

— Ясно.

Площадь перед Казанским собором не пустовала, тут бродили редкие туристы, и парочки, небольшие компании молодежи, попадались и гулявшие под ручку люди. Они шли чуть склонившись друг к другу, будто согреваясь от тепла спутника. Одни молчали, другие перешёптывались. Вот и подумаешь, везунчики! Им повезло найти друг друга и адски трудиться, чтобы это найденное удержать. А на самом то деле у них хватило ума не делать и не сделать глупость. Как у моего отца. Как у Татьяны Петровны и ее дочери.

— У тебя не было такого, чтобы тебя считали отсталой?

Олег, молчавший минут двадцать точно, задал этот вопрос неожиданно в наступившем благодаря светофорам затишье, но прозвучал вопрос как-то глухо, и будто не мне, а себе он его задал.

— В первом классе. Пока мама не поговорила с учителем на весьма повышенных тонах. Потому что последняя всегда смотрела на меня широко открытыми глазами и говорила громко и четко, разделяя слова и повторяя по несколько раз, или пытаясь еще более простыми фразами описать ситуацию, считая, что я, видимо, и глухая, и плохо вижу, и крайне туго соображаю.

— Она вняла?

— Да, но не после разговора с мамой, которую посчитала просто мамой.

— А когда?

— Когда я написала химические формулы всех надетых на неё украшений.

— В первом классе?

— Ничего особенно сложного в формулах серебра, лазурита нет. Я люблю химию. Эта наука может объяснить многое.

С одной из лавочек, мимо которых мы шли в сторону Невы, послышался смех. Неоновые вывиски над кафешками перемигивались. Меняли цвет. Оттуда слышалась музыка.

— Когда это произошло, я столкнулся с тем, что люди, которых я знал с самого рождения, с кем вместе рос, они говорили со мной, как твоя учительница в первом классе.

— Как это?

— Они решили, что раз мой брат слабоумен, то и я таков, они просто этого благосклонно не замечали, а теперь… испытывали лишь жалость, которая скорее брезгливость.

— Какая глупость, — я пораженно остановилась и смотрела на него, а он куда-то вверх, где слился с небом шпиль адмиралтейства.

— Они все жалели. Понимаешь?

— И продолжают.

— И продолжают… Ты права.

— Но за что жалеть здорового умного человека, ставшего жертвой обстоятельств? Ну и любящего жалеть себя.

Это было странно, такого не было… очень давно… никогда. Да, никогда! Я взяла большую ладонь Олега в свои ладони и крепко сжала, несмотря на холод, она была теплой. Его пальцы в ответ сжали мои.

— А потом ты где жил?

— В Магадане, — мы пошли дальше. — Он похож на Питер чем-то. Его даже строили архитекторы по образу и подобию. Там тоже есть море. Там тоже ветра. Потом в Москве, но хватило меня только на полгода.

— Мне тоже там не понравилось.

— Ты бывала в столице?

— Я много где была в границах страны. Даже на Алтае и на Байкале.

— Удивлен, — голову он не поворачивал, но его большой палец, гладивший мою ладонь, замирал, если его владелец имел ко мне вопросы.

— Моя мать — заядлая туристка. На люкс нам денег, конечно, не хватало, но для меня роскошью стали впечатления. Мама считала, что это должно мне помогать. И она права.

— Путешествия помогают?

— Наверное. Не всем.

— А за границей была?

— Мало. Только в Болгарии. В Украине. Это сейчас заграница, тогда она еще таковой не была.

— И где тебе понравилось больше?

— На Кавказе.

— Удивила.

— Там у меня мечта появилась, иметь дом недалеко от моря. Среди высоких кипарисов и магнолий.

— Хорошая мечта.

Нева не замерзла и гнала воды к заливу. Она веяла холодом и силой. Неумолимой, неконтролируемой. Только сейчас, несмотря на бешеную гонку вод и мелькание огней на покрытой рябью волн поверхности, не скованной льдом, мне было удивительно спокойно. Иной раз эта хаотичность могла сломить, заставив бежать, но сейчас мозг вполне спокойно, даже радостно пытался найти порядок в хаосе.

Правой ладони было тепло. Она уютно устроилась в ладони Олега. И мне совсем не хотелось, чтобы это чувство пропало. Я и не знала, как это держать за руку того, кто тебе нравится.